Андрей Валентинов 
Печать на сердце твоем

Ория – 3

Авторский текст http://lib.aldebaran.ru
«Печать на сердце твоем»: Эксмо; Москва; 2005
ISBN 5-699-13103-5
Аннотация

Згур был сыном героя, погибшего за свободу родного Края. А сыну героя не положено сомневаться, когда родина отдает приказ. И если должна погибнуть некрасивая носатая девушка, то что за беда? Ведь она – дочь предателя!
Историко-мифологическая фантазия Андрея Валентинова является косвенным продолжением первых двух частей цикла «Ория». Иные герои, иные времена, но люди остаются людьми, любовь – любовью, предательство – предательством. Хорошо ли, когда на сердце – печать, когда тебя не трогает чужое горе, когда родная земля уже не манит, а чужая вполне может сойти за свою? Можно ли выполнить приказ, пожертвовав не жизнью – совестью? И когда рука тянется к короне, не поздно ли еще проснуться? Ведь на сердце твоем – печать!

Андрей Валентинов
Печать на сердце твоем

Пролог

Мертвые молчали, раненых унесли, а у живых не оставалось сил для разговоров. Где-то вдали слышались крики, ржание обезумевших лошадей, но здесь, над Четырьмя Полями, над истоптанным в черную грязь снегом, повисло молчание. К ночи ветер разорвал серую пелену туч, и над живыми и мертвыми робко проступили неяркие звезды. Вместе с тишиной вернулся холод, и живые впервые за весь бесконечный день и столь же бесконечный вечер ощутили ледяное дыхание ночи – Ночи Солнцеворота. Зима поворачивала на мороз, и те, кто еще оставался жив, застегивали полушубки и заворачивались в пропитанные потом плащи.
Их было двадцать два – живых и не раненых, оставшихся там же, где они стояли весь день. Рядом лежали их друзья – мертвые, уже начавшие коченеть, но уцелевшие не смотрели на них. Еще придет час вспомнить, оплакать, выпить горького вина на тризне – но сейчас живые радовались жизни, и это чувство было сильнее всего – и скорби, и даже гордости от одержанной победы – первой для тех, кто уцелел, и последней – для всех остальных.
Конское ржание послышалось ближе, темноту рассек неровный свет факелов, и те, что стояли среди черной грязи, начали поспешно равнять строй. Простучали копыта, из темноты, словно из холодного зимнего моря, вынырнули черные силуэты. Короткая команда, и десяток всадников уже спешивался, направляясь к отряду. Порыв ветра развернул тяжелое полотнище, и неяркий свет факелов вызолотил огромного орла, распластавшего крылья по алому аксамиту тяжелого Стяга.
– Кей! – прошелестело в темноте. В первый миг те, кто был жив, растерялись, но вот прозвучало негромкое: «Шикуйсь! Стронко!» – и строй застыл, словно на смотре: ноги на ширине плеч, щит – в левой руке, в правой – древко копья. Копья, впрочем, оставались далеко не у всех, как и щиты, и даже шлемы. Факелоносцы приблизились, пламя осветило молодые лица, белокурые, слипшиеся от пота и крови, пряди волос – и раскрытые волчьи пасти на медных бляхах, пришитых на левом плече коротких серых плащей.
Тот, кто ехал под Стягом, медленно слез с коня и, чуть сутулясь, шагнул вперед. Кею не исполнилось и двадцати, но издали ему можно было дать все сорок. Он шагал неспешно, грузно, словно на его широких плечах уже много часов лежала неподъемная тяжесть. Впрочем, так и было – этим утром Кей Велегост, младший сын Светлого Кея Войчемира, начал свою первую битву, которая тянулась до самой ночи – долгой Ночи Солнцеворота.
Все так же неторопливо Кей снял шлем, провел рукой по коротко стриженным темным волосам и негромко бросил: «Старшего!» Он не стал звать сотника, поскольку знал – того уже нет в живых, как нет в живых полусотников, десятников – и еще очень многих, что лежали тут же, в черной грязи, но уже не могли стать в строй и ответить. Сто пятнадцать человек – усиленная сотня – с полудня сдерживали удар Меховых Личин, направленный в самый центр Кеева войска. Сотня выстояла, и теперь двадцать два уцелевших выравнивали строй.
Белокурые парни нерешительно переглянулись, но вот вперед шагнул один – тот, кто скомандовал «Шикуйсь!» Рука дернулась в приветственном жесте, каблуки коротких сапог ударили в грязь.
– Старший учебного десятка Згур, Вейско Края, третья сотня. Чолом, Кей!
– Чолом, сотник.
Парень, кажется, хотел возразить, но смолчал. Спорить не приходилось.
– Из Учельни Вейсковой? – рука в перчатке указала на бляху с оскаленной пастью.
– Да. Мы все – из Учельни, Кей. Добровольцы.
– Почему Велга послала вас, мальчишек?
Тот, кто стал сотником, на миг замешкался с ответом. Затем темные глаза блеснули:
– Мы вызвались сами, Кей. Вся сотня! Государыня сказала, что это нужно Краю.
– Вас осталось двадцать…
– Двадцать два! – поправил парень и тут же замолк, только сейчас сообразив, что означает это число.
– Двадцать два… – Кей устало вздохнул и еще больше ссутулился. – От войска – едва ли половина, а я… Я даже не ранен…
Тут свет упал на лицо говорившего, и молодой сотник едва не отшатнулся, хотя и раньше видел Кея. Но сейчас, в черных сумерках, изуродованные черты смотрелись особенно жутко. Сломанный в давние годы нос, разорванные и плохо сросшиеся губы, глубокие шрамы на щеках… Лицо походило на маску – жуткую маску, подобную той, что надевали на себя Меховые Личины, перед тем как с воем и визгом бросаться на врага. Неровный свет факелов сделал страшное еще более страшным. Казалось, непогребенный мертвец встал, чтобы провести ночной смотр.
– Спасибо, волотичи! – голос Кея окреп, налился тяжелым металлом. – Вам всем – живым и мертвым! Спасибо!
Мгновенье царила тишина, затем грянуло дружное: «Двейчи не вмирати!» – старый боевой клич волотичей, с которым они в давние годы шли в бой против Кеевых кметов. Но этот день и эта ночь объединили старых врагов.
– Давно в Вейске?
Кей подошел ближе, и стало заметно, насколько они похожи: одного роста, стройные, высокие, плечистые. Лишь лица разнились: красивое, тонкобровое, слегка скуластое – у волотича и – страшная маска у сполота.
– С двенадцати лет, Кей.
– Почему так рано?
Сотник ответил на сразу, затем красивые губы скривились невеселой усмешкой:
– Наши отцы не вернулись с войны, Кей. Кому-то надо защищать Край.
– Твой отец… тоже?
– Да. Он был ранен под Коростенем.
Кей медленно кивнул и повернулся, чтобы отойти к Стягу, но тут из темноты вновь послышался топот. Всадник на низкорослом огрском коне подскакал к самому Стягу, разбрызгивая жидкую грязь.
– Кей! Кей Велегост!
– Я здесь! Говори!
Широкие плечи распрямились, голос вновь стал громким и сильным. Битва не кончилась, и девятнадцатилетний парень со страшной маской вместо лица был готов нести неподъемный груз дальше.
– У табора… Наши не могут прорваться. Эти… Они словно упыри…
Изуродованные губы еле заметно дрогнули:
– Всех – туда! Всех! Легкораненых – тоже! Ворваться в табор – и резать!
– Разреши, Кей! – сотник нетерпеливо оглянулся, словно боясь опоздать. – За нами должок остался. Расплатимся!
– Хорошо! – рука в кожаной перчатке резко дернулась. – Ты – старший! Бери всех, кого встретишь – и к табору. Передай приказ – пленных не брать! Слышишь? Не брать! Никого!
– Но Кей… – послышался неуверенный голос кого-то из свиты. – Там женщины…
– Не брать! – голос сорвался до крика, но тут же стих, став хриплым и усталым. – Нас слишком мало. Эти дикарки просто перережут нас ночью, на первом привале. Делайте с ними что угодно, но только до утра…
– Но дети…
Кей вздохнул и вновь ссутулился, словно груз, лежавший на его плечах, стал в этот миг совсем неподъемным.
– Всех, кто выше тележной чеки. Всех! Остальных подберем… Все, хватит болтать! Сотник, действуй! Вперед!
Крик сдернул людей с места и бросил в ночь, туда, где заканчивалась великая битва на Четырех Полях, прозванная позже Битвой Солнцеворота. Велегост, младший сын Светлого, выиграл свою первую войну и стал Кеем Железное Сердце.

Часть первая. Дочь предателя.

Глава первая. Наемник.

Пиво оказалось отменным – темное, с резковатым пряным вкусом, но пить его было неудобно. Вместо привычной деревянной корчаги или братины на чисто выскобленном столе стоял тяжелый оловянный кубок, без ручки, зато с затейливым орнаментом по бокам. Згур еле заметно пожал плечами и осторожно поднес кубок к губам. Что поделаешь? Валин! Здесь, в улебской земле, все не так. Пиво подают в оловянных кубках, дома строят каменные, в два, а то и в три этажа, а ножи носят почему-то за спиной. Во всяком случае у парней, облюбовавших дальний угол харчевни, было именно так. Парней оказалось шестеро, ножи, да и рожи были самые разбойничьи, и поддали валинцы изрядно, видать не только пиво пили.
Впрочем, компания в углу была сама по себе, никому не мешая, и Згур мог спокойно знакомиться со здешним пивом, незаметно оглядывая присутствующих. Итак, в углу шестеро мордатых с ножами, поближе – селяне в вышитых рубахах – этих даже в улебской земле не спутаешь. Чуть левее – пожилые горожане, уже не в рубахах, а в кафтанах, то ли торговцы, то ли мастера, из тех, что побогаче. А еще левее, в другом углу, явно иноземцы – длинноусые, с саблями на шитых серебром поясах. Эти денег не жалеют, даже велели принести полдюжины свечей вместо чадящих лучин. Згур уже успел разобраться – лехиты, хвастливые и буйные соседи с заката. Четыре года назад войско улебов наглядно объяснило усачам, почему не надо бросать латную конницу на строй стрелков с гочтаками. Объяснение вышло, говорят, очень убедительным. Ивор сын Ивора оказался прекрасным полководцем.
Впрочем, сейчас в земле улебской был мир, и в харчевне тоже мир, хотя драки случались здесь частенько. Згур бывал здесь уже неделю, каждый вечер, и два раза пришлось слегка размяться. Дрались, впрочем, без особой злобы и даже лежачих не били. В последний раз потасовка кончилась совместным распитием все того же пива. В общем, место было пристойным, хотя Згуру оно нравилось не только этим.
Хозяйка – полнотелая молодка лет тридцати – как-то неожиданно оказалась рядом и, улыбнувшись, кивнула на кубок. Згур улыбнулся в ответ, но покачал головой – пил он мало, и оловянный кубок нужен был ему больше, как предлог, дабы оставаться за этим столом подольше. Молодка вновь улыбнулась и провела языком по пухлым губам, еле заметно подмигнув. Згур вздохнул и отвернулся. Хозяйка удостаивала его вниманием уже третий вечер подряд, и после последней драки тот, с кем довелось сцепиться, а после – выпить, даже удивился: «Да ты че, волотич, слепой, да?»
Згур слепым не был, да и этакую молодку смог почуять даже слепой за десять шагов, но не за тем он сюда пришел. Ему хватило и прошлой ночи…
Згур поморщился и глотнул пива, даже не почувствовав вкуса. К той женщине, имени которой он не знал, он пришел в темноте, когда узкие валинские улицы уже опустели, а за закрытыми слюдой окнами домов гасли огни. Точнее, пришел не к ней. Та, с которой его свели, была слишком осторожна, чтобы пускать заброду-волотича в дом. Какой-то чердак – или второй этаж, в Валине не поймешь – маленькая комнатушка, низкие табуретки, коврик на полу. Женщина стояла у окна, но когда Згур вошел, поспешно отвернулась, чтобы бледный сумеречный свет не падал на лицо.
Да, она была очень осторожна – и недаром. Разговор мог стоить ей головы. На поясе у Згура висел тяжелый кошель с серебром, но после первых же слов – уклончивых, неуверенных, он вдруг сообразил, что правды ему могут не сказать. Он уйдет, исчезнет, а женщине жить здесь, рядом с теми, кого она предавала. И тогда он, вспомнив советы наставника, начал говорить о пустяках, шутить, болтать какую-то ерунду, рассказывая о Коростене, о том, что было с ним в дороге. Наставник учил – женщинам не так важно, о чем речь, важно как говоришь. И женщина постепенно оттаяла, оживилась, принялась расспрашивать – не о деле, конечно, а так, о жизни. И Згур решился. Он знал – эта женщина, готовая предать за горсть серебра, одинока и несчастлива. Он пододвинул скамейку поближе, затем рука легла на горячее податливое плечо, губы потянулись к губам, бесшумно упало на пол платье из тяжелой богатой ткани…
…А потом она рассказала все – многословно, повторяясь, то и дело срываясь на плач. Он гладил ее, словно обиженного ребенка, успокаивал, осторожно переводя разговор на самое нужное – и чувствовал себя последним подлецом. Да, наставник прав – самые сильные женщины расскажут все тому, кто вовремя их утешит. Затем они лежали на его плаще, простеленном прямо на жестком полу, она тихо стонала, счастливая и спокойная, а Згур все думал, оставлять ли ему серебро, перед тем как исчезнуть. Получалось, будто он покупал не тайну, а саму женщину. Впрочем, выход нашелся. Уже одеваясь, он, совсем другим тоном, словно и не было ничего, спросил о том, что его совершенно не интересовало. И женщина – на этот раз неохотно, цедя слова, рассказала о войске Великого Палатина Ивора, о трех сотнях конных стрелков, что были посланы к лехитской границе, о новых стенобитных машинах, которые придумал Кошик Румиец. Все это Згур знал, но разговор о войске позволял отвлечь внимание от главного и давал хороший предлог, уходя, оставить кошель с серебром, торопливо бросив: «От Барсака». Он ушел затемно, зная, что едва ли еще ее встретит. И это немного успокаивало. Как и то, что об этом не узнает мама. Згур внезапно ощутил боль – мама! Если им суждено еще встретиться, он будет лгать ей – как лгал тогда, вернувшись из сиверской земли, после великой Битвы Солнцеворота. Он не мог сказать правды о том, что случилось, когда они ворвались в табор, и Меховые Личины бросили в грязный снег свои полированные каменные топоры. Не скажет и о том, что было с ним в Валине. Мама! Как там она в маленьком, почти забытом Буселе? Он сказал ей, что едет в Савмат, к Светлому – опять солгал! – и она поверила, просила поменьше пить, с альбирами Кеевыми не задираться, да пуще огня беречься столичных девиц, что ни стыда ни совести не ведают. Он обещал, думая, что вновь не сможет помочь в хозяйстве, хотя и надо. Скоро жнива, а у них нет даже холопки, чтобы помочь. Мать не хочет – сама хлебнула неволи в войну. Разве что отцовы друзья помогут, да дядя Барсак. Всегда ведь помогали…
Хозяйка вновь оказалась рядом, на этот раз с новым кубком на деревянном подносе. Згур заглянул в свой и сообразил, что как-то незаметно осушил его до дна. Поблагодарив кивком глазастую молодку, он окинул взглядом зал – и замер, разом забыв и о ней, и о той, чье лицо так и не удалось увидеть. Нужный человек сидел совсем близко, в трех шагах, и перед ним стоял такой же оловянный кубок…
Згур отвернулся. Рассматривать этого парня ни к чему. Прошлым вечером он уже был тут, и Згур успел подробно разглядеть того, ради которого он пил темное пиво в этой харчевне на окраине Валина. Худощавый, чуть выше его ростом, но поуже в плечах, чернявый, слегка горбоносый, с красивым, чуть надменным лицом. Похоже, они были погодки, но парень выглядел моложе Згура. Видать, хорошо ел, спал вволю, с зорей не поднимался, чтобы печь топить или в полном доспехе пробежку делать. В общем, красавчик, из богатых, которые не ведают, что такое тяжесть франкского меча в руке, зато знают, сколько весит кошель, полный серебра. Не удержавшись, Згур повернулся – и хмыкнул. На парне был желтый лехитский кафтан, шитый золотом пояс, и ко всему – золотая серьга в левом ухе. Конечно, каждый волен одеваться по-своему, особенно здесь, в Валине, но являться в харчевню в подобном наряде! Впрочем, это упрощало дело. Сам Згур был одет просто, хотя и прилично – новая рубаха, широкие бродницкие штаны, простой пояс, шитый цветными бусинами – и большой кинжал у левого бедра. Так одеваются вольные люди, приехавшие кутнуть в валинских харчевнях – или слуги в богатых домах. Наставник учил – выделяться нельзя. В парче да золоте ходить опасно, но и рубище ни к чему. Ничего приметного, особенного. И – чаще улыбаться. Запомнят не одежду, запомнят улыбку. И уж, конечно, не следует носить серьгу в ухе – с этакой приметой найдут сразу.
На его лавку сели еще двое. Пришлось потесниться, постаравшись сесть так, чтобы не терять парня из виду. Новые гости – пожилые, степенные, с окладистыми русыми бородами, явно из торговцев, завели неспешный разговор, заказав не пиво, а красное румское вино. Время еще было, и Згур стал слушать. Похоже, любители румского вина мнили себя знатоками не только в заморских напитках. Говорили о делах державных, да не просто, а с уверенностью, основательно. Згур еле сдержал усмешку – ну и Валин! Каждый купчишка считает себя Кеевым мужем!
Но разговор заинтересовал. Говорили о Кее Велегосте, который неделю гостил в Валине у досточтимого Ивора сына Ивора, Великого Палатина земли улебской. Да не сам гостил, а с сестрой, Кейной Танэлой. И ежели приезд Велегоста понятен – давно уже Кеи в Валин не заезжали, то отчего Светлый сюда и дочь прислал, того мужи торговые не ведали и диву давались. И добро бы еще погостили да домой подались, так ведь дальше поехали и куда – к харпам! В этакую даль Кеев Орел, считай, и не залетал. А значит, перемены будут. Не иначе Кей Велегост у харпов наместником станет, а может не сам, а сестру посадит. Тогда все понятным становится – Велегост войско ведет, дабы сестре править в земле харпийской сподручнее. А с Кеем Велегостом не поспоришь, он у отца – первый меч, вот ведь как у сиверов отличился! Да и Кейна Танэла – не иным чета. И меч в руках держать умеет, и все обычаи ведает, а главное – слова знает. Наузница, а то и того пуще – чаклунья. Так что харпам остается одно – покориться и дань платить. А что, все платят – и ничего. Великий Палатин, правда, не очень доволен, он-то харпийскую землю уже своей считал…
Згур вновь усмехнулся. Доморощенная мудрость позабавила. Вновь вспомнилась прошлая ночь, и слова, сказанные между объятиями. Эх, купчишки-бородачи, вам бы эти слова услыхать! Да не им об этом ведать, а то, что в Валине думают именно так, тоже интересно.
Внезапно перед глазами встало изуродованное лицо – страшная маска, на которой живыми были только темные глаза. Велегост – Кей Железное Сердце. Вот не повезло парню! Вначале они, добровольцы из Коростеня, думали, что Кея изрубили на войне, но после узнали – все проще и страшнее. Десятилетний Кей поехал на охоту – и на мальчика бросилась раненая рысь. Глаза удалось спасти, но вот остальное… Згур сочувственно вздохнул – Велегоста было жаль. Все есть у человека – богатство, славный род, слава – и какая! – но нет того, что последнему бродяге дано – лица. Каково ему, ведь они со Згуром погодки, обоим по девятнадцать! То-то и держится Кей, словно ему все сорок. И на пирах бывает редко, а пьет много – в своем шатре, вместе с верным наперсником. Говорят, мать с отцом лучших знахарей да чаклунов звали, но не все и Кеям подвластно. Поэтому и любит Велегост в доспехе ходить, шлем со стальным забралом надвинув. Впрочем, в битве на красоту глядеть нечего…
О старшей сестре Кея Згур слыхал всякое. Бородачи лишь повторяли то, о чем говорили по всей Ории. Приемную дочь Светлого считали ворожеей и даже шептались о том, будто Кей Войчемир потому и удочерил девочку, что ведом ей какой-то давний секрет, который пострашнее любого оружия будет…
Торговцы между тем уже мыли кости сиятельной Милене, супруге Великого Палатина, что в последние годы совсем совесть потеряла, села прикупая, а порою просто отбирая у дедичей, что победнее, да у громад вольных. Неужто ей отцовского богатства мало? А если мало, то у мужа и того поболе – целый Дубень, второй город в земле улебской. И Палатинство Валинское – не из бедных, не только Кеям доход приносит. Неужто на приданное дочери? Что-то долго собирает, Уладе уже двадцать, а все не замужем, небось тоскует девка, извелась вся…
Второй кубок был пуст, и Згур решил, что пора. Харчевня полна народу, самое время начинать. Впрочем, ему-то делать пока ничего и не нужно, стоит лишь кубком о стол ударить, да разок подмигнуть…
Оловянное дно ударило о столешницу. В общем шуме-гаме звук вышел не ахти, но Згур знал – услышат. Теперь можно вновь отвернуться и послушать байки разговорчивых соседей. Так что там об Уладе? Действительно, пора девке замуж. А с другой стороны, за кого отдавать? Дочь Великого Палатина! Такую за дедича или даже за тысячникова сына отдавать не по чину. И, наверно, жалко отцу – ведь единственная! Не послал ему великий Дий сыновей. Одна дочь – и то выжила чудом, как родилась, мертвой сочли…
Згур покачал головой – это ясно. Он и сам был один у матери, и диво, что вообще родился – его отец, как и тысячи других, ушел на Великую Войну совсем молодым. Какие уж тут братья-сестры! Но у дочери Ивора был отец, а их растили матери – Бусел стал поселком вдов. Да и не поселок это теперь – так, хутор. Почти все, что до войны жили, под сполотскими мечами легли, всего семь семей и спаслось. Думала ли мама тогда, что ее сын рядом с Кеевыми кметами на одном поле встанет не лицом к лицу, а плечом к плечу…
Слева послышались громкие голоса и в ответ еще один – высокий, резкий. Згур скосил глаза – началось! Трое мордатых, из тех, что пили пиво в углу, теперь перебрались к центру. Да не просто так, а поближе к чернявому парню – окружили тесненько, плечами поводят, рожи кривят. Итак, трое стоят, а тот, с серьгой в ухе, сидит… Нет, тоже встал, глаза горят. А ведь не из трусов!
Перебранку Згур слушать не стал. Ругались, понятно, по-улебски, а тонкостей здешнего обхождения он так и не выучил. Конечно, улебское наречие Згур изучал (как и сиверское, и, конечно, сполотское), но одно дело привычное: «Ни с места! Бросай оружие!» или «Где дворец наместника?», а совсем иное – многоэтажные, словно валинские дома, рулады, которыми щедро обменивались здесь. Точнее, этажи возводили мордатые, а чернявый бледнел, рука уже тянулась к поясу…
Пора! Згур встал, не спеша расправил плечи и шагнул вперед. Ближе всех оказался самый крепкий, с покрытой оспинами рожей. В здоровенной лапище уже плясал нож. Згур хмыкнул и легонько постучал мордатого по плечу.
– Га?
Здоровяк оглянулся мгновенно, нож смотрел прямо в грудь Згуру. Похоже, парень из бывалых.
– Шо, братан, и тебя мочкануть?
Все-таки улебский он знал плохо. «Мочкануть» – эка придумали!
– Оставьте его! Живо!
– Шо?!
Несмотря на грозный тон, «шо» прозвучало не особо убедительно. Хотя бы потому, что рука Згура тоже не была пустой, и был в ней не нож, а огрский кинжал с широким лезвием. Для знакомства неплохо, теперь – набавить голосу. Стоит лишь представить, что ты на учебном поле, и желторотики-первогодки отказываются отжиматься…
– А ну прочь! Живо, босота!!
Рожа в оспинах дрогнула, здоровяк подался назад, и тут случилось то, чего не ждал ни Згур, ни остальные. Чернявый резко выбросил руку вперед…
– А, ты так, сволота! Бей его, братва!
Рухнула скамья, затрещал стол, заверещала хозяйка. Гости вскакивали, прижимаясь к стенам. Даже лехиты, на что забияки, и те в сторону подались. Дрались здесь часто, но не каждый вечер сходятся пятеро с ножами наголо.
Удар в руку Згур пропустил. Затрещал рукав, белое полотно тут же окрасилась красным. Пришлось отскочить, отмахиваясь кинжалом. Рядом, совсем близко, чернявый сцепился с одним из мордачей, третий крутился рядом, размахивая ножом…
– Ну, ща! Замочу!
Морда, покрытая оспинами, кривилась ухмылкой, нож плясал на уровне глаз, но нападать здоровяк не решался. Згур для убедительности сделал пару движений кинжалом, заставив противника попятиться, и вновь покосился в сторону. Чернявый, оттолкнув врага, прижался к стене, медленно отступая к выходу. Згур сделал выпад, взмахнув лезвием прямо перед носом мордатого, и одним прыжком очутился рядом с парнем.
– К двери! Я прикрою!
Чернявый понял сразу и, оттолкнув одного из парней, сунувшегося слишком близко, бросился к выходу. Згур резко развернулся – морда с оспинами была уже рядом, перед глазами блеснул нож…
– Не сильно задел, братан?
Згур быстро обернулся – дверь хлопнула, чернявый был уже на улице.
– Ерунда! Царапина!
Крови было много, но рана и вправду оказалась пустяковой. На войне такое и за рану не считается. Повязка – и снова в бой.
– Звиняй, волотич, – здоровяк был явно смущен. – Кто ж его знал, что этот урод будет на нож кидаться?
Згур подмигнул и достал из-за пояса кошель:
– Держи!
– Да ну! – рожа сморщилась. – Не надо, братан! Лучше б ты дал этого урода подрезать. Я б таких, с серьгами которые!..
Згур сунул кошель в лапищу, хлопнул парня по плечу и быстро направился к двери. «Драка» стоила ему небольшой обрубок гривны – как раз по паре кубков темного для каждого из мордачей. Теперь самое главное, не переоценил ли он чернявого…
На улице было темно, но для убедительности Згур выскочил из харчевни спиной вперед, держа кинжал наготове. И тут же чья-то рука потащила его в сторону.
– Скорее!
Они бежали долго, стараясь не споткнуться о неровную бревенчатую мостовую, и Згур мысленно похвалил себя за удачное начало. Наставник часто повторял: «Чтобы понять человека – стань им!» Два последних дня он пытался стать этим парнем. Что он знал о нем? Молодой, горячий, из потомственных дедичей, значит, альбиром себя мнит, не иначе. Что еще? Ножом владеет не очень, зато бегает хорошо…
– Передохнем!
Они остановились за каким-то двухэтажным домом, и Згур отметил еще одну деталь – его новый знакомец горазд командовать. Ну что ж, учтем!
– А здорово мы им в грызло дали!
Згур только моргнул. Вот тебе и потомственный дедич! «Грызло»! Или так в Валине все говорят?
– Я бы этих бычар!.. Ну, уроды! Ничего, еще разберемся!
Чернявый помотал головой, выдыхая злость и усмехнулся:
– Спасибо, друг! Не забуду! Тоже бычар не любишь?
– На дых не переношу! – охотно согласился Згур, стараясь не улыбнуться. «Бычар»! Ну, валинцы, бритвы не нужно, языком побреются! Но улыбаться нельзя. Мало ли, вдруг этот парень в темноте видит!
Пожатие узкой ладони было горячим и крепким. Внезапно послышался испуганный вздох:
– Это… Ты что, ранен?
Прежде чем ответить, как и полагалась: «Царапина!», Згур мысленно поблагодарил Мать Болот, направившую нож плечистого увальня. Лучше не придумаешь! Для этого парня, верящего в благородство, такое – лучше любых уверений в дружбе.
– Надо… – голос стал озабоченным. – Повязку, обязательно, а то загноится! Пойдем! Я тут недалеко, у тетки живу. Сам-то я из Дубеня…
Згур знал и это. Из Дубеня, причем из Старого Детинца. И зовут чернявого…
– Черемош. Черемош сын Росохи, – узкая ладонь вновь сжала руку, но на этот раз осторожно, чтоб не потревожить рану. – Батя мой – войт, городской тысяцкий. А ты, кажется, волотич?
– Да, из-под Коростеня.
Про Бусел, говорить, конечно не следовало, а вот по поводу остального спорить не приходилось. Волотича не спутаешь, а значит, нечего и врать.
Они вновь пошли куда-то по темной улице в сторону Лехитских ворот, и Згур вновь подумал, как представиться. Своего имени говорить не хотелось. Назваться, что ли, каким-нибудь Волкодавом из рода Гончих Псов? Но наставник учил – чем меньше лжи, тем безопаснее. Значит, он…
– Згур сын Месника.
Это была правда. Отца звали иначе, но для многих он был просто Месником – Мстителем. Мстителем за Край…
Черемош, глотая слова, начал рассказывать о том, как они у себя в Дубене гоняют «бычар», да не просто, а каждый день, и о том, что серьги сейчас носят все молодые дедичи у лехитов и алеманов, и только «бычарам» сие не положено, оттого «бычары» и бесятся, а в харчевню надо вернуться и оным «бычарам» как следует «вмазать». Згур поддакивал, прикидывая, что когда говорливый Черемош сделает перерыв, следует рассказать немного о себе. Лучше всего назваться дедичем, а то еще за «бычару» примет. Итак, он дедич, из небогатых, с двенадцати лет в Вейске Края, а вот недавно ушел, решив повидать свет. Тут почти все правда. Его отец… Згур невольно улыбнулся. Сказать бы этому зазнайке, кто его, Згура, отец! Нельзя! Итак, его отец был сотником на Великой Войне, и с войны не вернулся. Для начала – хватит. Да и говорить много не придется, Черемош, похоже, способен любого заболтать.

День был на диво ясный, но не жаркий, и валинский торг оказался переполнен. Згур с трудом протискивался между деловито снующими людьми, стараясь не наступать на разложенный прямо на утоптанной земле товар. Чего тут только не было! И кого! Улебы, сполоты, земляки-волотичи, огры со своей знаменитой упряжью и сапогами желтой кожи, лехиты, плечистые краснолицые алеманы и даже франки, которых в Коростене отродясь не бывало. И не диво – Валин город искони торговый. Живи где-нибудь, к примеру, песьеглавцы, о которых в сказках сказывается, и они бы тут торговали. Вокруг стоял гам, словно торговцы и покупатели решили перекричать друг друга. Впрочем, так и было – торговались отчаянно, с криком и руганью, а затем били по рукам, отсчитывали серебро и шли в ближайшую харчевню – обмыть покупку.
На торг Згур попросту сбежал. День, проведенный вместе с Черемошем, изрядно утомил. Не то, чтобы сын дубенского войта оказался столь невыносим. Напротив – Черемош Згуру понравился. Славный парень, жаль, что именно так пришлось знакомство свести. Но дня, проведенного в доме у его тетушки, вполне хватило, и когда Черемош заявил, что пойдет в гости к еще одному родичу, Згур отпросился на торг. Оставаться в гостеприимном доме не хотелось.
Прежде всего Згура принялись лечить. Как только они вломились в дом, напугав сонного привратника, тетушка – старая, но такая же решительная, как ее племянник, грозным голосом кликнула холопов, послала за каким-то Редькой-знахарем, и все эта толпа занялась Згуровой царапиной. Тут уж довелось поволноваться. Руку долго мыли черным дымящимся варевом, затем наложили одну мазь, следом – другую. Повязку было велено менять трижды в день, а заодно пить что-то горькое и противное – для пущего здоровья. Сам Черемош крутился рядом, давая советы, и Згур убедился, что к лечению валинцы относятся более чем серьезно…
Покупать на торге было нечего. Все нужное спрятано в надежном месте у надежного человека, и Згуру оставалось только смотреть. Горшки, кувшины, чаши. Снова чаши, да не простые – румские, черного блеска, с розовыми человечками по бокам. Светильники – тоже румские, на один рожок, на три, на десять. А вот и блюда: на одно муравья класть можно, на другое – чуть ли не целого тура. Згур лишь головой качал. Мать Болот, выдумают же! А вот и ткани… Ну, тут можно не смотреть, иначе в глазах рябить начнет. Да и что смотреть? Ткани – это для девиц больше, воину Края и серого плаща хватит. А красиво – прямо радуга!
Лечение оказалось не единственной напастью. Подлечив, Згура принялись кормить. К еде в улебской земле тоже относились серьезно, к тому же Черемош вкупе с тетушкой почему-то решили, что их гость умирает с голоду. Вновь сбежались холопы, на длинный стол легла вышитая камчатая скатерть, и пошли перемены блюд – первая, вторая, пятая. Тут уж Згур взмолился, попросил пощады – и был отправлен почивать. Именно почивать – на мягкую перину, в которой он всю ночь тонул, словно в болоте…
За тканями шло железо. На серпы с молотами Згур глядел равнодушно, но затем начались ряды оружейников, и тут уж глаза стали разбегаться. Згур поневоле вздохнул. Мать Болот, ему бы серебра побольше! Кинжалы – огрские, франкские, лехитские и… неизвестно чьи, но как хороши! Не удержавшись, Згур примерился к одному, самому замечательному, с лезвием синеватого блеска, и с сожалением положил оружие на место. Брони, кольчуги… На сабли и глядеть не стал – от соблазна подальше. Сколько ж войска вооружить можно! И, наверное, вооружают. Та, лица которой он так и не увидел, говорила о трех новых сотнях, которые собрал Палатин. Интересно, против кого? Против лехитов? Или?..
Згур проснулся рано, как привык – с первыми лучами солнца. Но выяснилось, что в доме у тетушки спят долго – чуть ли не до полудня. Пришлось изрядно поскучать, прежде чем появился сонный Черемош и повел его на завтрак – за тем же столом, с переменами блюд и молчаливыми холопами, стоявшими по углам. А следом за этим чернявый потянул Згура в город, заметив, что одному ему, волотичу, Валина не знающему, бродить опасно – еще на «бычар» нарвется. А вот вдвоем…
Они гуляли долго, и Черемош беспрерывно говорил. Згура это вполне устраивало, и вскоре он узнал, какого знатного рода его новый приятель, да не просто знатного, а с серебряной тамгой, а на тамге той Зверь Лютый и сабля без ножен. А батюшка Черемоша не просто войт дубенский, а еще и славный воин, что под Коростенем воевал вместе с самим Кеем Уладом, а стоял их отряд прямо в центре, и был его батюшка ранен, но выжил и с победой вернулся, и теперь все его уважают и чтят, ведь те, кто дрался под Коростенем – люди особые, таких сейчас уже мало осталось…
Згур кивал, стараясь смотреть в сторону. Под Коростенем отец тоже был ранен – копье попало в грудь, а голову разбил удар чекана. Отец был на правом фланге Вечера Потрясения, и вся его сотня осталась там, на страшном мертвом поле, а отец лежал всю ночь, пока кто-то из уцелевших не подобрал умирающего сотника. Отцу тогда тоже было девятнадцать…
Впрочем, говорить об этом не стоило, да и что толку вспоминать давние счеты? Ведь он сам, сын Месника, пошел добровольцем, чтобы драться под алым Кеевым Стягом. Времена меняются, Светлый Кей Войчемир – не Рыжий Волк Сварг. И хорошо, что сыновья тех, кто насмерть схватился под Коростенем, могут идти по шумной валинской улице и о жизни беседовать…
С трудом покинув ряды оружейников, Згур попал в «едный ряд». Еду выкладывали прямо на землю, на платки да покрывала, и оставалось порадоваться, что тетушка Черемоша столь хлебосольна. Иначе и тут бы не удержался. Дымящаяся похлебка с потрошками, мясо в глиняных горшочках – ладно, но вот раки! Раков Згур любил всегда, в Буселе их было полно, благо река рядом. С детства ловил – и под корягами, и так, прямо у берега. А здешние раки – всем ракам раки: огромные, испугаться можно!
Итак, к вечеру Згур знал о своем новом приятеле почти все. Почти – ибо про остальное чернявый лишь намекал. Поинтересовался, женат ли Згур, есть ли невеста… А вечером, переодевшись во все новое, собрался куда-то, велев тетушке, а заодно и своему гостю не волноваться. Не к «бычарам» идет!
И это Згур тоже знал, поэтому и не стал расспрашивать. Опасно, да и зачем? Скажет! Сам скажет!
Задумавшись, Згур не заметил, как забрел на самый край торга. Тут уже не было ни горшков с блюдами, ни оружия, ни дымящейся похлебки. Зато народу хватало, и народу престранного. Плащи с темными балахонами, дымящиеся курительницы, какие-то яркие картинки, выложенные прямо на земле…
– А посеребри ручку, красавчик! – наглая чернокосая девица в цветастом платье схватила за рукав, заглядывая в глаза. – Всю правду скажу! Что было, что будет, чем сердце успокоится…
Ах вот оно что! Похоже, он забрел аккурат к гадателям – кобникам да чаклунам, наузницам и вельхвам. Згур не любил подобный народ. Не любил – и побаивался. Наверно, потому, что мама очень страшилась злых чаклунов. Но любопытство взяло верх.
– Скажи сначала, что жена моя поделывает?
– Тебя ждет. На лавке сидит да пряжу прядет. И радость у тебя – сын будет…
Згур облегченно вздохнул, освободил рукав от крепкой хватки и засмеялся. Ну, конечно! Недаром дядя Барсак говорил, что цена этим кобникам да наузницам – битый горшок в торговый день, они и о себе ничего сказать не могут.
Он пошел, не спеша, отмахиваясь от предложений прикупить приворотного зелья или обзавестись веревкой, спасающей от злых нав. Рука крепко сжимала кошель у пояса – с этим людом держи ухо востро! Пару раз, веселья ради, он спрашивал – то вновь о жене, то о брате, то о братней невесте – и, посмеиваясь, шел дальше. А он их еще боялся!
– Купи браслет, сотник!
От неожиданности Згур замер и медленно обернулся. На него глянули подслеповатые старческие глаза. Старикашка, морщинистый, сгорбленный, в каком-то рванье.
– Браслет, браслет купи. Треть гривны всего! А в том браслете сила великая, добрая, сам искал, сам нашел…
Все это могло быть случайностью – кмета узнать легко, а с сотником – просто угадать, но на душе стало холодно. Быстро оглянувшись, Згур оттащил старика в сторону.
– Браслетик, браслетик, – бормотал тот, жалобно мигая. – Добрый браслетик! Та, что носила его, счастливо жила, и счастья столько было, что и в могилу с ней ушло, и этого счастья еще на многих хватит. Я знаю, я кобник, кобник…
– Погоди! – Згур уже начал успокаиваться. – Скажи сначала, как я с женой своей познакомился?
– С женой? – подслеповатые глаза удивленно мигнули. – Так нет у тебя жены, сотник! А с девушкой своей первой ты три года назад встретился. Летом было это, она венок белый надела и платье белое. Потом она тебе еще сказала: «Не бойся, красивый! Хочешь, сына тебе рожу?»
Вновь стало холодно. Да, три года назад. Он уже был в Учельне, и их сотня отправилась на полночь. Тогда они зашли в маленький поселок…
– Кажется, свой обед ты заработал, старик…
Серебро, впрочем, Згур давать не стал. Отведя кобника в едный ряд, Згур накормил его похлебкой и терпеливо ждал, пока старик, чавкая и жадно глотая, справлялся с горячим варевом. Затем за маленький обрезок серебра прикупил старый, но прочный плащ и накинул кобнику на плечи.
– Спасибо, спасибо, – на подслеповатых глазах выступили слезы, и Згур понял, что кобнику живется несладко. – Спасибо, сотник! А то злые люди меня обижают, обижают, убить хотели, три дня в крови лежал. А потом ушел, далеко ушел, у лехитов бродил, у алеманов, у франков. Теперь сюда пришел, а домой идти страшно, вспомнят обо мне злые люди, вспомнят…
Домой? И вдруг Згур сообразил: этот старик – волотич! Вот как выходит!
– Злые они, злые! – бормотал кобник. – Один Кей Улад добрый был, меня уважал, село обещал подарить. Да злые люди меня нашли, ножом резали, копьем били…
Кей Улад? Згуру показалось, что он ослышался. Какой Улад? Неужели…
– Так ты служил Рыжему Волчонку, старик? Брату Сварга?
Згур разом пожалел о потраченном серебре. Вот, значит, кому служил старый негодяй! Это он сейчас старый, а тогда, двадцать лет назад…
– Служил, служил, – похоже, кобник не обратил внимания на тон, каким его спросили. – Добрый он был, хороший! Его тоже убить хотели. А потом Извир землю тряс, много народу погинуло, и Кей Улад погинул. Предупредить пытался, да, видать, поздно было. А меня убить хотели, Барсак проклятый, все волком смотрел…
Теперь Згур слушал, не перебивая. Барсак – имя редкое у волотичей. Не о дяде ли Барсаке речь? Он ведь тогда вместе с отцом Край защищал от таких, как этот. Спросить бы…
– В болоте лежал, кровь вокруг. Упыри заложные собрались, кровь пить стали, да я их отогнал. Потом навы пришли, меня звали, но я слушать не стал. Долго лежал, затем пополз, комары меня ели, пиявки ели…
Все стало ясно. Старый предатель выжил и теперь боится вернуться, хотя кому он нужен сейчас? Впрочем, нет, таких помнят, почти у каждого то отец погиб, то дед, а то и вся семья…
– Что еще скажешь, кобник?
Пора было заканчивать ненужный разговор. Будь кобник помладше, Згур знал бы что делать. Но не душить же того, кто и так одной ногой в Ирии. Хотя таких в Ирий и не пускают!
– Скажу, скажу, – кобник заторопился, словно чуя, что сейчас его погонят прочь. – Добрый ты, сотник, да злое дело свершил. Сам злые дела делал, знаю. Прошлой зимой это было, а до сих пор тебя мучит…
Хотелось сказать: «Врешь!», но горло перехватило. Прошлой зимой… Ночь Солнцеворота, разоренный вражий табор, женщины, брошенные на грязный снег, орущие дети – и окровавленные мечи в руках его ребят. «Всех! Всех! Всех, кто выше тележной чеки!» Трупы лежали всюду – кучами, кое-где кучи шевелились, но раненым спасения не было – зима, вокруг – холодный лес. Тогда это казалось справедливым – ведь из их сотни уцелело всего двадцать два, впереди была тризна, глаза матерей, которым предстояло рассказать об их сыновьях, оставшихся в далекой сиверской земле…
– Не горюй, не горюй, сотник! – кобник явно что-то почуял. – Все мы во зле живем, зла лишь в Ирии нет, потому, как и жизни там нет, а когда жизнь – тогда и зло рядом. И сейчас ты на злое дело собрался…
Згур смолчал, хотя далось это нелегко. Злое дело? Пусть так! Но кто смеет ему говорить об этом? Проклятый предатель, изменивший Краю и Велге? Нет, врет негодяй! Не может быть злым то, что делается ради родины!
– И что? – усмехнулся он. – Браслетик твой мне, что ли поможет, чаклун?
– Не чаклун я, – старик вздохнул. – Мог рахманом стать, да не пришлось. Кобник я, кобник. А браслет – не для того. В кургане его нашел, три дня копал. В том кургане красавица спит – словно вчера положили. Не с руки снял – у сердца лежало.
Стало совсем мерзко. Он еще и могилы разрывает! Вот падаль!
– А в этом браслете счастья много! Я его на тебя заговорю, какая девушка тот браслет наденет, такая тебя на всю жизнь полюбит, и лучше суженой не найдешь. Всегда любить будет, любовь ее – что пламя ровное, горит да греет, и в Ирии не погаснет. Не приворот это – в привороте счастья нет, боль одна. А это – счастье чистое, потому как не ворованное, а подаренное. Треть гривны всего, сотник! Я бы и так подарил, да жить надо, я бедный, бедный, никто меня не слушает… Как звать-то тебя?
– Згур…
Собственное имя вырвалось само собой, а кобник уже что-то шептал, крутя в руках маленький мешочек. И Згуру стало страшно. Нет, не зря мама боится, не зря велит держаться от таких подальше! Рука полезла в кошель:
– Подавись!
Сгоряча он дал даже не треть – половину (новенькую гривну он разрубил как раз накануне). Старческие руки вцепились в серебро, и Згур, не оборачиваясь заспешил прочь. Пусть оставит себе мертвый браслет! Не надо такого счастья! Жаль, у дяди Барсака двадцать лет назад рука дрогнула! Или этих кобников простым копьем и не убьешь?

В доме у гостеприимной тетушки Згура ждал обед о пяти переменах блюд. Черемош уже вернулся, но, странное дело, почти ничего не ел и главное – молчал. Не требовалось особой догадки, чтобы сообразить – с парнем что-то не так. На «бычар» нарвался, что ли? Но на красивом, слегка смуглом лице не наблюдалось ни синяков, ни царапин, к тому же Згур уже знал – дракой такого не испугаешь, скорее раззадоришь. Значит, если дело не в разбитом «грызле», и если Черемош ничего не рассказывает при тетушке…
Поговорили после обеда. Вернее, говорил Черемош. Как только они зашли в комнату, он с грохотом захлопнул дверь и треснул кулаком об стену.
– Я… Я его убью!
Чего-то такого Згур и ожидал. Оставалось узнать, на кого пал гнев горячего парня. Может, какой-то «бычара» просто толкнул сына войта на людном перекрестке?
– Убью! – кулак вновь ударил о стену. – Нет, я его на поединок вызову! Я ведь дедич! Згур, ты правила знаешь?
– Поединков?
Да, наставник прав – за ложь приходится платить. Назвался дедичем! Тем более, дедичей после Великой Войны в Крае почти и не осталось, а которые уцелели – тихо живут, о правах своих и не вспоминают. Правда, ребята из Кеева войска рассказывали…
– К старейшине рода идти надо. Или к тысяцкому городскому. Если он разрешит, тогда собирается народ…
– Нет! – Черемош наморщил нос. – Не годится! По правилам вызванный вместо себя бойца выставить может, особенно, если родом знатнее…
Згур и виду не подал, хотя подумать было над чем. Это кто же знатнее сына дубенского войта?
– Я бы его! С третьего удара! Ты как, Згур, на мечах умеешь?
– Учили…
Учили его крепко. Жмайло, огромный рыжий сполот, гонял их с раннего утра, приговаривая: «Давай-давай, волотичи, жабы трясинные! Тут вам ваша Мать Болот не поможет!». Наставника прозвали «Отжимайло» – и было за что. Молодые ребята, первый год как попавшие в Учельню, обижались на «жаб» и «волотичей», требуя, чтобы наставник называл их, как положено – «бойцами». На это Отжимайло лишь усмехался в огромные рыжие усы: «Бойцами станете, когда мой удар отобьете. А ну, жабы, бегом!»
– Учили! – усмешка у Черемоша вышла такая, что впору и обидеться. – А я в Дубене среди наших первый на франкских мечах был! Я б его! Могу и двуручник взять!..
Оставалось сохранять серьезное лицо, хотя представить себе компанию с серьгами да в лехитских кафтанах, орудующую франкскими мечами, было забавно.
– Нет, не получится. Не разрешат…
Настроение у парня явно испортилось. Згур искоса взглянул на помрачневшего приятеля и решил, что пора.
– А я уезжать собрался…
– Домой? – без всякого интереса откликнулся Черемош.
– Нет, к румам.
– К-куда?!
Клюнуло! Теперь – осторожнее, не спеша. Хорошо, что этот разговор он продумал заранее.
– Ну, понимаешь… Я ведь в Вейске Края служил. Семь лет – не так и мало. Надоело, решил мир повидать. Думал, в Валине службу найду…
– Ночным сторожем?
Обидеться? Нет, нельзя. У парня просто привычка такая – над каждым словом язвить. То-то ему с «бычарами» рядом неуютно!
– Сторожам платят мало. Вначале думал в валинское войско, к Палатину, да не хочется вновь лямку тянуть. Эти дни походил, посмотрел – может, кому охранник нужен. Да все как-то… Палатин во дворец к себе волотича не возьмет, а к купчишке какому-нибудь идти нет охоты.
– Это верно! – оживился Черемош. – Купчишки – они тоже бычары! Отец из них веревки вьет, а какой дернется – враз в грызло! А что у румов?
– У румов? – Згур мечтательно улыбнулся. – А у румов – все! Там любой службу найдет! Ведь Рум-город, говорят, Валина в десять раз больше, а Коростеня – во все двадцать!
– Читал! – глаза Черемоша блеснули. – Я ведь румский знаю! Не очень, правда, но фолии читать могу. Да, там только б серебро было! Знаешь, какая там жизнь?
– Не очень, – Згур вновь улыбнулся. – Вот и хочется поглядеть. Наймусь в охрану, поднакоплю серебра…
– Румы, румы… – задумчиво повторил Черемош. – Да, у румов, говорят, не то, что у нас. Вот, Кошик Румиец жил там, и теперь у Палатина первый человек!
О Кошике Румийце Згур, конечно, слыхал – как не слыхать! Он и румский учил – не для того, конечно, чтобы фолии читать. Кметово дело простое: «Стой! Бросай оружие! Кто воевода?». Воевода по-румски именовался странным словом «хилиарх». Но хилиарх хилиархом, а пора говорить о главном.
– Да и не достанут, если что…
– Как? – Черемош явно не понял, и Згур основательно пояснил:
– Я ведь не просто так из Вейска ушел. Было дело! В Крае мне оставаться не с руки, да и в Валине, пожалуй, тоже. Если захотят, найдут. А у румов…
Черемош задумался, затем резко кивнул:
– Точно! Так ты, значит, со своими разгавкался?
– Разгавкался, – охотно согласился Згур. – Одному… бычаре в… грызло двинул. А бычара сотником оказался.
– А! – узкая ладонь рубанула по воздуху. – Все они, вояки, такие! Мне отец еще два года назад предлагал в войско поступить – десятником. А я решил – ну его! Бычарами вонючими командовать!
Ну, конечно! Згур невольно вздохнул – сам он стал десятником лишь через пять лет – уже в Учельне. И то, если честно, не только благодаря своим заслугам. В Вейске помнили, чей он сын.
Разговор прервался, и Згур решил, что пока – хватит. Крючок заброшен, остается ждать, клюнет ли. А если нет… А если нет, он вновь встретится с той женщиной, вновь уложит ее на старый плащ – и она сделает так, что чернявому красавцу придется поспешить…

Згур спал чутко – многолетняя привычка не отпускала, и когда дверь в маленькую комнатку растворилась, рука сама скользнула к лежавшему наготове кинжалу. Сквозь тьму неярко горел огонек маленького светильника.
– Згур! Эй, Згур! Ты спишь?
– Сплю…
Ответ был под стать вопросу, но сердце дрогнуло. Значит, началось! Черемош и в прошлые дни уходил куда-то заполночь, но тогда он не будил своего гостя.
– Згур! Згур! – его потрясли за плечо, и стало ясно – разговора не избежать.
– Я… Я спать хочу… – Згур зевнул, всем своим видом показывая, сколь несвоевременно беспокоить соню, но Черемош вновь дернул его за плечо и, пододвинув табурет к ложу, присел рядом.
– Слушай, Згур… Как… Как лучше к румам попасть? Через Савмат?
– Савмат?
Спешить не следовало. Пусть Черемош думает, что гость еще не до конца проснулся.
Чернявый чуть не застонал от нетерпения:
– Ну… Ты, помнишь, говорил… К румам…
– А-а! – Згур махнул рукой. – Тоже мне, забота! Да к торговцам пристану, в охрану наймусь – и приеду. А морем, рекой – какая разница? Торговцы дорогу знают.
Похоже, парень несколько растерялся.
– Да… Конечно, но… Ты же сам говорил, что тебя могут искать. За того бычару, которому ты в грызло двинул. Представь, за тобой приехали сюда, в Валин. Как отсюда к румам побыстрее?
Светильник горел скверно, но улыбаться было нельзя. Мать Болот, как все просто получилось!
– Если меня начнут искать, – наставительно начал он, садясь поудобнее, – то найдут быстро. И ни к каким румам мне не попасть. Границу перекрыть легко, тем более у Савмата. И к лехитам не поедешь – Палатин Ивор с ними договор заключил, чтоб беглых выдавать. Разве что на полночь, к аушкайтам или в Ольмин… Поэтому я сразу в лес уйду – в наш, волотичский. Там я каждую тропинку знаю. Пересижу зиму, а весной…
– Нет-нет! – нетерпеливо перебил чернявый. – Бежать надо сейчас!
– Мне? – лениво отозвался Згур. – Да ну его, лучше сдамся. Государыня Велга, глядишь, и простит. Извинюсь, виру выплачу – и все дела.
– Нам! Нам бежать надо! Мне и… – парень вскочил, опрокинув светильник, и в комнате сразу же стало темно. – Ах ты, Извир!..
Пока Черемош, поминая Извира, Косматого и нав с упырями, возился с огнивом, Згур пытался понять, как лучше поступить. «Догадаться? Или прикинуться, как говорили в Коростене, «опорком»? Нет, опорком лучше!..»
– Бычары на нас, что ли, пожаловались? Так ведь ссору они начали, убитых нет, а ранен я, а не они. К тому же мы с тобой дедичи, а они…
– Да Косматый с ними! – вновь перебил чернявый. – А, ладно, все равно все скоро узнают! У меня есть девушка. Мы с ней с детства знакомы, еще с Дубеня…
Теперь можно было слушать вполуха, тем более, эту историю Згуру уже рассказывали. Да, жили рядом, вместе в бабки да во вьюна играли, затем первый раз на теремной лестнице поцеловались, затем в верности клялись под весенними звездами. И – и все. Родители увезли девушку сюда, в Валин. Черемош бросился к отцу, просил послать сватов, но дубенский войт отказался, велев сыну навсегда забыть о суженой. Горячий парень, понятно, не послушал, помчался в Валин – и узнал, что девушку прочат замуж, и дело это, считай, решенное. Значит, одно осталось – бежать вместе, да туда, где не достанут. А достать могут почти везде – родители у его любимой не простые дедичи.
Згур слушал и кивал, прикидывая, что имен Черемош не называет – все-таки опасается. Молодец, парень! Только придется тебе не только имена назвать, придется в ноги поклониться…
– Так ты этого жениха убить собирался?
– Ну… – Черемош, кажется, слегка растерялся. – Это я так… По горячке. Не в нем дело.
Згур даже отвернулся, чтобы лицо не выдало. Не в нем! А в ком же?
– На полдень, к Нистру, – он вновь зевнул, как можно убедительнее и с наслаждением растянулся на ложе. – До границы – лесами, потом – через горы, затем – вниз по реке, в Тирис. А туда часто румские галеры заходят, отвезут прямо до Рум-города. Хотя нет, все равно нагонят! А не нагонят, сгинете. Места там скверные, вдесятером не пройти. Тем более – с девушкой…
Он сделал вид, что засыпает, но чернявый не отставал:
– Вдесятером – не надо! А если… Если втроем! Ты, я и… и она? Ты кмет, драться умеешь, и я тоже. Если что, отобьемся!
«И я тоже»! Згур поморщился. «Тоже»! Этого бы зазнайку на месяц-другой в Учельню! Или прямо на ледяную равнину Четырех Полей. Нет, туда не стоит, убили бы сразу, жалко парня!
– Глупости, – невнятно, словно сквозь сон, пробормотал он. – Втроем не проехать… И дюжине не проехать… Так своей девушке и скажи!
– Нет! – решительно отрезал Черемош. – Ты ей сам это скажешь!

Возле высокой деревянной ограды было пусто, а над острым частоколом поднимались черные кроны еле различимых в ночной тьме деревьев.
– Там сад, – шепнул Черемош, кивая на забор. – Раньше пустырь был, но Ивор, как Палатином стал, велел деревья посадить.
– Собаки, небось? – без всякой охоты осведомился Згур. – И стража?
– И собаки, и стража, – негромко рассмеялся чернявый. – А как же! Да только стража пьет, а собаки спят! Все схвачено, дружище Згур!
«Схвачено»! К валинским выражениям привыкнуть было нелегко. Да, «схвачено» неплохо!
– А как же Палатин?
– Нет его, – удовлетворенно заметил Черемош. – Приедет дня через два. Он у лехитов.
Згур вспомнил – точно! На торге об этом и толковали: уехал Палатин к лехитам, а зачем, то уж его дело. Значит, Ивор уехал, стража, почуяв волю, принялась за пиво, а то и за румское вино, ну а собак и прикормить можно.
– Значит, твоя девушка во дворце служит?
– Ну-у, вроде. Сам увидишь. Ладно, пошли!
Через забор перелазить не пришлось. Два бревна оказались аккуратно подпиленными, и в щель удалось протиснуться без особых сложностей. Черемош огляделся, ткнул рукой куда-то в темную глубину сада и шепнул: «За мной!»
Згур на всякий случай поправил кинжал, хотя чутье подсказывало – опасности нет никакой. Пьяного кмета-стражника опасаться нечего, а с собаками его учил обращаться сам наставник Отжимайло. Да, опасности не было, но идти в темный сад почему-то совсем не хотелось.
Может, виной тому была бессонная ночь. После того, как Черемош, еще раз пообещав, что отведет приятеля к своей зазнобе, принес небольшой кувшин с вином, и они выпили, Згур попытался заснуть, но сон не шел. И не чернявый был тому виной, и даже не то, что им предстояло. Из головы не выходил проклятый кобник.
Подумав как следует, Згур понял, что дал маху. Одна Мать Болот да Дий Громовик ведают, вправду ли мерзкий старикашка ведовством владеет. Вдруг просто угадал? И не серебра было жаль, хотя предателю Края и куска лепешки давать не следует. Кобник напомнил о том, что Згур пытался забыть любой ценой – и не мог. Та ночь, ночь Битвы Солнцеворота, когда они ворвались в табор…
Згур много раз пытался представить, как должен был поступить. Да, Меховых Личин оставалось еще много, и они были страшны. Рядом с мужчинами сражались старики, мальчики, даже женщины. Тут выбирать не приходилось, Згур видел, что делали враги в захваченных поселках. Но когда он с остатками сотни ворвался в ворота, вперед вышел худой высокий старик в лисьей шапке и первым бросил полированный каменный топор на снег. Личины сдавались, кидая оружие и становясь на колени. Это было так неожиданно, что кметы замерли, но тут он, Згур, вспомнив приказ Кея, крикнул: «Бей! Всех, кто выше тележной чеки!»
Потом он рассказал дяде Барсаку, и тот, покачав головой, признал, что Кей был абсолютно прав. Скорее всего, Личины просто готовили западню. Ведь их оставалось много, очень много, и стоило остатку Кеева войска втянуться в табор…
Все так, но Згур не мог забыть, что случилось после его приказа. Не мог! И теперь проклятый кобник вновь заставил не спать ночь. Как хорошо, что он не взял браслет, украденный из могилы! Такой счастья не принесет…
– Стой!
Задумавшись, Згур не заметил, как они прошли сад, очутившись возле высокого резного крыльца. Дворец Палатина, бывший дворец Кеевых наместников, был велик, поистине огромен. Они находились возле главного крыла, но не с лицевой, а с противоположной стороны. Внезапно он вспомнил, что отец тоже бывал здесь. Но тогда шла Великая Война. Что бы сказал сейчас отец, будь он жив?
– Подожди тут! – Черемош, ткнув рукой в черную тень возле крыльца, шагнул вперед. Згур, неслышно скользнув поближе, замер. Наверно, сыну дубенского войта довелось потратить немало серебра, чтобы беспрепятственно ходить по дворцу! Не меньше, чем заплатил Згур, чтобы узнать об этом.
Чернявый взбежал по ступенькам и легко постучал в высокую дверь. Открыли почти сразу. Черемош быстро оглянулся и прошел внутрь.
Ждать пришлось долго. Згур переминался с ноги на ногу, прикидывая, что будет, ежели сейчас их всех накроет стража. Получалось, что ничего особенного. Скрыть такое просто, достаточно объявить, что ночью двое татей хотели проведать дворцовую кладовую…
Дверь еле слышно скрипнула, на крыльцо вышел Черемош и махнул рукой. Згур поспешил наверх. Чернявый нерешительно поглядел на него:
– Она… Она сама с тобой поговорить хочет. Я тут подожду.
И вновь пришлось сдерживать улыбку. Похоже, в этой парочке верховодил вовсе не сын войта.
– Как ее зовут?
Черемош несколько мгновений молчал, не решаясь, затем резко выдохнул:
– Улада.
– Как дочку Палатина? – Згур постарался удивиться как можно естественнее.
– Она… Он и есть дочь Палатина. Улада дочь Ивора…
…Об этом он узнал еще в Коростене. Правда, тогда Згур еще не ведал, что дубенского знакомого Улады зовут именно Черемошем. Об этом ему рассказала та женщина – как и о многом другом. Например, о женихе – о том, кого горячий парень хотел звать на поединок. Едва ли дубенский дедич смог бы отличиться в бою на франкских мечах, ибо звали жениха Велегостом – Кеем Железное Сердце…
Огонек свечи с трудом рассеивал тьму, и Згур не сразу смог заметить ту, что ждала за дверью. В первый миг показалось, что перед ним парень – высокий, плечистый, под стать ему самому. Но затем свет упал на лицо, и Згур понял, что ошибся. Девушка – широколицая, длинноносая…
– Ты и есть этот… наемник?
Тон был под стать словам – язвительный, полный презрения. Можно было обидеться, попытаться пояснить, что они с Черемошем друзья, но Згур понял – это лишнее.
– Да, это я, сиятельная.
Теперь следовало поклониться, но не особо низко – не в ноги и не в пояс. Он – не холоп, не слуга. Достаточно просто кивнуть.
– Подойди к свету…
Осмотр длился долго, словно оглядывали кровного скакуна на ярмарке – разве что руками не щупали. Згур стоял молча, руки по швам, ноги – на ширине плеч, для пущей верности представив, что перед ним не ширококостная девица с длинным носом, а сам Отжимайло: рыжие усы, начищенная до невыносимого блеска стальная бронь, красные огрские сапоги. «В-волотич, жаба болотная! Гляди веселей, чучело!» Он даже запоздало пожалел, что верхний крючок рубашки не застегнут – того и гляди отжиматься заставят, да не просто, а с полной выкладкой, в кольчуге и шлеме. Ладно, авось пронесет!
– За что тебя выгнали из войска?
Не пронесло. Черемош явно успел поделиться байкой о сотниковом «грызле» – и, выходит, напрасно. Девица не столь наивна.
– Я отказался выполнить приказ, сиятельная.
– Да ну? За это не выгоняют!
Она не верила, голос стал еще более язвительным, даже злым.
– Это было на войне…
Ее глаза на миг оказались рядом, и Згуру почудилось, что на него смотрит кто-то другой – постарше и куда опаснее. Словно он попал в плен, и сейчас его будут допрашивать…
– На войне? Да ну? Это на какой же?
Да, он не ошибся. Впрочем, тут его не поймают.
– У сиверов. Войско Кея Велегоста. Третья сотня Края.
– Какие войска пришли к Кею Велегосту из Валина?
Згур едва не засмеялся. Да, молодец девица! Интересно, обязан ли он знать это? Пожалуй, да. Войско Велегоста было небольшим, за долгий поход удалось не просто перезнакомиться, но и подружиться.
– Три сотни «коловратов». Первая, синего значка – сотник Удай, вторая, белого – сотник Зорка…
– Ладно… – ее голос стал мягче, губы улыбнулись. – Странно, ты говоришь правду, наемник… Значит, ты берешься довести нас до Тириса? За сколько?
И опять можно было спорить, говорить о трудностях дороги, набивать цену. Но Згур уже понимал – Улада куда лучше разбирается в людях, чем ее наивный воздыхатель.
– Сотня гривен серебром.
Это было много. Даже очень много, но дочь Палатина лишь пожала широкими плечами.
– Две тысячи алеманских шелягов? Ты думаешь, я возьму такие деньги с собой?
Его вновь проверяли. Если он действительно собрался к румам, то конечно, должен продумать и это.
– Не обязательно таскать с собой мешок серебра, сиятельная. Достаточно взять долговую запись на кого-то из торговцев из Тириса…
– Чтобы ты нас в Тирисе и зарезал? Нет, наемник, сделаем иначе. Пятьдесят гривен ты получишь в Тирисе, остальные – в Рум-городе. И учти, записи будут без имени, только я знаю к кому обратиться за серебром.
Згур лишь кивнул, мысленно пожалев беднягу-Черемоша. Ежели такую взять замуж!.. Впрочем, нет, такую и брать. Случись беда, эта не растеряется, не начнет вопить, увидев дохлую мышь.
– Я не очень верю тебе, наемник. Но сотня гривен – хорошая гарантия твоей верности. Надеюсь, ты понял, что будет с тобой, если нас поймает Палатин?
Она сказала «Палатин», а не «отец» или «Ивор». Интересно, почему? По привычке?
– Догадываюсь, сиятельная.
– Не догадываешься. Палатин не даст умереть тебе раньше, чем через месяц. И это будет самый интересный месяц в твоей жизни, наемник!.. Служанку я смогу с собой взять?
Переход был столь неожиданным, что Згур не удержался:
– Разве для того, чтобы кинуть ее волкам – или разбойникам.
Длинный нос дернулся:
– Но… Кто будет меня раздевать перед сном?
На этот раз язык удалось вовремя прикусить, что стоило немалого труда. Впрочем, чуть подумав, Згур понял – эта избалованная девица по-своему права. Она привыкла жить именно так.
– Ужасно! Может… мне еще и мужчиной переодеться?
– Подойди к свету…
Это было маленькой местью за начало их разговора. Впрочем, Улада стояла столь же невозмутимо, словно перед нею был кравец, собравшийся шить дочери Палатина новый наряд.
– Огрская шапка, лехитский кафтан – пошире, широкие штаны и сапоги – мужские. И плащ потеплее, будем ночевать прямо в поле. И – никаких румян или белил.
– Хорошо. Иди – и позови его.
Згур вновь кивнул, с трудом удержавшись, чтобы не вытереть пот со лба. «Его»! Бедный Черемош!
Пока сын дубенского войта объяснялся с длинноносой, Згур еще раз вспомнил весь разговор. Да, девица умна. Но все-таки поверила! Презирать людей – плохо, иначе можно догадаться, что есть вещи более дорогие, чем мешок серебра. Значит, он, сотник Вейска Края, сын Месника – обыкновенный наемник? Пусть будет так! И Згур почувствовал что-то, похожее на облегчение. Предавать того, кто тебя ненавидит и презирает, легче.

Глава вторая. Хозяин Злочева.

…Вдали темнели бревенчатые дома родного Бусела. Но это был не привычный маленький поселок о семи избах. Густой частокол охватывал весь мыс, десятки домов горбились скатными крышами с резными фигурками на затейливо украшенных коньках. Згур знал – таким был Бусел до войны, до того, как его жители бросили поселок, спасаясь от закованных в железо сполотов, но все равно не ушли. Каратели настигли их – кого в лесах, кого в соседних селах.
Такой, прежний Бусел ему снился не впервые, но теперь он был тут, на песчаном речном берегу, не один. Отец стоял рядом, и был на нем багряный плащ, заколотый серебряной фибулой, наброшенный поверх сверкающей кольчуги. На голове – легкий сполотский шлем, при бедре – франкский меч, а на ногах – желтые огрские сапоги.
Згур часто видел отца во сне – именно такого, хотя и знал, что во время Великой Войны воины Велги носили простые серые плащи, кольчуги и шлемы имел далеко не каждый, а уж франкский меч – в лучшем случае один на сотню. Но отца запомнили именно так: Месник, Мститель за Край, не мог драться простым клевцом и ходить в дырявой рубахе. В песнях и старинах одежда и оружие перечислялись особенно тщательно, словно сказители пытались восполнить то, чего так не хватало повстанцам.
Отец был молод, но глаза смотрели сурово и неулыбчиво. Светлые пряди выбивались из-под шлема, и в них серебрились первые нитки ранней седины. Згур знал, что это сон, и отец ничего не скажет ему – того, что он не слыхал бы от матери или дяди Барсака, но все же не мог удержаться:
– Я отомщу за тебя, отец!
Взгляд молодого воина в багряном плаще не изменился. Легко дрогнули бледные губы.
– Кому, Згур? Сполотам? Дети не виновны в грехах отцов.
Они говорили об этом не в первый раз, и Згур заспешил:
– Нет! Сполоты – не враги. Дядя Барсак говорит…
Лицо отца искривилось усмешкой.
– Барсак? Он не простил. Он – и другие, кто выжил. Учти, они будут мстить дальше – твоими руками. Война кончилась, Згур, и на могилах давно уже растет трава. Помни – когда идет война, и Край в опасности, допустимо все. Но сейчас мир…
Згуру стало не по себе – такого от отца он никогда не слышал.
– Но… Если Краю нужно? Ведь ты сам после Коростеня мог не идти в бой. Ты был тяжело ранен. Но ты вызвался добровольцем…
– Да. Ради Края, – глаза сверкнули живым огнем. – Ради Края и твоей матери, Згур. Я очень любил ее…
Горло свело болью. Згур вспомнил, как плакала мать – ночами, думая, что он не слышит. Наверно, так плакали все вдовы Бусела и, конечно, не только Бусела.
– Я буду мстить не сполотам, отец. Я дрался плечом к плечу с кметами Кея Велегоста на Четырех Полях. Но ты погиб не на войне, я знаю. Тебя убили позже…
Про это мало кто ведал, да и сам Згур догадался далеко не сразу. Он, сын Месника, родился через два года после того, как Велга и Кей Войчемир договорились о мире. Через два года! А потом он узнал, что отец приезжал в Бусел уже после войны. Приезжал вместе с матерью, помог обустроить дом и уехал – навсегда.
– Теперь я знаю, что ты делал для Края, отец. И знаю, кто убил тебя!
– Знаешь? – в словах был лед, и Згур немного растерялся.
– Я… Я догадываюсь. Пока. Но узнаю, клянусь тебе! Узнаю и отомщу. Ему – и его родне. Всем!
– Всем, кто выше тележной чеки, – негромко проговорил отец, и Згуру вновь стало не по себе. Почему ему снится этот сон? Неужели отец, Мститель за Край, мог бы сказать такое? Нет, он не щадил предателей и никогда не запретил бы сыну…
– Я пришел не за этим, Згур, – голос отца стал совсем тихим, словно он был уже не здесь, а в далеком полуденном Ирии. – Я уже не в силах ничего запретить тебе – я далеко, а ты уже совсем взрослый. Но я должен предупредить…
Он замолчал, и тут Згуру привиделось, что лицо отца начало на глазах стареть. Морщины рассекли лоб, уголки губ опустились, седина плеснула в волосы.
– Я не мстил, Згур. Я делал лишь то, что нужно Краю. Но ты… Поступай, как знаешь. Однако во всем есть предел. Твоя мать боится чаклунов и кобников – и она права. Меч лишь убьет, ведовство погубит душу. И не только душу врага. Бойся того, чем ты владеешь, не зная. Но и это не самое страшное, Згур… Прощай!
– Отец!
Згур рванулся вперед, но лицо ударилось о невидимую стену. Темные силуэты домов стали расплываться, серым туманом покрылась река, и упала тьма – непроглядная, невыносимая, страшная…

Он открыл глаза и долго лежал, боясь пошевелиться. В затянутое слюдой окошко сочился предутренний сумрак, в коридоре уже слышались осторожные шаги тетушкиных холопов, вставших растопить печь да завтрак приготовить, а Згур все никак не мог прийти в себя. Сны посылают боги – он верил в это. И если отцу разрешили прийти из Ирия – то неспроста. О чем он хотел предупредить? Не мстить? Но он, Згур, не мстит, он делает то, что нужно Краю – как и отец в дни Великой Войны. Когда все будет сделано, он вернется домой и… Забудет? Нет, не забудет, но станет ждать нового приказа. Нет, тут опасаться нечего.
И тут вспомнился кобник – проклятый предатель, которого он сдуру да из жалости накормил горячей похлебкой. Может, отец имел в виду именно его? Но ведь браслет остался у заброды! Значит, и тут бояться нечего, и зря отец беспокоится в теплом Ирии. Нет, хватит думать об этом! Остался один день – последний, а там…
Згур пружинисто вскочил, привычно упал на пол и, скомандовав голосом наставника: «Начали, жабья душа!», принялся отжиматься. Вот так, волотич, вот так, сотник Згур! Бредни да страхи прочь, пора и о делах подумать. Первое – отправить Черемоша на торг за конями да припасами. Второе…

– Сапоги! Ну!
Голос Улады звучал сердито и недовольно. Черемош подскочил, склонился, схватил за красный огрский сапог, потянул…
Згур хмыкнул, продолжая возиться с костром. Это повторялось уже третий вечер и весьма его забавляло. Сапоги снимать дочь Палатина не умела – и не собиралась, как и расстегивать кафтан, садиться на лошадь, а равно с лошади слезать. У нее не было холопов и слуг, зато имелся безотказный Черемош. Згур дунул на разгорающийся хворост и еле удержался, чтобы не рассмеяться. Ну, ладно, он-то понятно. Но чернявый за что мучается? Любовь? Ну, знаете! Если это любовь!..
Первые пару дней Згур опасался, что невыносимый нрав Улады превратит их путешествие в сущее Извирово пекло. Девица ворчала и спорила по любому поводу, отказывалась есть похлебку, сваренную на костре и требовала, чтобы по ночам от нее отгоняли комаров. Занимался всем этим Черемош; сам Згур с первого же дня молчаливо дал понять – он проводник, телохранитель, но не холоп. Кажется, Улада это поняла, но ограничилась тем, что почти не разговаривала с ним, а ежели приходилось, то называла Згура исключительно «наемником». Но более всего доставалось чернявому, и Згур лишь гадал: сколько еще вытерпит парень? Но Черемош терпел, и оставалось только удивляться – выходит, это и есть любовь?
Костер разгорелся, и Згур оглянулся, думая позвать приятеля. Готовил тот сам, поскольку Улада сразу же заявила, что стряпня «наемника» ее совершенно не устраивает. Трудно сказать, чем похлебка или каша, сваренные чернявым, могли быть лучше, но девица упорно стояла на своем. Итак, Згур подбросил дров, оглянулся – и со вздохом сам взялся за котелок. Парочка была занята. На земле лежал снятый сапог, а Черемош что-то шептал на ухо девушке. Та благосклонно кивала и время от времени гладила его по руке. Згур пожал плечами и пошел за водой. Что поделаешь? Любовь!
…Их путешествие началось без особых трудностей. Дорогу Згур узнал заранее, и теперь вел их маленький отряд прямо на полдень, к Змеиным Предгорьям. Здесь, во владениях Палатина, особых опасностей ожидать не приходилось, но из осторожности ночевали не в поселках, а прямо в лесу, подальше от жилья. Ехали быстро, двуоконь, меняя лошадей. К удивлению Згура, Улада прекрасно держалась в седле и почти не уставала к концу дня. Уставал Черемош, для которого подобные путешествия были явно не в привычку, но тоже старался не подавать виду…
Вода уже закипала, когда Черемош, наконец, справился со вторым сапогом и занялся похлебкой. Згур не без удовольствия уступил ему место у костра и прилег на траву, глядя в темнеющее вечернее небо. Пусть сын войта потрудится! С чернявым тоже хватало забот. Сапоги он, конечно, снимал сам, и за дровами ходить не отказывался, зато всячески искал приключений. В поход он отправился с полным вооружением, в кольчуге и даже шлеме, и Згур еле уговорил его снять всю эту тяжесть. Сам он тоже вооружился, но надевать бронь не стал – рано. Згур усмехнулся, вспомнив, как Черемош цокал языком, увидев его меч – настоящий, франкский, с клеймом в виде единорога. Меч ему подарил дядя Барсак – оружие было памятью о Великой Войне. У Черемоша меч оказался тоже неплох – алеманский, с золотой отделкой и цветными камнями на рукояти. И этим мечом сын войта в первый же день попытался разобраться с какими-то тремя бродягами, посмевшими не уступить им дорогу. За ними последовали двое ни в чем не повинных селян, чья телега застряла на перекрестке, затем – какой-то неосторожный дедич, бросивший, как показалось чернявому, удивленный взгляд на Уладу. Згуру не без труда удавалось сдерживать горячего парня. К его удивлению, дочь Ивора тоже не приветствовала этакую лихость и немало язвила по поводу «альбирства» своего поклонника.
Вода кипела, Черемош, что-то отсчитывая на пальцах, кидал в котелок соль и остро пахнущие приправы, захваченные из тетушкиного дома, и Згур понял, что за ужин можно не беспокоиться. Улада присела поближе, поглядывая не без иронии на своего воздыхателя. Згур вновь отвернулся. Да, парня держат в черном теле, по крайней мере днем. Правда, вечером, когда Згур ложился спать, завернувшись в плащ, Черемош и Улада садились поближе к костру, накидывали на плечи покрывало и тихо о чем-то разговаривали. А может, и не только разговаривали, да не Згурово это дело. Места были спокойные, ночью можно не сторожить, так что спал он крепко, не прислушиваясь. А поутру все начиналось сызнова. Улада капризным тоном приказывала согреть ей воды для умывания, потом – подать костяной гребень, дабы расчесать свои длинные светлые волосы, затем начиналась церемония надевания сапог…
– Готово! – удовлетворенно заметил Черемош, в очередной раз пробуя варево. – Згур, ты…
– Миску! – перебила Улада. – И ложку! Помыть не забудь!
Из общего котелка есть она категорически отказывалась. Миска, как и ложка у нее оказались серебряными, тонкой алеманской работы. Згур уже не удивлялся.
– Много не накладывай! – дочь Палатина наморщила свой длинный нос, недовольно глядя на дымящийся котелок. – Опять, наверно, пересолил?
– Я… – растерялся Черемош, и Згур не удержался от улыбки.
Похлебка оказалась превосходной, и Улада несколько оттаяла. Згур, дабы чем-то помочь приятелю, добровольно вызвался помыть котелок в ближайшем ручье. Когда он вернулся, девушка сидела у костра, внимательно разглядывая что-то на своей ладони.
– Комар, – сообщила она. – Уже второй. Наемник, а в другом месте мы стать не могли?
– Так здесь вода близко… – начал было Черемош, но длинный нос вновь дернулся:
– Миску помой! И ложку!
Черемош вздохнул и поплелся к ручью. Згур отошел в сторону – оставаться наедине с девицей он не любил.
– А ты не смей ухмыляться, наемник!
– Не смею, – сообщил Згур, не оборачиваясь. – Не смею, сиятельная.
– Думаешь, не вижу? Обернись, я с тобой разговариваю!
Пришлось обернуться и сделать шаг к костру. Улада медленно встала.
– Ты много себе позволяешь, наемник! – темные глаза смотрели строго, без улыбки. – Ты, кажется, забыл, кто мы и кто ты. Напомнить?
Надо было смолчать, но Згур не выдержал, и улыбнулся:
– Напомни, сиятельная!
В темных глазах блеснул гнев:
– Я – дочь сиятельного Ивора, Великого Палатина Валинского и всей земли улебской, великого дедича и хозяина Дубеня. Черемош – сын тысяцкого и внук тясяцкого, его предки – потомственные дедичи. А ты – наемник, волотич из своего грязного болота, который хочет заработать горсть серебра. Ты понял?..
Слова били в лицо, словно пощечины. Згур закусил губы – так с ним никто еще не разговаривал. Волотич из грязного болота, вот значит как?
– Ты немного ошиблась, сиятельная, – медленно проговорил он, стараясь подавить гнев. – Сейчас мы все – беглецы и преступники. Но я – только наемник, который хочет заработать горсть серебра, а ты – дочь, посмевшая нарушить волю отца. Кстати, твой отец – тоже волотич из грязного болота. Волотич, изменивший Краю и служивший его врагам!
Девушка отшатнулась, полные губы побелели.
– Вот как ты заговорил, наемник! Ты лжешь, мой отец – не изменник, изменники вы – бунтовщики, посмевшие кусать руку, которая вас кормила! Мало вас вешали…
Згур закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица. Внезапно показалось, что с ним говорит не широкоплечая девица с длинным носом, а тот, кого он никогда не видел, но неплохо знал – Ивор сын Ивора, предатель и сын предателя. Мать Болот, хвала тебе, что меч лежит на траве, и что перед ним – девушка…
– Поэтому помни свое место, наемник! Таких как ты…
Внезапно на душе полегчало. А он еще сомневался, мучался! Перед ним – враг, настоящий враг, такой же, как те, с кем скрестили клевцы отец и его друзья…
– Меч! Меч! Где меч?!
В первое мгновение Згур ничего не понял. Почему Черемош вернулся без миски с ложкой, отчего так отчаянно кричит, а главное – меч-то зачем? Улада, похоже, тоже растерялась, а чернявый уже бегал возле костра, наклоняясь и бестолково хлопая руками по траве. И тут послышался треск кустов, что-то темное показалось на тропинке…
– Меч! Згур, где меч?
Похоже, помыть посуду чернявому не дали. И тот, кто совершил это, сейчас ломился вслед за незадачливым посудомоем. Медведь! Огромный, темно-бурый, с сединой в густой шерсти…
– Меч! Ага, ну я тебе!
Чернявый нашел-таки меч, и тут только Згур опомнился. Меч? А почему бы не ложка? Против этакого зверя – все едино!
– Черемош, назад!
Испуганно вскрикнула Улада. А зверь был уже близко, маленькие глазки сверкали злобой, из пасти доносилось негромкое рычание. Згур успел удивиться – что это так допекло зверюгу? Вроде, не зима, когда с голодухи медведи лютовать начинают!
– Черемош, назад! Уходи!
Но чернявый не слушал. Меч уже был в руке, и сын войта смело шагнул вперед. Рычание – уже погромче и пострашнее. Мгновение зверь колебался, а затем начал медленно подниматься на задние лапы.
Згур бросился к Черемошу, но опоздал. В лучах закатного солнца блеснул клинок – и тотчас отлетел в сторону, выбитый быстрым ударом могучей лапы. Второй удар отбросил чернявого в сторону. Зверь заревел и шагнул вперед, прямо к застывшей на месте Уладе.
Згуру показалось, что все это происходит не с ними. Поляна, костер, мохнатое чудовище, готовое растерзать их всех. И тут же в ушах прозвучал знакомый голос – спокойный, чуть насмешливый…
«…Вы парни как, не из пугливых? Зверушек не боитесь? Правильно, хе-хе, правильно! Чего их бояться?» Рахман Неговит, толстенький, круглолицый, в своем нелепом черном балахоне стоит посреди поляны, с улыбкой глядя на выстроившихся перед ним молодых ребят из Учельни. «Ну, вот ты, Згур. Представь, идешь себе по лесу, о девушке своей мечтаешь, а перед тобой, хе-хе, волчина – или медведь!..»
Згур глубоко вздохнул и, не обращая внимания на отчаянные крики ползавшего по траве Черемоша, одним прыжком оказался перед зверем. Теперь – самое главное. Глаза! Почему он смотрит в сторону?! Глаза!!!
Во взгляде зверя была ненависть и жажда крови. К горлу подступил страх – еще один шаг и… Отступать поздно, медведь лишь выглядит неуклюжим – нагонит, навалится всей тушей… «Ты, главное, не бойся, Згур! Злобы у зверюг много, а вот воля, хе-хе, слабовата. Соберись с силами, пробейся, достучись. Главное – взгляд не отводи. Нельзя, хе-хе, съедят…»
Все исчезло, остались лишь звериные глаза, полные мутной ненависти. «Достучись, Згур, достучись – а потом дави!» Как это учил Неговит? Собраться, забыть страх – и держать взглядом. Держать, пока не лопнет кровавая пелена, и на тебя не глянет душа зверя – трусливая, не способная противостоять человеческой воле. И – голос, зверь боится голоса, но надо не говорить, а…
Згур заворчал – низко, напрягая гортань. Когда-то они весело смеялись, пытаясь подражать Неговиту. У того получалось здорово – испугаться можно. В горле пересохло, но Згур собрался с силами и рыкнул – негромко, хрипло.
Он ждал удара, но время шло – медленно, непередаваемо долго. Глаза зверя были совсем близко, и – ничего не происходило. Невыносимо хотелось крикнуть, броситься в сторону, упасть на землю, но Згур понимал – нельзя, это смерть. И вот, наконец… Медленно, медленно лютая ненависть в маленьких глазках стала сменяться удивлением. Зверь чувствовал – что-то не так, что-то мешает. Згур засмеялся, заставил себя податься навстречу чудищу…
Есть! Удивление сменилось растерянностью, затем – ужасом. Вот она, душа зверя! Маленькая, пугливая, приученная бояться человека. Пора! Згур резко выдохнул и шагнул вперед. В ноздри ударил густой звериный дух, на мгновенье вернулся страх, но тут медвежьи глаза дрогнули – и пропали.
Когда он вновь смог видеть, зверь уже уходил – не спеша, порыкивая, время от времени оглядываясь, но не решаясь вернуться. Згур потер ладонью лицо и медленно опустился на траву…
– Ты… Он тебя… – голос Черемоша донесся словно из неизмеримого далека, и Згур с трудом разлепил губы.
– Нет, не съел. Ты как?
– Да отлично! Ну и рычишь же ты! Слушай, давай его догоним! Там такая шкура!
Жизнерадостного парня трудно было пронять даже медведем. Згур вяло подумал, не дать ли этому выдумщику по шее, но лишь махнул рукой. Хотелось засмеяться, но сил не было. Интересно все же, из-за чего разозлился зверь? Не иначе храбрый сын войта хотел разобраться с его «грызлом»!
– Ух, была б рогатина, показал бы этому бычаре! Я таких в Дубене!..
Згур покосился на возбужденную физиономию чернявого и, не выдержав, захохотал.
…Ночью его разбудило осторожное прикосновение. Згур, не открывая глаз, резко приподнялся, рука легла на рукоять меча.
– Не дергайся, это я…
Он узнал голос Улады и открыл глаза.
Костер догорал, возле него тихо посапывал Черемош. Лицо девушки было совсем рядом.
– А ты храбрый парень, наемник!
Оставалось пожать плечами. Обида вспыхнула с новой силой. Она что, еще и за труса его принимала?
– Я… В общем…
Улада с трудом подыскивала слова, что было совсем на нее не похоже.
– Я не должна была так говорить с тобой, наемник. Извини!
Отвечать не хотелось, Улада заглянула в его глаза и покачала головой:
– Обиделся, вижу. Я… Я не подумала, когда говорила… Прости! Вы ведь там еще помните войну! Наверно, твой отец тоже воевал… Прости, Згур!
Впервые она называла его по имени, и это удивило куда больше, чем все остальное.
– Ладно, – он отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Забудем, сиятельная!
Девушка явно хотела сказать еще что-то, но, похоже, не решилась, а Згур не стал помогать. Нет, он не забудет! И очень жаль, что она все-таки извинилась. Теперь ему будет тяжелее.

Следующие несколько дней прошли без приключений. Погода оставалась превосходной, лишь однажды прошел короткий слепой дождь. Ехали быстро, кровные кони легко несли по протоптанной лесной дороге. Встречные, увидев троих вооруженных всадников, спешили уступить путь. Лишь однажды дорогу загородила мрачная ватага, вооруженная кольями и дубинами. Тут уж пришлось обнажить мечи. Однако станичники в драку не ввязались, в последний момент предпочтя расступиться и даже снять шапки. Згур с трудом удержал Черемоша, рвавшегося наказать «бычар». Следовало спешить – каждый час был на счету.
Згур много раз пытался представить, что сейчас творится в Валине. У них был день до возвращения Палатина. В этот день погоню, конечно, никто не посылал – ждали хозяина. И вот Ивор вернулся, перепуганная насмерть дворня спешит доложить о беде…
Не удержавшись, Згур заговорил об этом на одном из привалов. Улада пожала широкими плечами и, наморщив нос, снисходительно заметила, что «наемник» может не беспокоиться. У них в запасе не день, а куда больше. Перед бегством она сказала своей самой верной служанке, что собирается в Савмат, к Светлому – просить о заступничестве. Отец, конечно, знает, кто пользуется ее доверием. Служанку ждут плети, может – и кое-что похуже. В застенках Палатина имеются большие мастера, у которых способен заговорить даже мертвый. Сначала служанка будет молчать, потом, конечно, признается – и отец поверит. Значит, погоня помчится на восход…
И вновь, в который раз, Згур едва сдержался. Дочь Палатина пожертвовала неведомой ему девушкой. И, конечно, в трудную минуту охотно пожертвует им самим. Служанку она по крайней мере знала много лет, быть может, они с ней даже дружили, а о нем – какой разговор! Да и в наивность Палатина Згур не очень верил. Сам он на его месте первым делом опросил бы всех стражников у ворот, просто прохожих, жителей окрестных селений, а погоню послал бы по всем дорогам, благо кметов в Валине хватает.
Черемоша заботило другое. Однажды, перед сном, он заговорил об отце и сестрах. Разгневанный Палатин может узнать, с кем бежала его дочь, и тогда… Улада только фыркнула, и парень, смутившись, замолчал. Згур не стал лгать, чтобы утешить приятеля. Ивору, конечно, доложат обо всем. И о том, кто дружок Улады, и о волотиче по имени Згур. Последнее даже радовало – пусть узнает! Может, вспомнит тех, кого когда-то предал!
С Уладой они больше не ругались, но по-прежнему почти не разговаривали. Черемоша это явно смущало, и он пытался заводить общую беседу, рассказывал о Дубене, вспоминал, как он лихо «чистил грызла» тамошним «бычарам». Увы, из этого ничего не выходило. Улада слушала, иронично усмехаясь и всем своим видом показывая, что это ее не касается. Згуру даже становилось жалко чернявого. И что он нашел в этой надменной девице?
Самому Згуру Улада не нравилась, да и понравиться не могла. Она походила больше на крепкого кмета, чем на юную девушку. И не такую уж юную! Дочь Палатина была явно постарше и своего приятеля, и Згура. Другие в ее возрасте по двое детей имеют. Да и не во внешности, не в возрасте дело. С этакой язвой да любиться! Да ее только к врагу засылать для подрыва духа!
Пока Улада ворчала по поводу плохо помытой миски и пересоленной похлебки, это можно было терпеть. Но, увы, похлебкой дело не ограничилось. Когда они отъехали от Валина уже достаточно далеко, дочь Палатина решительно заявила, что дальше поведет их сама.
Случилось это после того, как они подъехали к небольшой речке, которую без труда пересекли вброд. За переправой расходились две дороги – пошире и поуже. Тут и довелось поспорить. Когда Згур предложил ехать по левой, более узкой, девица решительно воспротивилась, указав на другую дорогу, после чего не без иронии поинтересовалась, часто ли «наемник» бывал в этих местах.
Лгать не имело смысла – на полдень от Валина бывать не приходилось. Но не объяснять же длинноносой, что такое Большая Мапа!
Когда дядя Барсак впервые показал ему Мапу, то Згур глазам своим не поверил. Мапы читать их учили давно – с первого года в Учельне. Дело нехитрое: сначала ставишь полуночник, затем находишь место, где находишься сам. Они даже учились рисовать мапы: кусок бересты, острое стило, тот же полуночник… Но эта Мапа была необыкновенной: огромная, словно ковер, цветная, с маленькими деревянными домиками на месте городов и поселков. Такая Мапа земли улебской была лишь в Валине, у знаменитого Кошика Румийца… и в Коростене у дяди Барсака. И по этой Мапе Згур ползал с полмесяца, изучая каждую тропинку, каждый лесок. Теперь достаточно прикрыть на миг глаза, вспомнить нужный отрезок… Если ехать налево, тот дорога будет похуже, зато безопаснее – всего два маленьких поселка. А вот направо…
– Но ведь… Нам придется через Злочев ехать! – робко вступил в спор Черемош.
– Ну и что? – длинный нос дернулся. – Хоть одну ночь нормально выспимся!
– Но… Там же Колдаш правит!
– Подумаешь! – Улада нетерпеливо фыркнула. – Ничего он нам не сделает! Не посмеет!
Да, направо – Злочев, большой поселок, неплохо укрепленный, в нем полсотни кметов. Правит там Колдаш сын Дякуна, богатый дедич, которому Палатин Ивор давно уже поперек горла…
– Опасно… – нерешительно заметил чернявый. – Ты ведь помнишь…
Лучше бы чернявый молчал! Глаза девушки метнули пламя:
– Мне… Мне надоело спать на траве и давиться твоей похлебкой! Слышишь? Надоело! Мы сделаем так, как я скажу! Едем в Злочев!
– Згур! Ты чего молчишь? – в отчаянии воззвал Черемош. – Опасно ведь!
Да, ехать через Злочев опасно. У Колдаша имеется много поводов не любить всемогущего Палатина. Два года назад он попытался сватать Уладу за своего сына, но Ивор даже не принял сватов. Но Згур молчал. Он вдруг понял, что Злочев – это не так уж и плохо…

– Згур!
– А его никто и не спрашивает! – губы девушки презрительно скривились. – Все, поехали! Этой ночью я хочу спать на нормальном ложе под нормальным покрывалом!
Она ударила коня каблуком, и Згур с Черемошем остались у перекрестка одни.
– Згур! – в отчаянии повторил чернявый. – Что нам делать?
– Догонять! – он пожал плечами и направил коня по правой дороге. Дочь Палатина жить не может без удобств? Ну и прекрасно!

Поперек дороги стояла большая деревянная рогатка, возле которой толпилось с полдюжины крепких парней с дубинами.
– Стой! А ну стой, кровь собачья!
Згур придержал коня и схватил за руку Черемоша, пытавшегося выхватить меч.
– Стой, кому говорят!
Спорить не имело смысла – поворачивать поздно, вокруг сплошная стена старого леса.
– Ну, и кто вы такие?
Здоровенный парень с длинными усами, очевидно, старшой, не спеша вышел вперед, поигрывая секирой.
– Мы… – начал было Черемош, но усатый не пожелал слушать:
– Разрешение от газды Колдаша имеется?
Згур заметил, как побледнела Улада и усмехнулся. Вот и отдохнула!
– Ты… Бычара! – взорвался чернявый. – Какое еще разрешение?!
– А такое! – старшой радостно ухмыльнулся. – От нашего газды! А за бычару ответишь, сморчок!
Парни с дубинами подошли поближе. Запахло хорошей дракой, но Згуру совсем не хотелось доставать меч. Главное, удержать Черемоша…
– Ага, нет разрешения! – удовлетворенно заметил парень. – Ну тогда, песья кровь, приехали! Перво-наперво, с коней слазьте, затем – вещички скидывайте, потом…
Он внимательно поглядел на приехавших, усатая рожа расплылась в довольной улыбке:
– Потом – девку сюда. А там поглядим, какую с вас виру взять!
Черемош зашипел и вновь схватился за меч. Парни подняли дубины…
– Назад! – в голосе Улады зазвенел металл. – На кол хочешь, холоп? Я дочь сиятельного Ивора, Палатина Валинского. Повторить?
– Чего?!
Усатый моргнул и задумался. Дело было для него явно непривычным и потребовало немало времени. Наконец, он поскреб затылок.
– А все одно! Разрешение требуется!..
– Гляди!
В руке девушки блеснула серебряная тамга. Усатый недоверчиво покосился на Уладу и неохотно поклонился:
– Так что, прощения просим, сиятельная! Да только все равно мы вас к газде отправим. Приказ! У которых разрешения нет…
– Веди, да побыстрее! – нетерпеливо бросила Улада, а Згур успокаивающе похлопал по плечу взбешенного Черемоша. Где-то так он все себе и представлял. Их узнали, теперь отведут к дедичу…
Усатый вызвался сам проводить нежданных гостей. До Злочева, как выяснилось, рукой подать – полчаса верхами. Для верности старшой взял с собой троих, причем один из парней достал из-за плеча новенький гочтак и тщательно зарядил. Згур хмыкнул – сторожевая служба в Злочеве неслась справно. Теперь не убежишь!
Поселок был велик, даже не поселок, а настоящий город – с высоким частоколом, деревянными башнями по углам и даже глубоким рвом, в котором неподвижно стояла зеленоватая, дурно пахнущая вода. Конечно, против сотни Кеевых кметов Злочев не продержится и часа, но в этих глухих местах посягнуть на могущество «газды» Колдаша некому. Згур вспомнил рассказы дяди Барсака. В земле улебов правят не Кеи и даже не Палатин Валинский. Власть Ивора кончается за стенами Валина и Дубеня, а вот дальше все решают всемогущие дедичи, такие как Колдаш. Они судят, собирают подати, держат сотни вооруженных холопов. Когда-то так было и у волотичей, но Великая Война очистила Край от этих пауков. И Згур почувствовал гордость за родную землю. Мать Болот не оставляет своих сыновей!
У ворот их встретила еще одна стража. Старшой, на этот раз не усатый, а бородатый, бывал в Валине и, узнав Уладу, поспешил согнуться в поклоне, присовокупив, что немедленно отправит посыльного к «газде». Улада явно успокоилась, и даже Черемош перестал сверкать глазами и поминутно хвататься за рукоять алеманского меча. Згура все это не волновало. Будь он просто наемник, честно отрабатывающий горсть серебра, он бы уже искал выход, как выбраться из ловушки. Но сейчас все шло правильно.
Вскоре примчался запыхавшийся гонец, сообщивший, что «газда Колдаш» вместе с сыном спешат встретить дорогую гостью. Упоминание о сыне дедича явно не понравилось Черемошу. Он нагнулся к уху Улады и начал что-то шептать, но та лишь дернула плечом и отодвинулась. Девушка была уверена в себе, и Згур вновь едва сдержал усмешку.
Наконец, у ворот показалась целая процессия. Впереди ехали холопы в сверкающих кольчугах. Один из них нес значок с изображением вставшего на дыбы единорога – тамгой хозяев Злочева. А за ними на могучем сером в яблоке коне не спеша двигался толстый краснолицый старик в цветастом лехитском кафтане и высокой шапке с желтым верхом. Рядом с ним ехал худосочный парень с бледным лицом, украшенным огромными прыщами. Згур невольно хмыкнул – тот, кому сватали палатинову дочку, издали походил на гриб-поганку.
Улада побледнела, но спокойно сошла с коня. Черемош затравленно оглянулся и последовал ее примеру. Згур чуть подумал и отъехал в сторону. Похоже, его служба подходит к концу. Он слез с коня и принялся равнодушно наблюдать, как толстяк при помощи двух дюжих холопов сползает на землю, как краснеет прыщавая физиономия Гриба-Поганки, как Улада ледяным голосом отвечает на приветствия, как давит из себя слова Черемош. Все это длилось долго, наконец и гости, и хозяева вновь сели на коней и не спеша поехали по пыльной улице к большому двухэтажному дому – палатам дедича. Згур пристроился сзади и совсем не удивился, когда у высокого крыльца перед ним скрестились копья. Похоже, «газда», несмотря на спешку, успел распорядиться, кого следует пускать, а кого – нет. Рассудив, что он больше никому не нужен, Згур повернул коня и направился обратно – искать постоялый двор.

…Конь летел по ущелью, громко стучали копыта, а вокруг кричали люди – сотни людей, обреченные, ждущие смерти. Гибель была совсем рядом, Згур знал это, чувствовал, но не мог даже поднять головы. В ноздри бил острый запах конского пота, руки скользили по уздечке, воздух казался горячим и липким…
Згур понимал – это только сон. Страха не было, он чувствовал лишь острое любопытство. Жаль, что он не видит ничего, кроме конской гривы! Но вот конь оступился, рванул куда-то в сторону, и в глаза плеснула небесная синева…
– Згур! Згур! Да проснись же!
Он открыл глаза и несколько мгновений приходил в себя. Сердце все еще рвалось из груди, словно Згур по-прежнему мчался на обезумевшем коне навстречу катившейся со склона смерти, но сон уже уходил. Все стало на свои места. Утро, через ставни льется яркий свет, возле ложа – пустой кубок…
– Згур!
Этим вечером он выпил, и выпил сильно, впервые за много дней, благо на маленьком постоялом дворе оказалось прекрасное вино – розовое алеманское, которое так хорошо пить подогретым, с пряностями. Поэтому и спал крепко, так крепко, что даже не услыхал, как чернявый вошел в комнату.
Черемош выглядел не лучшим образом – бледный, в расстегнутом кафтане, черные нечесаные волосы явно требовали гребня. От парня несло вином, под глазами проступили темные пятна, а главное – он был растерян. Даже хуже – просто убит.
– Згур! Да вставай же!
– Зачем?
Чернявый застонал, и Згур невольно пожалел парня. Похоже, случилось то, чего он опасался. Точнее, не опасался – рассчитывал.
– Она… Ее… Меня…
Згур встал и долго умывался, затем вздохнул и опустился на ложе.
– Рассказывай!
– Еле тебя нашел! Тут такое… Мы… Пир был. Колдаш… Этот бычара поганый!..
Понимать непохмеленного Черемоша оказалось сложно. Впрочем, постепенно до Згура стало доходить. «Бычара» Колдаш встретил гостей любезно, даже сердечно, тут же кликнул челядь, дабы накрывала столы…
– Меня… Меня рядом с ней не посадили! Этот бычара… И его сынок… Ублюдки! Они думают, что они меня знатнее! Меня посадили сбоку…
Итак, войтова сына обидели. Но это было лишь начало. Рядом с Черемошем хозяин усадил огромного, толще его самого, детину. Толстяка, как выяснилось, звали Гурой, и он тут же принялся наливать гостю кубок за кубком. Старался и хозяин – здравицы провозглашались одна за другой – и за гостей, и за их удачное путешествие, и за сиятельного Ивора. Черемош старался пить поменьше, но Гура был неумолим, и вскоре перед глазами парня уже клубился туман. Сквозь туман он видел, как «бычара» что-то говорит Уладе, как Гриб-Поганка щерит редкие зубы и кладет девушке руку на плечо. Черемош попытался встать, возмутиться, но еще один кубок, влитый Гурой прямо ему в рот, заставил упасть на скамью лицом в камчатую скатерть. Упасть – чтобы проснуться на улице у крыльца. Дубовые двери Колдашева дома были прочно заперты, а от алеманского меча, висевшего на поясе, не осталось даже ножен. Очевидно, сторожевые холопы не забыли, как Черемош хватался за украшенную каменьями рукоять.
– Я… Я стучал, хотел войти!..
Чернявый безнадежно махнул рукой. Сонные холопы даже не соизволили объясниться.
– Зачем мы сюда поехали?! – Черемош всхлипнул и присел на ложе, рядом с приятелем. – Нельзя было сюда ехать!
Згур молчал, хотя сказать было что. В Злочев ехать было нельзя, как нельзя доверять судьбу – свою и любимой девушки – человеку, с которым знаком три дня. Жаль! Черемош – славный парень. И угораздило его влюбиться в широкоплечего кмета в юбке!
– Этот бычара… Колдаш… Он за нее выкуп потребует! У Ивора…
Згур вновь хотел промолчать, но не выдержал:
– Не думаю! Ивор пришлет сюда пару сотен стрелков с гочтаками. От Злочева останется лишь пепел.
– Тогда зачем?.. – Черемош не договорил и вновь махнул рукой. – Ты!.. Ты виноват! Ты не должен был позволять ей…
– Я?! – поразился Згур, – А я думал, уговаривать ее должен ты…
– Но ты же видел… – растерянно перебил чернявый.
– Видел! Будь у меня такая невеста…
– Ты ее совсем не знаешь! – заторопился Черемош. – Она хорошая! Добрая… Это она только при чужих… Я… Я люблю ее…
Спорить расхотелось. Горячий парень любит эту длинноносую перезрелую девицу. Любит – и ничего не поделаешь. Жаль…
– Кони где? – на всякий случай поинтересовался Згур, но ответа не дождался. Ясное дело, коней вместе с вещами «хозяин» тоже прибрал к рукам. Удивительно, что сам Черемош еще здесь, а не где-нибудь в подвале с колодкой на шее.
– Згур! Что нам делать?
Что делать ему, Згур, конечно, знал. А вот парню не позавидуешь. Не возвращаться же в Дубень, где его уже наверняка ждет Иворова стража! Конечно, можно было оставить все, как есть, и не его, Згура, дело, что случится дальше с наивным влюбленным. Что и говорить, жаль парня. Но и тех, кто остался в разгромленном таборе на грязном снегу – их тоже было жаль. Но им уже не помочь…
– Сиди здесь, – вздохнул он. – Пойду пройдусь. Послушаю…

Злочев был невелик, но торг здесь, естественно, имелся. Тоже небольшой, но людный. Згур без особого любопытства поглядел на цветные коврики и черные кувшины с врезным орнаментом, привезенные из окрестных селений, выпил кубок неплохого пива, пришедшегося после вчерашнего весьма кстати, и принялся, не торопясь, прислушиваться к разговорам. Болтали о всяком, но вскоре от худого, как жердь, селянина, торговавшего ранними яблоками, удалось услыхать то, что интересовало. Торговец был утром в палатах «газды», куда привез мешок яблок. Яблоки у него не купили, зато знакомый холоп поведал такое…
Згур пристроился поближе к собравшейся около торговца толпе, купил еще один кубок пива и стал слушать. Начало он уже знал: нежданный приезд дочки самого Ивора, встреча у ворот, пышный пир. Рассказчик долго перечислял великое обилие съеденного и выпитого (это, похоже, поразило его более всего). Но самое любопытное, что одним пиром дело не ограничилось. «Газда Колдаш» разослал гонцов во все окрестные селения, к дедичам и сельским войтам, сзывая всех на новое сонмище. А для этого сонмища велено свозить в Злочев припасу разного, и пиво варить, и цельных быков жарить. А еще в палату позваны кравцы, дабы обрядить хозяев во все новое, и будто плотники получили заказ строить столы на всю городскую площадь, так что пировать будет и стар и млад. Но это случится завтра, а пока палаты велено держать на запоре, и даже торговцев не пускать без особого разрешения «газды». А чтоб надежней было, Колдаш созвал в Злочев всех своих стражников, даже тех, которых за податью посылал…
Толпа живо обсуждала невиданные новости, особенно упирая на будущее угощение. Как понял Згур, прижимистый дедич не часто поил-кормил своих земляков. И ежели он решился на такое, то, видать, не зря…
Згур уже собрался уходить, как вдруг один из собеседников указал куда-то в толпу, присовокупив: «Ее! Ее спросим!». Любопытные рванулись вперед, окружив невысокую темноволосую девушку, которая тащила большую плетеную сумку с разной снедью. Как понял Згур, девушка служила в палатах, и теперь возбужденные злочевцы решили узнать все из первых уст. Згур не стал подходить ближе. Едва ли в такой толпе девица скажет что-нибудь новое. Значит, следует подождать…
Он догнал девушку возле торга, улыбнулся, взглянул прямо в глаза:
– У тебя тяжелая сумка, красивая! Давай помогу!
Девушка на миг растерялась, затем улыбнулась в ответ:
– Помоги! Ты, я вижу, приезжий?
– Угадала! – он вновь усмехнулся, мельком отметив, что девица – из дурнушек, одета бедно, значит и разговаривать будет легче. – Меня зовут Згур. А ты здешняя?
– Да. В палатах служу. У газды. Сойкой звать. А ты откуда?
Згур взял тяжелую сумку, закинул на плечо и взял девицу за руку. Та не возражала.

На постоялом дворе Черемоша не оказалось. Згур подождал до вечера, но парень так и не появился. Оставалось пожалеть, что он попросту не запер чернявого или даже не связал. Еще и его выручать! Здесь не Дубень, тут нет отца-войта. Впрочем, порадовать Черемоша было нечем.
Чернявый пришел, когда уже совсем стемнело – взъерошенный, в разорванной рубахе, с огромным синяком под левым глазом. Не говоря ни слова, он долго пил воду, затем отчаянно махнул рукой и присел прямо на пол, на давно не метенный ковер. Згур хотел спросить, как дела, но прикусил язык. Все и так ясно.
– Ее… Ее хотят выдать замуж… За этого урода прыщавого…
Голос парня звучал тихо, в нем было отчаяние, и Згуру на миг стало страшно. Как бы он повел себя на месте бедолаги? Но тут же приказал себе опомниться: он не на его месте. В этом-то все и дело.
– Слыхал, – бросил он как можно равнодушнее. – Завтра. Уже и гостей созывают…
– Он… Бычара поганый! – Черемош скрипнул зубами. – Он права не имеет! Как он смеет…
– Смеет, – все с тем же спокойствием откликнулся Згур. – Он – дедич, а значит, глава рода. Он приносит жертвы за всю округу, ну и…
– Убью! Згур, дай мне меч! Я убью бычару! И ублюдка прыщавого убью! Я…
Згур вздохнул.
– Палаты охраняют тридцать два стражника, из них двенадцать – в полном вооружении. Улада заперта в комнате на втором этаже, окошко маленькое, даже голубь не пролетит, а у дверей – четверо с гочтаками. В дом никого, кроме челяди, не пускают. Еще рассказать?
Рассказать было что – некрасивая девица с птичьим именем оказалась весьма болтливой.
– Ты? Ты узнал? – парень радостно встрепенулся. – Ты ее видел? Говорил?
Згур покачал головой:
– Не видел и даже в дом не попал. Завтра к Колдашу приедут гости – одиннадцать окрестных дедичей и с десяток войтов, все – с семьями и при оружии. Не то, что они его очень любят, но на нас двоих и этого хватит.
Черемош застонал и подошел к окну. Згур отвернулся – жалко парня! Дий с ней, с длинноносой, а вот чернявого жаль…
– Я дедич, – тихо проговорил Черемош. – Я потомственный дедич тамги Лютого Зверя. Я имею право вызвать Колдаша на поединок. Дай мне меч, Згур! Если меня убьют, мой отец вернет тебе серебро…
– Или повесит, – Згур вздохнул. – Ладно, если ты обещаешь не выходить до утра из комнаты, я сейчас попытаюсь кое-что узнать. Вдруг поможет!
Сойка обещала впустить его в дом после полуночи. Вначале Згур и не думал идти. К конопатой дурнушке его не тянуло, а попадаться в лапы Колдашевых холопов и вовсе не хотелось. Но он вдруг понял, что пойдет. Это было глупо, нелепо, но Згур решился. Тогда, в страшную ночь Солнцеворота, он не мог нарушить приказ. Но сейчас приказа не было. Точнее, приказ, полученный от дяди Барсака, никак не касался этого доверчивого бедолаги, влюбившегося в длинноносую дочь предателя, изменившего Краю.

Наутро весь Злочев говорил о грядущей свадьбе. Ворота были открыты настежь, и по шаткому деревянному мосту валом валили гости: дедичи с семьями, их слуги, дворня и просто любопытный окрестный люд. На майдане возле палат весело стучали топоры плотников, и этот стук заранее приводил весь город в восторг. Все уже знали: в загоне за палатами мычит и блеет стадо, которому вскоре предстоит отправиться прямиком на столы. Из глубоких подвалов челядь выкатывала бочки со старым медом и даже – о диво! – с ромейскими и алеманскими винами. Злочев гудел, предвкушая и предстоящий пир, и редкое зрелище. Не каждый день «газда» женит своего наследника. Да еще такого, за которого, ежели по совести, и жаба по доброй воле не пойдет!
Все должно было начаться с закатом солнца. Где-то за час Згур нашел Черемоша возле самых палат. Парень с безумным видом ходил вокруг, что-то неумело пряча под полой кафтана. Не будь холопы Колдаша столь заняты, чернявого давно бы уже схватили и отправили в освобожденный от винных бочек подвал. Пришлось взять парня за ворот, отволочь на постоялый двор, забрать спрятанный под кафтаном нож и усадить на ложе.
Разговаривать Черемош не хотел. Он лишь просил Згура одолжить ему меч или хотя бы кинжал, а если нет – просто убить его, ибо пережить эту ночь парень не желал. Стало ясно – еще немного, и быть беде. Згур смотрел на побелевшее, неузнаваемое лицо приятеля, и на душе становилось все тяжелее. Еще немного – и Черемоша не удержать. Он пойдет выручать эту перезрелую девицу, парня убьют и… И все? Згур представил, как он рассказывает об этом дяде Барсаку. Или не расскажет – умолчит? Впрочем, тысячник Барсак, старший наставник Учельни Вейсковой, лишь посмеется. Он ведь не знаком с этим чернявым парнем, который имел глупость полюбить дочь предателя – и поверить заброде-волотичу, который так умело напросился в друзья!
– Меч! Дай мне меч! – наверное, в сотый раз повторил Черемош, и Згур не выдержал. Нет, он не сможет! Если кому-то из них суждено погибнуть, то пусть это будет не чернявый! Шансов все равно нет – ни у Черемоша, ни у него. Вернее, почти нет…
– Очнись! – он дернул Черемоша за плечо. – Очнись и слушай!
Чернявый моргнул и удивленно раскрыл глаза.
– Уладу не отбить. По крайней мере, до свадьбы. А после свадьбы – это уже будет похищение чужой жены. Понимаешь?
– Так ведь эта падаль!.. Он… Насильно! – отчаянно вскричал Черемош. – Палатин его на кол…
– По вашим улебским обычаям невесту редко спрашивают, – зло усмехнулся Згур. – Даже если это дочь Палатина. Итак, ее не отбить. Я ведь не Альбир Зайча!
Чернявый взглянул удивленно, и Згур пояснил:
– Песня у нас дома есть. Про Зайчище Альбирище и Навко Волотича. Старая – с войны. Так этот Зайча на семи дубах сидел, каленой стрелой десять всадников с коней сбивал…
Продолжать он не стал, иначе пришлось бы рассказать о том, кто такой Навко Волотич – Навко Месник, и почему о нем в Крае песни поют…
– Значит, остается одно…
Згур специально сделал паузу, и Черемош подался вперед, в последней, безумной надежде…
Удар был безошибочен – костяшками пальцев в левую часть груди, в неприметную точку, именно так, как учил его Отжимайло. «Мечом ты махать горазд, боец Згур! Ну, а теперь делом займемся! Щас ты у меня на траву мешком повалишься!» Да, тогда он уже стал для наставника «бойцом»…
Згур уложил слабо стонавшего Черемоша на ложе и укрыл покрывалом. Часа два полежит, а больше и не надо. Теперь – пора!
Он собирался тщательно, словно на военный смотр. Кольчуга, шлем, меч, кинжал, поверх – плащ, чтоб не задержали на улице. Згур даже пожалел, что не взял с собой щит. Пригодился бы, особенно если станут стрелять. Впрочем, от «капли» из гочтака не спасет и щит…
Уходя, он на миг задержался в дверях и бросил взгляд на бесчувственное тело чернявого. Выходит, из-за этого войтова сынка ему, сотнику Велги, доведется сложить голову? Какая глупость! Ну и дурак же он! Но Згур знал – назад уже не повернуть, а значит, следует думать совсем о другом. Сойка обещала впустить его через черный ход – это раз. За столом соберутся все дедичи округи, и не каждый – друг Колдашу – это два. И в третьих – обычай, нелепый обычай, который на этот раз придется к месту…

В коридоре было пусто, лишь у дверей, ведущих в пиршественный зал, скучал стражник – здоровенный мордатый детина при секире и гочтаке. Правда, гочтак был закинут за спину, а на секиру кмет попросту опирался, словно на посох. Стражнику было голодно и тоскливо. Там, за дверями, пировали, а ему выпало весь вечер торчать в пустом коридоре. Правда, свой ковш ромейского он уже успел принять, а потому вояку неудержимо клонило в сон. Згур даже скривился – герой! Если б все были здесь такие!
Что-то испуганно щебетала Сойка, но Згур лишь покачал головой. Кажется, одной ночи хватило, чтобы эта рябая пигалица успела привязаться к нежданному дружку. Жаль, скучать будет! Он сбросил плащ на руки девушки, поправил шлем и хмыкнул. Порядок! Згур даже пожалел, что перед отъездом снял с кольчуги медную бляху с оскаленной волчьей пастью. Если придется пропасть зазря, так хоть при полной выкладке, как и надлежит сотнику Края. Он вздохнул, на миг закрыл глаза и вновь, в который раз, обозвал себя дураком. Да, дурак, и если погибнет – то по-дурацки, за длинноносую переспелку и чернявого сопляка. Что ж, видать, так Мать Болот рассудила! Ну что? Двейчи не вмирати!
Стражник у дверей лениво скосил глаза, но даже и не подумал заступить дорогу. Это спасло ему жизнь: Згур ударил не клинком, как намеревался, а всего лишь рукоятью. Но и этого хватило. Парень осел на пол, из уголка перекошенного рта хлынула темно-красная струйка. Сзади послышался отчаянный визг одуревшей от ужаса девушки. Згур отбросил секиру подальше, поднял упавший гочтак, хотел отправить его вслед за секирой, но передумал. Самострел был заряжен – пять «капель», способные пробить любую бронь. Згур вновь усмехнулся и перехватил самострел левой рукой – в правой уже был меч. Стрелять навскидку, да еще с левой, не так и просто, но один вид гочтака внушает уважение. Теперь – дверь. Руки заняты, но если как следует врезать ногой…
В уши ударил шум, а в глазах зарябило от огней десятков светильников. Пир был в разгаре, и гости, уже вкусившие хозяйского меда, поначалу не обратили внимание на нового человека. Згур быстро осмотрелся: два огромных стола, поперек еще один, у стен – вооруженные холопы. А вот и Улада – рядом с Грибом-Поганкой. Где же Колдаш? Ах да, вот он, по правую руку от сына! Ну что ж, вперед!
Перекричать десятки подвыпивших гостей было невозможно, да Згур и не пытался. Он неторопливо подошел к столу, за которым восседал хозяин, и двинул ногой по столешнице. Стол шатнулся, на цветную шитую скатерть упали кубки литого серебра…
Кто-то вскочил, крикнул, стража уже выхватывала мечи, но постепенно шум стих. Гочтак смотрел прямо в лоб «газде», а палец Згура лежал на спусковом крючке. Теперь – немного подождать. Пусть поймут все – тогда и поговорить можно.
Колдаш уже, кажется, понял. Толстощекая рожа из багровой стала белой и начала постепенно синеть. Гриб-Поганка попытался спрятаться под стол, но застрял и замер, глядя выпученными глазами на незваного гостя. Улада… Згур не мог видеть лица девушки, но до него донесся знакомый смех. Неужели ей весело?
И вот в зале наступила тишина – мертвая, абсолютная. Гости сидели молча, лишь откуда-то сбоку доносился странный звук – кто-то громко икал. Пора!
– Страже – бросить оружие! Считаю до трех! Раз…
Холопы, уже успевшие подбежать к Згуру, недоуменно поглядели на хозяина.
– Два…
Синюшная рожа «газды» медленно кивнула. Послышался стук – мечи и секиры падали на пол.
– А теперь – слушайте все! Я, Згур сын Месника, дедич из Коростеня, заявляю, что Колдаш сын Дякуна и его сын…
Имени Гриба-Поганки Згур не помнил. Впрочем, сойдет и так.
– И его сын силой похитили сиятельную Уладу дочь Ивора, Великого Палатина Валинского. А посему я требую немедленно освободить эту девицу или, согласно обычаю, вызываю упомянутого Колдаша на смертный бой и прошу всех дедичей быть тому свидетелями…
Кажется, он произнес все правильно, и даже на улебском наречии. По залу пронесся шум – гости переговаривались, с явным интересом поглядывая то на Згура, то на «газду».
…Только на это Згур и мог надеяться. Не будь здесь гостей, кто-то из стражников через миг придет в себя и выстрелит в спину. Но обычай не знал исключений: пославший вызов – неприкосновенен. Решится ли «газда» его нарушить – при гостях, при дедичах и войтах со всей округи?
Шли мгновенья, гости осмелели и заговорили вслух, стража все еще очумело таращила глаза, но вот послышался низкий басовитый голос хозяина:
– Ты, бродяга, пробравшийся в мой дом, словно вор! Какое право ты имеешь бросать мне вызов? Мне, потомственному дедичу тамги Единорога, владыке Злочева и всей округи! Только равный смеет скрестить со мной оружие! Ты же, бродяга, падай ниц и моли о легкой смерти, ибо о жизни молить уже поздно!
Вновь поднялся шум – на этот раз одобрительный, стража зашевелилась, и Згур понял: все кончено. Колдаш не был трусом. Сейчас кто-то из холопов зайдет за спину… Згур еле удержался, чтобы не обернуться. Что еще можно успеть? Убить «газду»? Поможет ли?

– Погоди, газда Колдаш!
От неожиданности Згур еле удержался, чтобы не нажать на спусковой крючок. Один из гостей – широкоплечий, темноусый, встал и неторопливо подошел к хозяйскому столу. Гости вновь зашумели, на этот раз удивленно.
– Тебе бросили вызов, газда Колдаш! Почему ты нарушаешь обычай? Дедич вызывает дедича – и он в своем праве.
На душе сразу стало легче. На что-то подобное Згур и рассчитывал. Сойка рассказывала: многие из дедичей готовы перегрызть «газде» глотку…
– О чем ты говоришь, Вищур! – глаза Колдаша сверкнули гневом. – Кто бросил мне вызов? Безродный бродяга? Я не знаю никакого Згура из Коростеня!
– Зато знаю я! – Вищур поправил пышные усы. – Тебе бросил вызов не бродяга, а сотник Кеева войска…
Зал вновь зашумел, а Згур почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Узнали! Наверно, этот пышноусый тоже был в войске Велегоста!..
– Сотник? – теперь в голосе «газды» была растерянность. – Но он волотич! Разве там еще остались дедичи?
– Думаю, тот, кто носит Кееву Гривну, достаточно знатен, чтобы скрестить с тобой меч…
И вновь гудел зал, громко, не стесняясь, а Згур в который раз обругал себя за то, что не уехал еще утром. Он мельком взглянул на Уладу и уловил ее изумленный взгляд.
– Кеева Гривна?! – челюсть «газды» начала медленно отвисать. – У этого бро… У сотника Згура – Кеева Гривна?
Згур невольно усмехнулся. Тогда, на следующий день после страшной сечи, когда остатки сотни складывали погребальные костры, было не до почестей. Разве что запомнился меч – франкский меч, которым Кей Железное Сердце рубил тонкую золотую гривну. Она была одна, а награду требовалось поделить на пятерых. Ему досталась середина – с изображением распластавшего крылья орла…
– В том я даю свое слово! – Вищун поднял правую руку, и зал изумленно стих. О тех, кто носил Кееву Гривну, складывали песни, о них не забывали даже через века. Давно, очень давно Кей Кавад снял с шеи золотой обруч и вручил его Сполоту, пращуру тех, кто ныне живет в Савмате. Последний раз Гривну получил один из воевод Светлого Кея Мезанмира, не пустивший огров в столицу. В последний – перед страшной битвой на Четырех Полях.
– Надо ли говорить вам о том, что носящий Гривну имеет права потомственного дедича, может заседать в Совете Светлого, а его потомки…
– Не надо! – «газда» уже пришел в себя. – Твоего слова довольно! Згур сын Месника! Я принимаю твой вызов!
Этого Згур не ожидал. Да, Колдаш – не трус, хотя справиться с разжиревшим «бычарой» будет не так и трудно. Но ему вовсе не нужна эта смерть!
– Ты плохо слушал меня, Колдаш сын Дякуна! Ты примешь мой вызов, если не отпустишь девицу, которую задержал силой, и силой выдаешь за своего сына. А чтобы не было сомнений, пусть скажет она сама!
Легкий шум в зале. Улада медленно встала, гордо вздернула голову:
– Вы все знаете правду! Меня, дочь Великого Палатина, силой принуждают выйти замуж за этого…
Она брезгливо покосилась на Гриба-Поганку и усмехнулась:
– За этого… Который даже не мужчина! Лишь один решился заступиться за меня – и тот волотич! А вы, дедичи улебские! Вы, опозорившие себя…
Гости прятали глаза, «газда» сопел, не зная, что сказать, а Згур лихорадочно искал выход. Если он убьет Колдаша, хозяином Злочева станет Гриб-Поганка… Нет, не станет!
– Если ты не отпустишь всех нас и не вернешь наше добро, – Згур взглянул прямо в пылавшие ненавистью глаза Колдаша, – я убью тебя, а затем вызову на поединок твоего сына. Он виновен не меньше…
– А победителю достанется Злочев, – негромко добавил кто-то.
«Газда» долго молчал, затем бледное лицо начало краснеть:
– Не в наших обычаях принуждать девицу к замужеству! Пусть она уходит, коль не желает этой чести…
– А сын твой проводит нас, – тут же вставил Згур. – До первого ночлега!
В благородство «газды» не верилось, но за ночь можно уйти далеко…
– Я тоже провожу тебя – вместе с моими хлопцами. – Вищур поправил усы и усмехнувшись, подошел поближе. – Не помнишь меня, Згур? Я был в третьей валинской сотне, на левом фланге…

Утро застало их в глухой чащобе. Ехать дальше не было сил, и Згур скомандовал привал. Костер не разжигали, а лошадьми пришлось заниматься ему одному – Улада и Черемош, так и не успевший как следует прийти в себя, заснули мгновенно, укрывшись теплым покрывалом. Згуру не спалось. Он отвязал вьюки и принялся аккуратно складывать вещи, которые пришлось грузить второпях. Плащ, запасная рубаха, фляга… И тут лучи утреннего солнца упали на что-то маленькое, блеснувшее старым серебром. Згур наклонился – и все еще не веря своим глазам поднял то, что выпало на траву из складок рубахи. Браслет! Тот самый!
Вначале подумалось, что он видит сон – странный сон, который вот-вот кончится. Но браслет лежал на ладони – тонкий, красивый, с изящным узором, выполненным чернью. «В кургане его нашел, три дня копал… Не с руки снял – у сердца лежало…» Но ведь он прогнал кобника! Прогнал, не взял страшный «подарок»! Как же…
Згур оглянулся – Улада и Черемош спали, и рука девушки лежала у чернявого на плече. Быстро, словно боясь, что его застанут за постыдным делом, Згур замотал браслет в тряпку и засунул на дно сумки. Мысли путались. Проклятый браслет! Проклятый кобник! И сон, в котором отец предупреждал его! «Меч лишь убьет, ведовство погубит душу»… Но ведь он прогнал кобника!..
– Не спишь, сотник Згур?
Он вздрогнул, узнав голос Улады – спокойный, насмешливый. Дочь Палатина ничуть не изменилась за эти дни.
– Ну что, наемник, может, все-таки скажешь, почему ушел из войска?

Глава третья. Выползнев Лаз.

Згур прищурился, глядя на солнце. Небесный Всадник в зените, значит времени у них еще много, до самого вечера. Он глубоко вздохнул и невольно улыбнулся – хорошо! Солнышко, ручей, от близкого леса тянет прохладой. Совсем как дома, в Буселе. Нет, в Буселе лучше! Во-первых, там есть раки. А во-вторых…
– Отвернись! Кому говорю! И не вздумай поворачиваться, пока не скажу!
Згур хмыкнул. Дочке Палатина вздумалось купаться. Хорошо, что он сразу устроился в безопасном отдалении, за невысоким бугром. Да, во-вторых, в Буселе не встретишь Уладу. И хвала Матери Болот!
Рядом послышался вздох. Згур приоткрыл глаза – Черемош. Вид у парня был слегка удрученный.
– Прогнали? – не утерпел Згур. Ответом был новый вздох. Чернявый почесал подбородок, но ничего не ответил.
Происходило нечто странное. И дело, конечно, не в том, что длинноносая девица решила освежиться в гордом одиночестве. Что-то у них с Черемошем не ладилось. Если в первые дни они ночевали, укрывшись одним плащом, то теперь на привалах Улада категорическим тоном приказывала устроить себе отдельное ложе. И говорили они реже. Улада замыкалась в себе, молчала, а Черемош подсаживался к Згуру и заводил долгие беседы. Згур не возражал – слушать парня было интересно (когда речь шла не о «бычарах» и не о битом «грызле»). Сын дубенского войта много знал от отца, да и чтение румских фолий не прошло даром. Згур даже начал слегка завидовать. Сам он мог читать лишь по-сполотски, румские значки освоить еще не довелось.
Итак, у влюбленных что-то не складывалось. Улада все чаще сердилась, капризничала и срывала злость на безответном Черемоше. Со Згуром она почти не разговаривала, но если раньше он замечал в ее глазах легкое презрение, то теперь в ее взгляде был страх.
О случившемся в Злочеве не вспоминали. В первые дни Черемош пару раз пытался заикнуться, но ледяной взгляд девушки примораживал его на месте. Згур тоже старался не думать о своей нелепой выходке, но порой не выдерживал и крыл себя последними словами. Тоже альбир нашелся, спас красну девицу, болван! Но Злочев остался далеко позади, дорога вела все дальше, и вот уже совсем рядом граница. Потому и дневку устроили – ночью переходить безопаснее.
– А может, прямо пойдем, через мост?
Оказывается, чернявый подумал о том же. Згур пожал плечами:
– Мы с оружием. Таких стража проверяет. А если Ивор успел предупредить? У них тут человек двадцать, десять у моста, остальные возле парома. Раз в день они отправляют несколько кметов вдоль реки…
– А ты откуда знаешь? – удивился Черемош, и Згур выругал себя за длинный язык.
– Я же собирался к румам, – он постарался улыбнуться как можно беззаботнее. – Вот и поговорил с одним купчишкой на торге.
Черемош кивнул, а Згуру вновь, в который раз, стало не по себе. Поверил! Как легко всему верит этот чернявый парень! А если бы ему, Згуру, приказали просто прирезать Черемоша? Подружиться, заманить подальше – и спрятать труп так, чтобы даже Косматый не нашел? Сделал бы? Ответ был слишком очевиден, и Згур помянул Мать Болот, которая не допустила такого. Но разве то, что он задумал, многим лучше убийства? Ведь Улада…
– Ай! Помогите! Черемош! Черемош!
Длинноносая не кричала – она вопила, да так, что закладывало уши. Миг – и Згур уже вскочил, сжимая в руке меч. Что там? На жабу наступила? Или снова медведь?
Сначала он увидел Уладу. Девушка стояла по колено в воде, прижимая к голой груди смятую мокрую рубаху. Длинные волосы закрывали плечи.
– Помогите! Да где же вы? Згур!
Вспомнила! Он быстро оглянулся – и все понял. Вот они! Четверо, оборванные, бородатые, в руках клевцы…
Его заметили. Грянул дружный хохот:
– Эй, женишок, уступи невесту! На часок, не боле! Опосля возвернем, тока мягчее станет!
Згур поймал за руку Черемоша, который уже был готов броситься на незваных гостей. Горячиться ни к чему. Итак, четверо, в руках – клевцы, за поясом – ножи. Ни мечей, ни луков. Это хорошо…
– Так вас двое, хлопцы? – хохотнул один из бородачей. – Где двое, там шестеро! У нас эта краля не заскучает! Ишь, сисястая!
Чернявый зашипел, но Згур вновь поймал его за руку. Улада уже была рядом, наскоро надевая рубаху, что вызвало новый взрыв смеха:
– Чего засупониваешься, дуреха? Все одно сымать придется!
Все стало ясно – станичники! Удалые хлопцы из зеленого леса. Ну конечно, граница рядом! Згур уже приметил самого крепкого из бородачей, чтобы начать с него, как вдруг вспомнил, что рассказывал ему наставник Отжимайло. Тогда они крепко выпили…
– Меялуг, атябер?
Бородачи недоуменно переглянулись, затем один, вероятно, старший, неохотно буркнул:
– Ун! А ыт?
Згур еле сдержал улыбку. Получилось!
– А ым то идяд илшу.
Бородач что-то тихо сказал своим хлопцам, и те опустили клевцы.
– На ту сторону? – теперь станичник говорил уже нормально, значит можно больше не корежить язык, переворачивая привычные слова. Згур облегченно вздохнул:
– Как выйдет. А чего, батька с мамкой не велят?
– Мамка не мамка, – бородач оглянулся, – да только забудь, братан! Нагнали вояк, сотни две. Ищут каких-то…
Он не торопясь присел на песок, положив клевец перед собой. Згур последовал его примеру, но меч остался в руке. На миг оглянувшись, он заметил, что чернявый тоже вооружился, а Улада деловито заряжает гочтак. Згур хмыкнул – сообразила!
– Значит, ищут, – проговорил он. – А если не через мост?
– Забудь! – бородач искоса поглядел на гочтак в руках девушки и скривил улыбкой рот. – Стража всюду. А ищут-то двух парней да девку…
Переспрашивать Згур не стал – и так ясно.
– Девка, вижу, боевая! – продолжал станичник. – За такую румы гривен тридцать дадут! Ладно, не мое дело… А ты, братан, и сам, кажись, из вояк?
Згур кивнул. Такое не скроешь, даже когда на тебе не кольчуга, а рубаха.
– А зовут-то как? – бородач хитро прищурился.
Згур чуть было не назвал свое имя, но вовремя спохватился. Его проверяли.
– Зовут Зовуткой…
– А кличут уткой, – хохотнул бородач. – Вот чего, Зовутка, поворачивай лыжи. Не пройдете. Разве что через Выползнев Лаз…
Згур вспомнил мапу. На полдень – Нерла, там граница, на закат – Змеиные Предгорья, скалы, не пройдешь…
– Не слыхал? – удивился станичник. – Это рядом, вверх по ручью и налево, не промахнешься. Его местные как-то по мудреному кличут. Можешь сунуться, если смелый. А то, знаешь, за девку да за парней мешок серебра обещают…
Глаза бородача предательски блеснули. Згур лишь усмехнулся, порадовавшись, что меч под рукой, а длинноносая не забыла о самостреле.
– Ну, бывай, братан! – станичник встал и долго отряхивал мокрый песок, прилипший к рваным штанам. – Девку продашь – выпей за мое здоровье!
Он подмигнул и, махнув рукой, повернулся к своим «братанам».
– Ну, чего, пошли! Хороша деваха, да не про нашу ряху!
Станичники заткнули клевцы за пояса, один из них присвистнул и затянул дурным голосом:

Гости съехались ко вдовушкам во дворики,
Заходили по головушкам топорики.
Солнце по небу плывет да удивляется –
Возле дома белы косточки валяются!

Згур подождал, пока незваные гости исчезли за деревьями, затем вскочил и повернулся к своим спутникам:
– Слыхали?
– Слыхали! – Улада скривилась и положила гочтак на землю. – Так за сколько ты меня хочешь продать, наемник?
– Но он не… – начал было Черемош, но девушка дернула бровью, и парень послушно умолк. А у Згура пропало всякое желание похвалить длинноносую за гочтак. Сообразила – и ладно.
– Эти бычары, – Черемош кивнул в сторону опушки. – Они же… Они нас выдать могут! Згур, давай их догоним и…
– Начистим грызло, – кивнул Згур. – Не выйдет, они битые. Кто-нибудь да уйдет, и тогда уж точно – выдадут. Ну и что делать будем?
– А это твоя забота, наемник! – вновь скривилась Улада. – За это и серебро получишь.
– Улада!.. – вступился Черемош, но тут же замолчал.
Згур отвернулся, не желая вступать в перепалку. Был бы он просто наемником…
– Уходим, – решил он. – И поскорее!
Черемош кивнул и кинулся складывать вещи. Улада, не торопясь, оделась, поправила волосы, а затем повернулась к Згуру:
– Подойди сюда, наемник!
– У меня есть имя, сиятельная! – не выдержал он. В конце концов, он не обязан терпеть такое.
– У тебя нет имени! – Улада шагнула вперед, в глазах горел гнев. – Нет и не будет! Ты… Я видела, как ты на меня смотрел! Если еще раз… Я тебе выжгу глаза, понял!
Внезапно Згуру стало смешно. Он смотрел? Ладно!
– В следующий раз, сиятельная, я закрою глаза и подожду, пока эти парни разложат тебя прямо на песке. Думаю, ты будешь не против. Как тебя они назвали? Сисястая, кажется?
Он успел перехватить ее руку, уже готовую ударить, и крепко сжал кисть, до боли, до стона.
– Бить ты меня не будешь, сиятельная Улада, дочь предателя Ивора! И учти – еще дернешься, пожалеешь!
Улада вырвала руку, зашипела, лицо вспыхнуло красными пятнами:
– Я убью тебя, наемник! Понял? Обещаю!
– Взаимно!
Згур усмехнулся ей прямо в лицо и, резко повернувшись, отошел в сторону. Он вдруг понял, что так и сделает. И если эта девка скажет еще хоть слово – то прямо сейчас.
– Ты… Згур, ты… – Черемош подбежал, заговорил виноватым шепотом. – Не обижайся на нее! Она… Она хорошая! Ты… Ты ее еще просто не знаешь!
Гнев уже уходил, сменяясь досадой. Не сдержался! Плохо, очень плохо, сотник Згур!
– Я поговорю с ней, Згур! Я…
Объясняться не хотелось, да и что объяснишь чернявому? Разве скажешь, что у него нет приказа прикончить длинноносую. Но и нет приказа оставить ее в живых.

До ночи пересидели в густых зарослях, а затем, не торопясь, направились к броду. Это место Згур наметил еще в Коростене. Нерла – река широкая, течение быстрое, так что перебраться можно лишь по мосту, на пароме или через брод. Но мост и паром охранялись. Правда, стража хорошо знала про брод, однако показывалась там редко. То ли серебром уважили служивых, то ли кметы попросту побаивались. Места глухие, того и гляди на станичников нарвешься.
Дорога была узкой, даже не дорога – тропа. Поэтому ехали по одному, стараясь не шуметь. Вокруг стояла привычная тишина ночного леса, но тревога не оставляла. Згур не знал, верить ли бородатому станичнику. Конечно, подмогу могли прислать, но не две же сотни! Хотя, будь он Ивором…
Несколько раз Згур шепотом приказывал оставаться на месте, а сам, ведя коня в поводу, пробирался вперед и долго стоял, вслушиваясь в ночную тишь. Ничего подозрительного, но Згур уже не верил этой тишине. Он вдруг представил, что именно ему приказали задержать беглецов. Он смотрит на мапу, затем вызывает десятников…
– Стойте! – он сказал это слишком громко, но тут же поправился, повторив вполголоса:
– Стойте! Дальше не поедем!
– Струсил? – тут же откликнулась Улада, но Згур даже не обиделся. Да, струсил! Тут что-то не так! Пустой тихий лес, далекий крик ночных птиц… Но он не верил этой тишине. Вот так же, полгода назад, он со своим десятком шел по лесу, но не летнему, а насквозь промерзшему, засыпанному снегом. На белом нетронутом насте нельзя было увидеть ни следочка, но он все-таки приказал остановиться, а затем повернуть назад. И вовремя – из-под снега вынырнули Меховые Личины, в грудь ударился дротик, и хорошо, что сполотская кольчуга не подвела…
– Черемош! Бери вещи – сколько унесешь. Улада, возьми что-нибудь из еды! Быстро!
Все необходимое давно уже лежало в мешке, притороченном к седлу. Плащ, гочтак… Все!
– Уходим! Быстро!
– А… А кони? – растерялся Черемош, нерешительно оглядываясь. – Кони как же?
– Быстро! – повторил Згур, чувствуя, что времени не осталось. Только бы не собаки, от них не уйдешь…
– Згур, может, вернемся? – чернявому явно не хотелось идти пешком.
– Поторопись, дурак! – Улада спрыгнула с коня и закинула за спину узел с вещами. Згур покачал головой – кажется, поняла.
И тут, совсем близко, ударили конские копыта. В первый миг показалось, что всадники скачут со всех сторон, но затем Згур понял – опасность впереди. Вернуться? Нет, нельзя!
Он резко ударил коня плетью, затем другого, третьего. Обиженное ржание – и кони помчались вперед, навстречу.
– В лес!
Згур наугад схватил чью-то руку и бросился прямо на темную стену деревьев. По лицу больно хлестнула ветка.
– Осторожней, ты!
Он узнал голос Улады и поспешил разжать кисть, но девушка сама схватила его за руку.
– Да беги же!
Снова ветка. Згур еле увернулся, чтобы не налететь на толстый ствол. А сзади уже слышались крики – похоже, преследователи увидели лошадей. Конский топот ударил совсем рядом.
– Падай!
Они рухнули на пахучую прошлогоднюю листву, и Згур вжался в землю, боясь пошевелиться. Только бы не собаки! Рядом тихо дышала Улада, и Згур невольно подумал, страшно ли длинноносой. Наверное, страшно, хотя ей-то зла не сделают. Вернут домой, запрут в тереме…
Топот стих, стали слышны голоса. Згур прислушался. Кажется, кто-то кричит. Голос громкий, сиплый, не иначе старшой.
– Здесь они! Близко где-то! Эй, Рак, бери троих и гони по дороге! Далеко не уйдут!
– А если они в лес дернули?
Згур затаил дыхание, но тут же заставил себя успокоиться. Собак, кажется нет. А в ночном лесу численное превосходство ничего не решает.
Сиплый голос отдал какой-то приказ, и вновь ударили копыта. Но ушли не все. С дороги доносились чьи-то голоса, и Згур понял – оставили двоих, на всякий случай.
Пора было уходить. Где же чернявый? Згур приподнялся, посмотрел вокруг…
– Черемош! Черемош! – позвал он, и сбоку тут же донеслось:
– Я… Мешок где-то… Сейчас!
Згур облегченно вздохнул и, стараясь не шуметь, встал, затем подумал и протянул Уладе руку. Ее ладонь была холодна, как лед.
– Я здесь! – послышался шепот, и рядом появился темный силуэт. – Згур, что нам делать?
– Тише!
Чернявый, похоже, растерялся. Згур и сам понимал, что дела плохи. Пешими далеко не уйти, а поутру стражники начнут прочесывать лес. Он закрыл глаза, попытавшись вспомнить мапу. Река, брод… Они, наверно, совсем рядом. Есть ли поблизости еще одна дорога? Впрочем, нет! На дороге их и ждут!
– Пошли! – вздохнул он. – Под ноги смотрите! Я иду первый, вы – за мной.
Вначале идти было трудно, но вскоре повезло – они вышли на узкую тропу, которая вела как раз, куда требовалось – между полночью и восходом. Згур вновь вспомнил мапу – лес заканчивался у Змеиных Предгорий. Но там скалы, не пройти. И тут вспомнились слова станичника. Выползнев Лаз! Если бородатый не солгал…
Згур прикинул, что если вернуться к ручью, возле которого они встретились с разбойниками, подняться чуть выше… Да, где-то там. А если все же солгал? Или это попросту ловушка?
Шли долго. Уже под утро тропа разбежалась надвое, а вскоре впереди послышался знакомый шум. Ручей! Згур осторожно выглянул, но возле воды было пусто, только на мокрой земле темнели отпечатки звериных лап. Здесь и сделали привал.
Черемоша клонило в сон, да и Улада держалась из последних сил. Згур понимал – отдых нужен, но прежде следовало поговорить о главном.
– Скоро они будут здесь, – начал он, заметив, как дернулось лицо чернявого. Кто такие «они», пояснять не требовалось.
– К реке не выйдем, возвращаться нельзя. Значит, есть два выхода…
Он специально сделал паузу, но никто не отозвался. Згур поглядел на Уладу, но на ее лице нельзя было заметить ничего, кроме усталости.
– Вы можете сдаться. Думаю, никому из вас Палатин не снимет голову…
– А ты? – вскинулся Черемош. Згур улыбнулся:
– Я уйду. Один…
– Трус! – губы девушки слегка дрогнули.
Оставалось пожать плечами. За эту ночь его дважды обвинили в трусости. Ладно…
– Пусть я трус, сиятельная. Но я отвечаю за ваши жизни, раз уж взялся быть… наемником. С этого момента я ни за что не могу ручаться. Ни за что, понимаете?
– Мы не боимся!.. – начал было чернявый, но сник и умолк.
– Я поняла, наемник, – задумчиво проговорила Улада. – Пойми и ты. Я не для того бежала из Валина, чтобы возвращаться и молить Палатина о прощении. Интересно, какой твой второй выход? Ты нас выдашь сам?
– Улада! – Черемош вскочил, отчаянно махнул рукой…
– Сядь! – глаза девушки блеснули. – Наемнику незачем рисковать головой ради меня и тебя. Но я не вернусь! Впрочем, ты, Черемош, вправе поступить по-своему…
Чернявый был, похоже, настолько убит, что даже не нашел в себе силы возразить. Згур хотел было еще раз напомнить об опасности, но вдруг до него дошло – Уладу он не отпустит. Не имеет права. Если она откажется идти, то останется здесь, на берегу ручья – мертвая. А, значит, и Черемош – тоже. Мать Болот, зачем же он их уговаривал?
– Второй выход, сиятельная, еще проще. Мы попытаемся уйти. Но я ни за что не ручаюсь.
– Много болтаешь, наемник! – дочь Палатина презрительно усмехнулась. – Тебе платят, и платят хорошо! А то я вправду решу, что бывший сотник Края и альбир Кеевой Гривны – просто трус!
– Ладно! – Згур, в третий раз проглотив «труса», решительно встал. – Тогда поглядим, что у нас есть…
Сам он ничего не забыл. Кольчуга, плащ, шлем, кошель с серебром, оружие, сумка. Рука наткнулась на что-то знакомое, и Згур мысленно помянул Извира с Косматым. Браслет! И не потерялся!
С остальным вышло хуже. Улада забыла плащ и заодно – почти все припасы. Черемош тоже не догадался взять мешок с копченым мясом и к тому же умудрился потерять серьгу. Впрочем, о серьге горевать следовало в последнюю очередь.
Оставалось отдать гочтак чернявому, чтоб не шел порожняком, съесть по куску лепешки и идти дальше. На отдых не оставалось времени.
Около часа шли вверх по ручью. Черемош несколько раз пытался узнать, куда именно, но Згур молчал. Он и сам не очень представлял, что делать. Скоро начнутся скалы, там можно отсидеться несколько дней, пока голод не заставит сойти вниз. В загадочный Выползнев Лаз верилось все меньше. Наверное, просто пещера, глубокая, куда легко зайти – и не вернуться.
Бессонная ночь давала о себе знать, но Згур торопил. Несколько раз казалось, что он слышит отдаленный лай собак. Значит, ищут. Все верно, дадут понюхать что-либо из их вещей, и пустят свору. Собак он не очень боялся, но вслед за ними неизбежно пожалуют другие псы – двуногие.
Наконец, слева появились скалы. Сразу же стало холоднее, солнце – Небесный Всадник, только успевшее взойти, вновь скрылось за каменными громадами. Чтобы отвлечься, Згур стал вспоминать мапу: Змеиные Предгорья, на закат от них – непроходимая Змеева Пустыня, а вот если двигаться между полднем и восходом, то можно выйти к Нистру. Правда, для этого надо иметь крылья – или стать кротом. Впрочем, крот не прогрызет твердый гранит.
Дорога внезапно пошла резко вверх. Теперь каждый шаг давался с трудом, к тому же тропа сузилась, превратившись в узкий каменный карниз между скалами и ручьем. Згур, привычный к походам с полной выкладкой, старался не сбавлять шаг, но Черемош стал явно отставать. Улада держалась, но, случайно оглянувшись, Згур заметил, как побледнело ее лицо. Подумав, он остановился и, не сказав ни слова, взял у девушки мешок. Та поглядела на него с удивлением и внезапно улыбнулась. При большом воображении это можно было принять за «спасибо». Згур уже подумывал о привале, но лай собак приблизился, вскоре стали слышны голоса. За ними шли, и преследователи были близко.
Он остановился и, пропустив вперед своих спутников, оглянулся. Слева скалы, справа – лес, но за вершинами деревьев – каменные венцы. Значит, уходить некуда, скоро их нагонят. Згур вновь представил, что преследование поручили именно ему. Он бы… Да, он бы приказал брать живой только девушку, остальных – просто расстрелять из луков или гочтаков, не вступая в рукопашную. По спине пробежал холодок. Сам бы он еще мог уйти. Но это значит…
– Згур! Згур! Смотри!
Голос чернявого звучал удивленно, даже радостно. Згур оглянулся – река, нависающая скала, мелкие капли воды на темном камне. Что увидел чернявый?
– Вот! Гляди!
Черемош тыкал рукой куда-то вверх. Згур поднял взгляд – и замер. Наверх вели ступеньки, еле заметные, сглаженные водой и временем. Дальше – небольшой карниз, а выше – неровное черное отверстие…
– Это пещера! Пещера! – возбужденно тараторил чернявый. – Помнишь, тот бычара поганый говорил? Выползнев Лаз!
– Выползнев Лаз, – он повторил знакомые слова, и тут только сообразил, что они означают. Выползни… Кто же их ждет за темным входом? Впрочем, на сомнения уже не было времени.
– Наверх! Быстро!
Легконогий Черемош уже карабкался по ступенькам, прижимаясь к мокрому камню. Один раз он чуть не сорвался, но сумел удержаться и даже победно усмехнулся. Миг – и парень был уже наверху.
– Улада!
– Ты мог бы сказать «сиятельная», – язвительно заметила девушка. Згур невольно улыбнулся – ну, характер!
Черемош подал руку, и девушка исчезла в темном провале. Теперь вещи. К счастью, в мешке оказалась веревка, которую удалось перебросить чернявому. Когда мешки оказались на карнизе, Згур поспешил поставить ногу на ступеньку, но замер. Пещера! Там темно, они не пройдут и сотни шагов!
Он оглянулся – пусто, но собачий лай уже совсем рядом. Эх, была не была! Згур перепрыгнул через ручей и принялся, не глядя, ломать сосновые ветки. Черемош, сообразив, что к чему, поспешил спустить на веревке пустой мешок.
Можно было подниматься. В спину ударил собачий лай. Згур подтянулся, и тут только сообразил, что на нем кольчуга, шлем, и, конечно, меч. Вот Косматый! Он прижался к скале и начал осторожно двигаться.
– Згур! Скорей! Они близко!
Он удивился, узнав голос Улады. Кажется Згуром она назвала его уже в третий раз. Тут сверху скользнул веревка. Згур поспешил намотать ее на руку.
– Давай!
Ноги заскользили по влажному камню, коснулись карниза. Згур сделал шаг от края и оглянулся – из-за деревьев блеснул металл…
– Скорее!
Он шагнул в темноту, присел прямо на холодный камень и облегченно вздохнул. Кажется, ушли! Ушли? Но куда? И ушли ли?
Внизу у ручья громко залаяла собака, затем другая. Рядом охнул Черемош.
– Нету их! – послышался знакомый сиплый голос. – Рак, чего видать?
– Да не знаю! Собаки след не берут!
– Вот карань! А чего там?
«Там», похоже, означало «здесь». Згур зло усмехнулся – здесь двуногих псов ничего хорошего не ожидает. Подниматься можно лишь по одному, значит, по одному и сдохнут! Разве что стрелы пустят прямо в черный лаз, но тут уж как Мать Болот рассудит.
– Эй, вы! Остаетесь тут, – продолжал сиплый. – Остальные – за мной! Как увидим – бейте сразу, только девку не заденьте!
Згур вновь улыбнулся – выходит, угадал! Значит, терять нечего. Итак…
– Пошли! Только тихо!
Под ногами – скользкий камень, стены дышали холодом, а впереди была влажная тьма. Згур несколько раз хотел остановиться, чтобы зажечь факел, но каждый раз сдерживал себя. Рано, еще рано, заметят. Конечно, старшой с сиплым голосом в конце концов сообразит, куда делись беглецы, но у них будет время.
Рядом послышалось жалобное «Ой!» – Черемош, похоже, наткнулся на стену. Згур протянул руку – точно, стена. Он провел ладонью влево, затем вправо. Да, стена, но какая-то странная…
– Здесь кладка! – послышался голос Улады. Згур еще раз приложил руку – точно! Кладка, камни большие, но явно не на растворе.
– Черемош, давай ветку!
Рука скользнула в сумку, где лежало огниво. Пальцы задели что-то круглое. Браслет! Згур еле удержался, чтобы просто не бросить его под ноги. Нет, не стоит, потом…
Хвоя с треском вспыхнула. Неровное трепещущее пламя осветило серый камень. Стена, сложенная из грубо отесанных глыб, закрывала проход.
– Згур! Это ловушка! Ловушка! – Черемош бросился в левый угол, затем в правый. – Они… Они специально нас заманили! Они…
– Замолчи! – резко бросила Улада. – Ну, наемник, что дальше?
Згур поневоле удивился. Сыну войта страшно, а вот длинноносой… Хотя если кому и бояться, то не ей…
– Дальше…
Згур задумался, затем сунул факел чернявому и отступил на пару шагов. Да, проход закрыт надежно, но… Но не до самого верха. Наверно, каменщики спешили – или просто не захватили лестницы.
– А ну-ка! Черемош, наклонись! Ниже!
Чернявый, ничего не понимая, передал факел Уладе и послушно согнул спину. Через мгновенье Згур был уже наверху. Пальцы коснулись верхнего камня. Да, раствора нет, сухая кладка…
– Черемош, стоишь?
– Ага! – послышалось снизу. Згур усмехнулся и что есть сил толкнул верхний камень от себя. Есть! Послышался глухой стук. Теперь второй…
Черемош героически терпел, время от времени покряхтывая. Впрочем, третий ряд они уже сбрасывали вместе. Наконец, проход был свободен. Згур взял факел и заглянул в черную мглу.
Его поразили стены. Если у входа камень был обычным – неровным, в трещинах, то теперь свет факела отражался от ровной, словно полированной поверхности. Да и пол стал другим, чуть вогнутым к середине. Згур поднял факел повыше и присвистнул. Потолок тоже прогибался, но вверх.
– Ого! – Черемош просунул голову в проход. – Вроде как нора!
– И чья же? – хмыкнула Улада. – Выползней?
Выползней? Странное слово внезапно показалось зловещим. Кто же мог прогрызть такое? Нет, не прогрызть, камень ровный, без единой царапины.
– Ну, мы идем? – нетерпеливо бросила Улада. – Холодно стоять!
В пещере действительно было холодно, но Згур все не решался шагнуть за стену. Что же это? Такое не сделают ни звери, ни люди! Или люди все-таки в силах? Но зачем! Это же не Кеевы Палаты!
– Пошли! – вздохнул он. – Я первый…
Проход был широк, позволяя идти плечом к плечу. Згур с удивлением заметил, что рядом с ним пристроилась Улада, оставив своего воздыхателя плестись сзади. Похоже, ей стало интересно. Згур и сам с любопытством глядел по сторонам, но стены тянулись дальше, такие ровные, черные, блестящие. Разве что стало немного теплее и суше – они углублялись в самое сердце горы. Несколько раз Згур останавливался и прислушивался. Однако и впереди, и сзади было тихо. Преследователи явно медлили, и Згур внезапно понял – за ними не пойдут. Не зря стену строили! И в душе вновь на миг пробудился страх.
Так прошел час, затем два, а черный лаз тянулся все дальше. Ни перекрестка, ни развилки – ровный черный ход, сухой, чистый, словно вчера подметенный. Правда, несколько раз в стенах встречались странные отверстия, небольшие, размером с кулак. Згур поднес факел и тут же заметил, как вздрогнуло пламя. Он представил, как далеко должна быть поверхность и только головой покачал. Нет, люди такого не сделают. Тогда кто?
Шедший сзади Черемош взмолился, прося об отдыхе. Подумав, Згур махнул рукой, разрешая привал. Спать хотелось до невозможности, а в смелость бравых кметов не очень верилось. Нет, сюда не сунутся! Згур завернулся в плащ, и, погасив факел, провалился в черную бездну без снов и без мыслей.

Разбудили его голоса – негромкие, осторожные. Згур открыл глаза, но решил выждать. Свои?
– Тише, Згура разбудишь! – узнал он голос Черемоша и тут же успокоился.
В ответ послышалось знакомое фырканье.
– Ничего, и так поспит! Убери руку!
– Улада!..
– Я сказала, убери руку!
Згуру стало неловко, он хотел подать голос, но следующие слова заставили замереть и обратиться в слух.
– В Тирисе надо будет сдать его страже. Скажем, что он разбойник и убийца…
– Ты что? – чернявый явно растерялся. – Он ведь…
– Он и есть разбойник! Ты что, не понимаешь? Он был сотником, он потомственный дедич, таких судят только Кеевым судом. Представляешь, что он сделал, если все-таки бежал?
Згур усмехнулся – длинноносая умна. Жаль, что правда еще хуже…
– Но… Улада, он ведь нас столько раз выручал!
Снова фырканье.
– Он себя выручал. Себя – и свое серебро. Не говори глупостей! Я специально пообещала ему так много, чтобы он думал о награде, а не о том, как тебя зарезать, а меня продать куда-нибудь за Великую Зелень. Не спорь!
Послышался тяжелый вздох.
– Без него мы не дойдем…
– Конечно! – голос Палатиновой дочки налился ядом. – Он по крайней мере мужчина, не то, что ты! И убери руку, а то ударю!
Згур понял, что пора вмешаться.
– Чолом! – пробормотал он сонным голосом. – Кого это бить собрались?
– Чолом! – тут же бодро отозвался Черемош. – Мы тут… Насчет завтрака…
– Скорее, ужина, – прикинул Згур. – Ладно, где огниво?
С едой дела оказались плохи. Две лепешки, небольшой кусок вяленого мяса и одно яблоко. Этого едва хватило бы и на один завтрак – или ужин, но Згур настоял, чтобы все было поделено на три раза. Воды же не оказалось вообще, и Згур мысленно выругал себя за беспечность. Впрочем, мех остался при седле, и набрать воду все рано не во что.
С тем и двинулись дальше. Черный проход оставался все тем же – гладким, похожим на нору. Под ногами не было даже пыли, и лишь однажды впереди что-то блеснуло. Згур подошел, наклонился – под ногами лежал странный серебряный кружок с непонятными значками на одной стороне и круторогим быком – на другой. Он долго вертел находку в руках, пока Улада снисходительно не пояснила, что серебро – румское, и такие кружки румы используют вместо гривен. Згур вспомнил рассказ станичника. Похоже, вольные люди действительно ходили этим путем.
Следующая находка была не столь безобидной. Огонь осветил что-то странное, похожее издали на большой полупустой мешок. Однако вблизи все смотрелось иначе. Негромко вскрикнула Улада. Черемош присвистнул и покачал головой…
…Клочья ткани покрывали остатки того, что когда-то было человеческим телом. Труп не истлел, он высох, коричневая, словно дубленая, кожа, обтягивала череп, скрюченные пальцы впивались в черные ладони. Ни вещей, ни оружия, только на шее – камень-громовик на затвердевшей бечевке. Рот щерился желтыми зубами, казалось, мертвец пытается крикнуть…
Хотелось быстрее пройти мимо страшного остова, но что-то смущало. Наконец, Згур понял – кости неизвестного были сломаны. Даже не сломаны – сплющены. Словно невиданная тяжесть обрушилась на него сверху, размазав по гладкому неровному полу. Оставалось лишь догадываться, что – или кого – мог встретить несчастный в пустом подземелье.
Теперь шли осторожно, стараясь не шуметь. Однако впереди были все те же ровные стены, гладкий пол – и пустота. Час шел за часом. Сосновые ветки – самодельные факелы – подходили к концу, и Згур понимал, что скоро они окажутся в полной темноте. И вот огонек последний раз вспыхнул, словно прощаясь, и сгинул. И сразу же подступила чернота.
– Передохнем, – предложил Згур, и все присели на пол. Камни теперь не было ледяными, из недр горы шло тепло. Черемош попытался завязать разговор, но его не поддержали. Згур прикидывал, сколько они прошли. Немало – два часа до привала, и потом еще часа четыре. Сколько же этой норе еще тянуться? Хорошо, что заблудиться нельзя – ход прямой, не спутаешь.
– Сквозняк, – внезапно заметила Улада. – Откуда-то тянет.
Згур привстал – точно. Воздух шел из глубины, свежий, прохладный.
– Мы… Там выход! – радостно воскликнул чернявый. – Пришли!
Згур не стал спорить, но сам думал иначе. Ход спускался, не очень заметно, но постоянно. Значит, за эти часы они спустились очень глубоко.
– Посмотрим, – рассудил он. – Пошли!
Теперь вокруг была только тьма. Приходилось держаться рукой за стену, чтобы не столкнуться друг с другом. Прошел еще час, ничего не менялось, но свежий ветер уже был ощутим, и все повеселели. Наконец, далеко впереди мелькнул серый просвет. Черемош радостно взвизгнул, но тут же умолк. Даже до него дошло, что в таком месте лучше не шуметь.
Все ускорили шаг. Свет приближался, но Згур уже понимал – это не выход. Свет был странным – желтоватым, мерцающим. Так не светят ни солнце, ни луна, но это и не огонь костра. Это поняли и остальные. Разговоры стихли, лишь чернявый бормотал себе под нос что-то невразумительное, не иначе удивлялся.
Внезапно стена, за которую держался Згур, резко ушла влево. Проход расширился.
– Стойте!
Мерцающее отверстие было уже близко. В отличие от прохода оно напоминало ровный четырехугольник. В глубине его уже проступали неясные контуры чего-то большого…
– Я посмотрю! – Черемош положил мешок на пол и скользнул вперед. Послышался удивленный свист.
– Ух, ты! Дий Громовик! Давайте сюда!
Згур невольно усмехнулся – «ух, ты» ему понравилось. Ну, поглядим, что так поразило войтова сына!
Он подошел ближе и сам с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Проход кончился, за невысоким порогом была пещера. Нет, не пещера – зал! Огромный, светящийся неярким желтым огнем. Свет шел не сверху и не с боков. Казалось, горит воздух. По залу прокатывались мерцающие волны, на миг проступали высокие ровные своды, а затем все вновь погружалось в полутьму.
Зал был пуст, под ногами блестел черный гладкий камень. Згур осторожно перешагнул порог и невольно покачал головой. Черемош прав, действительно «Ух, ты!»
Над ними нависал огромный свод, словно кто-то накрыл черный камень половинкой гигантского лесного ореха. Но скорлупа не бывает такой ровной. Ее не изготовляют из черного камня, не полируют. Правда, сходство все же было. Через весь свод шли глубокие трещины, словно по ореху ударили сверху.
– Красиво! – проговорила Улада равнодушным тоном. – Ну, и куда дальше?
Черемош покрутил готовой и радостно вскрикнул:
– Проход! Смотрите!
Згур кивнул. Проход он уже заметил. И даже не один. На одинаковом расстоянии друг от друга в стенах зала темнели ровные четырехугольные отверстия. Одно, второе …пятое. Шесть проходов, считая с тем, через который они сюда попали.
– Згур! Куда нам идти? – Черемош подбежал к одному из входов – соседнему, заглянул, побежал к следующему. Улада пожала плечами и присела, облокотившись на теплую гладкую стену.
Згур не спешил. Шесть проходов… Если бы знать, что тот, по которому они шли, вел только прямо, не уклоняясь, то им надо в противоположный. Но если нет…
Он осторожно пересек зал и подошел к темному четырехугольнику. Этот? Проход ничем не отличался от соседних, но внезапно в глаза бросилось что-то странное. Мерцающая вспышка осветила стены, и Згур усмехнулся. Стрела! Кто-то пытался процарапать стрелу на черном гладком камне. Без особого успеха, но след все-таки остался. Выходит, не солгал станичник!
Здесь и собрались. Черемош успел обежать весь зал, но ничего нового не заметил. Проходы одинаковые, у каждого невысокий ровный порог. Всюду пусто и чисто, словно неведомые хозяева, уходя, решили напоследок все почистить и подмести. Стены ровные, гладкие, лишь под гигантским потолком чернели трещины, да у входа проступала еле заметная стрела.
Практичная Улада предложила пообедать. Впрочем, это слово слабо соотносилось с маленьким куском лепешки и столь же мизерной порцией мяса. К тому же начала мучить жажда, и Згур с трудом проглотил свою долю. Черемошу было, похоже, легче. Не успев справиться с лепешкой, он тут же пустился в разговор. Чернявого очень интересовало, куда они попали, и кто все это выстроил.
– Стены! – горячился он. – Я смотрел! Полированные! Даже вверху! Такое и румы не сделают!
Згур пожал плечами. Его куда больше интересовала стрела у прохода.
– Это не строили, – внезапно заметила Улада. – Это… вылепили. Или выжгли.
Згур удивленно вскинул голову, но вдруг понял – длинноносая права. Он вновь оглядел зал…
– Тогда… Для них камень был, как воск!
В душе вновь проснулся страх. Куда же они попали? Хорошо, что неведомые хозяева ушли! Но ушли ли? Мертвец в проходе до сих пор скалит желтые зубы!
– Даже в сказках такого нет, – задумчиво проговорил Черемош. – Разве что боги…
Боги? Згур мысленно помянул Мать Болот, прося о защите. Но ведь боги живут в Ирии! В наш мир они лишь приходят!
– Отец… – Улада усмехнулась и тут же поправилась. – Палатин рассказывал, что у скандов есть легенда. Будто боги собираются в огромных палатах и пируют там вместе с душами погибших воинов. Во главе стола сидит одноглазый великан в черном плаще, а на его плече спит ворон. А когда ворон проснется, тогда начнется последняя битва, и наш мир погибнет…
Легенда понравилась, но Згуру не очень верилось ни в ворона, ни в последнюю битву. Это у скандов! Мать Болот и Громовик Дий не допустят, чтобы погиб мир, сотворенный Золотым Соколом!
– Может, они и сейчас пируют, – негромко закончила девушка. – Только мы не видим их и не слышим.
– В Дубене расскажу – не поверят! – чернявый возбужденно вскочил, оглянулся. – Куда там нашим бычарам!
– Ты решил вернуться? – равнодушно бросила Улада, и Черемош сник. – Ну что, наемник, мы так и будем сидеть?

Проход ничем не отличался от того, который привел в зал. Те же гладкие стены, такой же неровный пол. Правда, воздух был иным – затхлым, недвижным. Згур чувствовал – что-то не так. Или проход очень длинный, или…
Все стало ясно через полчаса. Нога скользнула по камню. Згур еле успел скомандовать «Стой!», как протянутая вперед рука уткнулась в что-то неровное, твердое. Рядом охнул Черемош, налетев на нежданную преграду.
– Огниво! – Згур почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. – Зажгите какую-нибудь тряпку!
Тряпки не нашлось, чернявый долго рвал рукав рубахи, наконец, ткань треснула, вспыхнула искра, и тьму прорезал дрожащий огонек. Згур подался вперед…
– Нет… – прошептал он, чувствуя, как леденеют руки. – Мать Болот, нет!
Прохода не было. Он исчез, засыпанный… Нет, не засыпанный! Згур провел рукой по неровной поверхности – камень был цельный, словно проход залили густой черной жижей, которая, окаменев, намертво закрыла путь. Лезвие кинжала, чиркнув, не оставило даже царапины.
Згур вытер пот со лба. Все-таки ловушка! Или бородатый станичник рассказывал о том, что было в давние годы. А потом чьи-то руки заложили проход со стороны ущелья, а здесь неведомым образом воздвигли новую стену.
Что-то говорил Черемош, горячо, глотая слова, но Згур не вслушивался. Надо возвращаться. В зале еще четыре прохода, значит, надежда есть. В крайнем случае, можно вернуться к ручью, хотя там наверняка ждут…
В зале все осталось по-прежнему, лишь свет, как показалось, стал более тусклым. Не теряя времени, Згур кивнул на соседний проход. Далеко идти не пришлось, черная неровная стена преградила путь почти за самым порогом. Второй проход, третий – стены стояли мертво, словно кто-то неведомый решил замуровать незваных гостей.
Оставался один проход, самый дальний. Но спешить не хотелось. Не сговариваясь, все трое присели у стены.
– Згур! – жалобно проговорил Черемош. – А если… А если и этот?..
Чернявый явно растерялся. И было от чего!
Отвечать не хотелось. Что тут можно придумать?
– Вернемся. Если у ручья сторожат, дождемся ночи. Хотя…
Договаривать он не стал. Тот, с сиплым голосом, конечно, догадался, куда исчезли беглецы. Возможно, он знает и о том, что проход закрыт. Значит, у входа ждет стража. Ждать придется недолго, через пару дней они просто погибнут от жажды…
– Что, альбиры, струсили? – Улада внезапно рассмеялась. – Знаешь, Черемош, что с тобой сделает Палатин? Тебя разложат на «кобыле» и будут бить кнутом. Потом спину посыплют солью. Затем возьмут клещи…
– Улада! Зачем ты?.. – воззвал чернявый, но девушка зло фыркнула:
– Я предупреждала тебя! Помнишь? Еще в Валине! Я тебя не просила бежать со мной! Так и знала, что ты начнешь ныть!
– Прекрати! – не выдержал Згур. – И так тошно!
– Тошно? – глаза длинноносой блеснули. – А хочешь, я расскажу, наемник, что сделают с тобой?
– Хочу, – Згуру внезапно стало легче. Чужая злость прибавляла сил.
– Тебя… – Улада скривилась, но внезапно замолчала. – Нет, не получится. Ты ведь не дашься живым, сотник Згур! Я не ошибаюсь?
Ее слова дышали ненавистью, но, странное дело, в этой ненависти слышалось что-то, похожее на уважение. Згур вспомнил: «Он, по крайней мере, мужчина…»
– Так кто из нас ноет, сиятельная? Тризну править рано, сначала поглядим. Ножки еще не устали?
Вновь послышалось фырканье, и Згур успокоился. С Уладой было все в порядке.
– Пошли! – он встал и бросил взгляд на черное отверстие. – Да поможет нам Мать Болот!

Порог был еще виден, а дальше все тонуло в мгле. Шаг, еще один… Нога уткнулась во что-то твердое, и Згур в сердцах помянул Извира вкупе со всеми его чадами. Все-таки замуровали! Но протянутая рука ушла в пустоту, и в душе вновь вспыхнула надежда. Не стенка, тогда что же это?
Вспыхнул трут, но обрывок рубахи никак не хотел загораться. Но вот пламя медленно, словно неохотно, отогнало черную мглу. Да, камень, но это не стенка. Ступенька, еще одна… Лестница!
Ступени были высокими, и Згуру внезапно подумалось, что строили их те, кому ничего не стоило поднять ногу на целый локоть. Таких бы – да в Вейско! Но Згур уже понимал – людям незачем строить подобное. Тогда что же это? В норе не бывает ступеней!
Лестница тянулась вверх, огромные гладкие ступени сменяли одна другую, но вот черная мгла посветлела, впереди замерцал знакомый сумрак. Згур вытер пот со лба и прыжком одолел последнюю преграду. В глаза ударил желтый огонь. Згур прижал ладони к лицу и замер.
– Великий Дий! – послышалось рядом. Черемош, одолев подъем, растерянно щурился, протирая глаза. Згур последовал его примеру. Постепенно глаза вновь смогли видеть.
– Это не выход, – хладнокровно заметила Улада. – Но красиво.
Из четырехугольного отверстия лился поток желтого света, яркого, мерцающего белыми искрами. Свет казался живым, трепещущим, он разливался волнами, неся с собой легкое сухое тепло. Хотелось бежать вперед, чтобы поскорее окунуться в сверкающий омут.
Но Згур не спешил. Он вновь огляделся и покачал головой. Они на площадке. Чуть дальше вход, за ним, похоже, еще один зал. А впереди…
– Згур! – чернявый тоже заметил и застыл, не решаясь шагнуть вперед. – Згур, ты видишь?
Посреди прохода чернело что-то огромное, издали похожее на груду камней. Но это был не камень. Желтый свет вспыхнул ярче, и Згур невольно схватился за рукоять меча. Голова… Голова?!
Черная треугольная морда. Сетчатые глаза без ресниц, странные челюсти с острыми желваками, что-то непонятное по краям – то ли усы, то ли рога. А дальше тянулось туловище – длинное, разделенное на сегменты.
– Оса! – хладнокровно констатировала Улада. – Кажется, дохлая.
Згур внезапно рассмеялся. Оса! Хороша оса в семь локтей длины! Хотя, похоже. Правда, ни ног, ни крыльев…
Чудище не шевелилось, и Згур осторожно шагнул к проходу. Да, кажется, длинноносая права. То, что так напоминало осу, уже не способно ужалить. Осмелев, он легко ударил по черной морде. Послышался глухой стук.
– Да она высохла! – хмыкнул Черемош. – Ну, тварюга! Прямо Идрик-зверь!
Вблизи чудище казалось еще страшней. Згур не ошибся: ни крыльев, ни лап, огромная туша лежала прямо на камне. Голова лоснилась вороненой чернотой, но бока были мягкими, точно войлочными, покрытыми странным волнистым узором.
– Давно сдохла! – чернявый хлопнул по войлочному боку, подняв тучу пыли. – Згур, что это, как думаешь?
– Выползень…
Странное слово, услышанное от бородатого разбойника. Выползнев Лаз… Вот, значит, почему!
– Хорош! – Улада покачала головой и скривилась. – Надеюсь, он здесь один.
Згур посмотрел в проход. Желтый свет отразился на чем-то блестящем, ярком, словно серебро. Во всяком случае, это не «оса».
– Пошли!
Зал был полон света. Как и прежде, нельзя было заметить ни окон, ни светильников. Лишь на самом верху, под сводчатым потолком, притаилась темнота. Это все казалось уже знакомым. Но зал не был пуст. Пол покрывали куски сверкающего металла – неровные, словно вырванные грубой рукой. Згур приподнял один них и покачал головой. Металл был легкий – не сталь, но и не серебро.
Згур вновь осмотрелся и заметил на одной из стен сверкающую полосу. Стало ясно: в давние годы металл покрывал весь зал, но затем был сорван и брошен на пол.
– Кеев Венец! – задумчиво проговорила Улада, ковырнув гладкую блестящую поверхность. И, заметив недоуменные взгляды, пояснила:
– Я была в Савмате вместо с отцом… С Палатином. Светлый устраивал прием, и на нем был Железный Венец. Но он сделан не из железа, а из чего-то другого. Легкий, блестящий… Я потом спросила, и Светлый рассказал, что Венец остался от Кея Кавада…
– Наверно, станичники отодрали, – предположил Черемош. – Продать хотели, бычары!
С ним не спорили. Згур прошелся по залу, поддевая ногой звенящие пластины. В дальнем углу, возле небольшой пустой ниши, их было особенно много. Згур мельком взглянул на неровные полосы и хотел уже идти дальше, но тут его внимание привлекло что-то необычное, круглое. Почему-то вспомнился браслет, проклятый браслет, доставшийся неведомым образом от предателя-кобника. Но это был, конечно, не браслет, скорее находка напоминала обруч – серый легкий обруч, показавшийся на ощупь теплым и почему-то мягким. Згур повертел находку в руках и уже хотел положить на место, как вдруг почувствовал легкий озноб. Серый цвет исчез, обруч покрылся радужными пятнами и внезапно засветился ровным серебристым огнем.
– Покажи! – Черемош был уже рядом. – Ой, да он горячий!
Згур удивился – сам он не чувствовал жара, но по всему телу разливалось сухое тепло. Внезапно он ощутил, как уходит усталость, кольчуга и тяжелый мешок становятся легкими, невесомыми. Захотелось рассмеяться, подпрыгнуть, даже пройтись на руках. Но Згур тут же одернул себя. Не спеши, сотник! Это не румский кругляш с непонятными значками! Тут чаклунством за десять шагов несет!
Он чуть не бросил обруч обратно на заваленный серебристыми пластинами пол, но сдержался. Бросать тоже нельзя. Мало ли…
– Эй, наемник! – голос Улады звучал насмешливо, с легкой издевкой. – Это тебе не Кеев Венец! Ищи выход!
Венец? Згур повертел находку в руках. Он хорошо помнил, что обруч куда шире, чем его голова. И чем любая другая голова. Такой только Идрик-зверю, которого Черемош помянул, впору. Но, странное дело, внезапно показалось, что обруч стал меньше. Згур помотал головой, растерянно моргнул… Точно! Теперь светящийся круг был размером… как раз с диадему!
– Ну чего это у тебя? – девушка подошла ближе, склонила голову и задумалась. – Здесь нашел?
Згур кивнул, не решаясь сдвинуться с места. Обруч светил все ярче, и страх постепенно уходил. Но неуверенность оставалась. Красивая вещь, конечно…
Улада почесала кончик своего длинного носа, дотронулась пальцем до светящейся поверхности и внезапно бросила:
– Надень!
Згур чуть не крикнул «Нет!», но вовремя сдержался. Опять трусом назовут!
– Страшно, наемник? – дочь Палатина хмыкнула. – Это тебе не клевцом махать!
– Улада, – вступился Черемош. – Эта вещь… Не простая. Наверно, какой-то чаклун…
Девушка нетерпеливо фыркнула, рука схватила обруч. Миг – и серебристое кольцо засветилось у нее на голове. Несколько мгновений она молчала, затем улыбнулась.
– А хорошо! Вы что, еще не поняли?
Згур и Черемош переглянулись.
– Толку с вас! Ну, подумайте! Кто это все выстроил?
Згур хотел ответить «выползни» или «осы», но прикусил язык. Безногим чудищам не нужны ступени. Они не плавят серебристый металл.
– Здесь были люди. Значит, эта вещь была им нужна. Нужна им – пригодится и нам. Надевай, наемник! Хоть светлее будет!
Згур вздохнул, снял шлем, зачем-то пригладил волосы и нерешительно протянул руки к обручу. Мать Болот, помоги! Улада поморщилась, сама сняла светящийся круг и надела Згуру на голову. Он невольно зажмурил глаза, но ничего не случилось. Вернулось тепло, перестали ныть плечи…
– Все! – длинноносая нетерпеливо оглянулась. – Где тут выход? Ну, ищите, ищите же!
Искать особо не пришлось. В правом углу чернел невысокий проход. Рядом лежало то, что когда-то было дверью – толстая пластина из такого же светлого металла. Згур заглянул внутрь и покачал головой. Серебристый свет обруча упал на черные ступени. Снова лестница!
На этот раз поднимались долго. Згур, чувствуя прилив сил, едва не бежал, хотя ступени теперь были еще выше, чем в прошлый раз. Приходилось останавливаться, поджидая остальных. Неяркий серебристый свет падал на ровные черные стены, и оставалось лишь догадываться, куда они идут. Ясно одно – наверх. А там-то что? Скалы? Вершина горы?
Ступени кончились. Снова площадка, поменьше, высокий порог. Згур осторожно заглянул и покачал головой. Темно, но даже сквозь тьму можно понять: зал. Еще один, поболе первого, но не круглый, а какой-то странной формы.
Сзади нетерпеливо кашлянула Улада, и Згур перешагнул порог. Сразу же удивил пол, он был неровный и не черный, а серый. Потолок исчезал во тьме, но почему-то показалось, что он ниже, чем в первом зале. А впереди… Мать Болот!
Черная треугольная морда бесстрастно смотрела на незваного гостя. Выползень! Еще один! И тоже мертвый! Сзади послышался испуганный крик Улады, и Згур невольно хмыкнул. Не такая уж она железная, эта длинноносая! Впрочем, он и сам перепугался.
Теперь Згур шел осторожно, оглядываясь на каждом шагу. И недаром – за первым выползнем лежал второй, такой же огромный и мертвый. А слева и справа темнели смутные контуры огромных туш.
– Здесь их сотни! – возбужденно воскликнул Черемош. – И все дохлые! Вот здорово!
Згур пожал плечами. То, что чудища мертвы, это, конечно, здорово. Но вот все остальное…
Свет обруча упал на неровную каменную поверхность. Стена! Значит, зал они прошли. И тут слух уловил какой-то неясный шум. Згур замер, рука легла на рукоять меча – слева! Сразу представилось: мертвый выползень поднимает голову, огромная туша начинает подергиваться…
– Подождите! – негромко скомандовал он. – Я посмотрю.
Згур сам удивился своей смелости. Правильнее всего было вернуться, подождать. Уж не обруч ли тому виной? Но отступать поздно. Он шагнул влево, чудом не наткнувшись на очередного «выползня», проскользнул вдоль стены. Шум стал сильнее, но он уже никак не походил на гудение разъяренных ос. Скорее это…
Згур ускорил шаг и чуть не налетел на высокий каменный барьер. Наклонившись, он нетерпеливо протянул руку…
– Вода! Здесь вода!
Прямо из стены лился поток, узкий, но сильный, словно маленький водопад. Вода выливалась в большую каменную чашу. Згур вновь протянул руку, зачерпнул – и поразился. Вода была теплой. И не просто теплой, она пузырились мелкими пузырьками, от нее веяло свежестью и еще чем-то неведомым, но очень приятным.
Подбежал Черемош и, завопив от восторга, припал лицом к неровной поверхности воды. Он пил долго, затем поднял голову и блаженно улыбнулся. Улада недоверчиво поглядела, зачерпнула ладошкой, скривилась.
– Ладно! Уходите отсюда!
Згур и Черемош переглянулись, и девушка нетерпеливо топнула ногой.
– Уходите, кому сказала! Я мыться буду!
Згур решил не спорить и, взяв чернявого за руку, пошел обратно, вдоль стены.
– И не вздумайте подходить, пока не позову! – донеслось вслед. – Черемош, это тебя тоже касается!
Згур хмыкнул – длинноносая верна себе. Впрочем, ему и самому хотелось осмотреть зал. Прежде всего, выход. Выбирались же отсюда эти чудища! Причем не по лестнице, там этакая туша не пролезет…
Противоположный угол выглядел каким-то странным. Вначале показалось, что перед ними окно. Точнее, окна, много окон – небольшие, шестиугольные, закрытые тусклыми пластинками слюды. Но откуда тут окна? Згур подошел поближе, наклонился – странные шестиугольники тянулись вдоль всей стены. Но стена была странной – белой, неровной, мягкой на ощупь.
– Смотри! – чернявый осторожно дотронулся до серой пластины. – Ведь это же…
– Соты, – кивнул Згур. – Похоже.
Догадка показалась вначале невероятной, но затем все стало на свои места. Осы, осиное гнездо… Конечно, это мало походило на обычные соты, но и выползни слабо напоминали привычных ос.
– Там… Там должен быть мед! – Черемош достал меч и попытался ударить по серой пластине. – Мед, понимаешь?
Згур пожал плечами. Если мед и был, то за эти годы давно уже превратился в камень. Но спорить он не стал, чернявый же ударил снова, нетерпеливо застонал…
– Попробуй рукоятью, – подсказал Згур. Ему и самому стало интересно. Чем Извир с Косматым не шутят?
Удар – и серая поверхность треснула, послышалось легкое шипение. Черемош отскочил, но ничего не произошло. Шипение стихло, а в серой поверхности образовалась неровная дыра. Чернявый подождал еще немного и решительно запустил руку.
– Что-то есть! Мягкое!
Вытащив руку, он недоверчиво понюхал, лизнул.
– Мед! Настоящий! Згур, попробуй!
Згур, однако, не спешил. Мед разный бывает, наставник Неговит рассказывал…
– Вкусно! – чернявый облизал пальцы и вновь засунул руку в соты. – Надо Уладе отнести!
Словно в ответ, из темноты послышался нетерпеливый голос:
– Эй, где вы? Черемош, что вы там нашли?
После еды потянуло в сон. Мед оказался действительно превосходным, душистым, чуть-чуть кисловатым. Странно, но после него почти не хотелось пить. Згур подумал было поискать проход, но махнул рукой. Надо поспать, за последние сутки довелось побегать. Он присел к стене, накинул плащ и закрыл глаза. Внезапно подумалось, что у чернявого с длинноносой один плащ на двоих. Ничего, как-нибудь разберутся!

Глава четвертая. Огненная смерть.

…Свет бил в глаза. Это был не огонь костра и не солнечный луч. Скорее он походил на звездную россыпь – на тысячи маленьких звезд, окруживших его, словно туман. Под ногами ничего не было, кроме густой черноты, наполненной легким серебристым светом. Згур поглядел на свои руки – и еле удержался от удивленного крика. Они горели, светилось все его тело, словно он сам стал звездой, частичкой небесного огня, что горит в черном просторе за Седьмым Небом…
…Он дернулся – и открыл глаза. В подземелье стояла тьма, лишь неяркий серебристый свет от странного обруча отгонял мрак. Згур провел ладонью по лбу – обруч он попросту забыл снять. Может, из-за этого и приснилось такое?
Рядом, прямо на полу, свернувшись калачиком, мирно посапывал Черемош. Плаща на парне не оказалось. Згур перевел взгляд на Уладу и хмыкнул. С плащом вопрос решился. Впрочем, в зале было тепло.
Шипящая, полная лопающихся пузырьков вода приятно щекотала кожу. Згур чувствовал себя отдохнувшим, словно и не было тяжелого перехода. Рука вновь коснулась щеки и замерла. Щетина! Он ведь брился два дня назад! Когда же это все успело вырасти? Неужели он так долго спал? И тут же вспомнился мед. Нет, с такими вещами надо поосторожнее!
Згур, не торопясь, прошелся вдоль стены. Итак, зал шестиугольный, словно соты. Слева, если считать от прохода, источник, справа – мед. Оставалось осмотреть другие углы.
Возле одной из стен мертвых «ос» было заметно меньше. Внезапно Згур почувствовал легкое дуновение. Сквозняк! Он ускорил шаг и удовлетворенно присвистнул. Проход! Круглый, похожий на тот, который вел от ручья. Згур заглянул внутрь: черный камень поднимался вверх. Сквозняк был сильный, и сердце радостно дрогнуло. Выход близко! Наверно, именно через этот лаз «осы» попадали в зал.
– Згур! – послышалось из темноты. – Где ты?
Черемош проснулся. Впрочем, Згур не спешил на зов. Сейчас пробудится Улада и, того и гляди, захочет искупаться.
Так и вышло. Еще немало времени ушло на завтрак, после чего все вместе осмотрели проход. Перед тем, как идти, Згур посоветовал напиться воды – от души, сколько влезет, поскольку набирать ее было не во что.
Шестиугольный зал остался позади, а вокруг вновь был черный гладкий камень. Дорога вела на подъем, но шли быстро – все успели неплохо отдохнуть.
– А я этого выползня осмотрел, то есть ощупал, – сообщил Черемош, когда первая сотня шагов была пройдена.
– Ну и как? – откликнулась Улада. – Приятно было?
Чернявый рассмеялся:
– Нет! Зато я понял – это не оса! У нее, то есть у него, жала нет. Зато рот, то есть пасть… Ну, не знаю, что это… Очень странная. Там, ну, эти… На дырки похожи. И ни лап, ни крыльев! Даже следов нет.
Получилось не особо понятно, но Згур и сам обратил внимание, что на осу странные твари походили только внешне, и то издалека. Допустим, они не летали, оттого и крыльев нет. Но почему нет ног? Неужели действительно ползали?
– Да какая разница! – бросила Улада. – Ноги, крылья… Я же говорила вам! Ступени зачем? И металл этот? Это что, тоже выползни придумали?
– Здесь были люди, – кивнул Згур. – Что-то им было надо.
– Мед собирали, – осенило Черемоша. – Это вроде пасеки!
Улада пренебрежительно хмыкнула. Згур и сам не очень поверил в неведомых бортников. Но что-то же они здесь делали? Лестницы, металл на стенах – еще понятно. А обруч? Дорогу освещать?
Воздух стал заметно свежее, тьма впереди сменилась серым сумраком. Нетерпеливый Черемош несколько раз порывался бежать, но Згур каждый раз останавливал приятеля. Выбраться – только полдела. Мало ли кто мог ждать наверху?
Впереди мелькнул голубой просвет. Згур поднял руку:
– Стойте!
Он снял с плеча мешок, надел шлем, достал из ножен меч и только тогда вспомнил об обруче. Снять? Терять время не хотелось, и Згур, велев всем оставаться на месте, осторожно двинулся вперед, стараясь держаться поближе к стене. Шаг, еще один, еще. В просвете уже были видны белые перистые облака, и Згуру внезапно показалось, что между ними сверкнула еле заметная искра.
Первое, что он увидел, был камень, но не черный, а темно-красный. Вход выводил на площадку, загороженную скалой. Згур шагнул вперед и отдернул ногу. Обрыв! Внизу, сколько хватало глаз, тянулось ущелье, в глубине которого неслышно несла свои воды река.
Он вновь оглянулся. Маленькая площадка, слева – обрыв, красная скала впереди, а между нею и обрывом – узкий проход. Згур помянул Мать Болот и осторожно ступил на неровную тропу. Теперь не спешить, идти медленно, не оборачиваясь. Кончится же когда-нибудь этот Извиров камень!
Тропа стала шире, скала отступила, и Згур удовлетворенно вздохнул. Он был на вершине горы – плоской, покрытой неровными камнями, такими же красными, как тот, что остался за спиной. Странное дело, камни казались обожженными, даже оплавленными, словно какие-то великаны жгли здесь костры. Гарь тянулась до самого обрыва. А дальше, закрывая горизонт, стояли горы – такие же высокие, голые, без привычного леса на склонах. Солнце – Небесный Всадник – находилось как раз в зените, и Згур рассудил, что время подошло к полудню. Край неба был затянут облаками, и ему вновь показалось, что где-то у горизонта что-то блеснуло.
Оставалось позвать своих спутников. Это оказалось легко, сложнее было провести их по узкой тропе мимо красной скалы. Улада категорически заявила, что не желает рисковать, и согласилась лишь после того, как Згур с Черемошем перенесли ее вещи. Наконец, все трое собрались возле небольшого колючего куста, чудом выросшего среди голых камней, и Згур объявил привал.
Горячий Черемош попытался расспрашивать про дальнейший маршрут, но Згур лишь пожал плечами. Если с горы можно спуститься, они спустятся. Если же нет… Если же нет, тогда придется подумать. Улада иронически хмыкнула, а Черемош не выдержал и, вскочив, направился к дальнему краю площадки. Вернулся он оттуда с весьма кислым видом, сообщив, что везде обрыв, да такой, что только птице одолеть. Или осе.
Згур думал о другом. Даже если они спустятся, то впереди – долгий путь по горам. Веселого мало, а главное, он с трудом представлял, где они находятся. В Змеиных Предгорьях? Но это не предгорья, это горы!
Он поглядел на солнце, прикинув, где может быть полночь. Впрочем, направление мало что давало. Им надо на полдень, но вокруг – сплошное каменное кольцо.
И тут он заметил знакомую вспышку. Словно маленькая зарница блеснула между туч. Молния? Згур всмотрелся и покачал головой. Нет, что-то другое! Вот еще вспышка, уже ближе, вот еще одна. В памяти всплыло что-то знакомое – огни в небе, издали похожие на зарницы, оплавленный камень… Неговит! Краснощекий рахман рассказывал!..
Згур быстро оглянулся – плоская вершина, скала за спиной… А вот и что-то подходящее: два огромных камня, между ними – узкий промежуток.
– Черемош, возьми вещи, – проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. – Вон там, между камнями – расщелина. Перенеси, пожалуйста.
Чернявый взглянул удивленно, но тут же взялся за мешок. Улада недоуменно подняла брови.
– Сиятельная, – Згур встал и улыбнулся. – Тебе лучше пройти к тем камням. Пожалуйста!
Краем глаза он заметил новую вспышку – совсем близко. Спина похолодела. Если он прав, то – все. И напрасно они искали путь в черном подземелье!..
Черемош уже был между камнями, недоуменно оглядываясь. Улада дернула носом, скривилась, хотела что-то сказать. И тут сверху со свистом рухнула черная тень.
Згур упал ничком, успев сбить девушку с ног. Пахнуло невыносимым жаром, к спине и затылку словно приложили раскаленное железо. В ноздри ударил запах горящих волос…
Несколько мгновений они лежали неподвижно, затем Згур нерешительно поднял голову. Небо было чистым, лишь вдали сверкнула знакомая искра. Он привстал, резко выдохнул:
– Как, сиятельная, жива?
Улада медленно приподнялась, скривилась, провела рукой по волосам. Губы дрогнули:
– Сг-горели! К-какая гадость!
От ее пышных кос мало что уцелело, но не об этом надо было сейчас думать. Згур схватил девушку за руку и потянул к расщелине. Что-то кричал Черемош, но в ушах стоял звон, мешая понять хотя бы слово. Улада шла медленно, и глаза ее были странно пустыми. Кажется, она до сих пор не поняла.
Они не без труда втиснулись в расщелину, и Згур перевел дыхание. И почти тут же пламя вспыхнуло слева, там, где они только что стояли. Вновь пахнуло жаром, уши резанул свист, черная тень метнулась в небо…
– Великий Дий! – глаза Черемоша застыли, губы тронулись синевой. – Это… Не-е не может…
– Может, – еле слышно проговорил Згур, вытирая копоть с лица. Руки дрожали, по затылку лил пот. – К сожалению, может…
Вновь вспыхнуло пламя, но уже дальше, у самого обрыва. Згур бессильно откинулся назад и прикрыл глаза.
– Т-ты, наемник, т-ты толкнул м-меня. Уд-дарил… – голос Улады был неузнаваем, она не говорила – хрипела, с трудом выдавливая слова.
– Да. Извини…
– Т-тебя надо. На к-кол, тебя н-надо…
Девушка не договорила, плечи дрогнули, и она беззвучно зарыдала.
– Згур! Что это было? Что?
Черемош начал приходить в себя, страх сменился возбуждением. Глаза блеснули.
– Я понял! Понял! Это же…
– Огненные Змеи, – с трудом выговорил Згур. – Я не знал. Не знал, что они… Так близко…
Он замолчал. Говорить было не о чем. Огненные Змеи, Огненная Смерть. Не спрятаться, не убежать…
Улада плакала, наконец, с трудом оторвала руки от распухшего, покрытого гарью лица и выдохнула:
– Извини! Извини, Згур, я, кажется… Кажется, сказала что-то не то.
– Какая разница? – он пожал плечами и нашел в себе силы улыбнуться. – Все равно…
Но ужас постепенно исчезал, пропала слабость, и Згур вновь захотел жить. Это еще не смерть! Их не заметили, значит, есть время подумать. Подумать…
– Досидим до ночи, – Черемош осторожно выглянул и тут же спрятался за скалу. – Ночью они нас не увидят…
– Нет…
Разубеждать парня не хотелось, но Згур хорошо помнил рассказы Неговита. Рахман обычно посмеивался, говоря о «зверушках». Но о Змеях рассказывал вполголоса, без улыбки. Они, молодые ребята из Учельни, никак не могли поверить, что Змеи, о которых столько сказок сложено, и не Змеи вовсе, и ни шеи у них нет, ни кожаных крыльев…
– Ночью они хорошо видят. Можно попытаться досидеть до рассвета, тогда они исчезнут. Ненадолго, часа на два. Но…
«Но» было очевидно. Они на вершине, спуститься скорее всего не удастся. А если и получится, все равно Змеи вернутся. В узкой долине не скроешься.
– Главное, чтоб не заметили. Заметят – тогда все…
Чернявый о чем-то спросил, но Згур даже не расслышал. Итак, следует подумать. И не только о том, чтобы скрыться от Смерти, падающей с неба. Что дальше? Вернуться к ручью? А если стражу еще не сняли?
Он поглядел на Черемоша, затем на Уладу и отвернулся. Если очень захочется жить… Если очень захочется жить, он вернется по Выползневу Лазу к ручью. Вернется один. Одному уйти легче. И никто его не спросит, куда исчезли чернявый парень и длинноносая девушка. Даже дядя Барсак. Даже отец, будь он жив.
И тут вспомнился сон. Лицо отца, его тихий голос. «Дети не виновны в грехах отцов… Когда идет война, и Край в опасности, допустимо все. Но сейчас мир…» Згуру захотелось вновь взглянуть в лицо дочери Палатина – предателя, оставившего свой народ в тяжкий час. Взглянуть – и почувствовать знакомую ненависть. Но он сдержался. Плохо, очень плохо, сотник! Ты здесь не для того, чтобы мстить. Твоя задача – выполнить приказ.
Он вспомнил негромкий голос дяди Барсака. «Не Палатина. Не Кея. Ее – как выйдет.» Ему не приказывали убивать! Нет! Но ему и не запретили…
– Смотри! – рука Черемоша трясла его за плечо, и Згур очнулся. Перед глазами была знакомая тень. Он попятился, но тень стояла неподвижно, совсем рядом, всего в трех шагах.
– Висит! Видишь? – шептал чернявый, но Згур лишь помотал головой. Он видел – пока только тень. Но Змей был совсем рядом, он не улетал, чего-то выжидая.
Теперь замолчал и Черемош. Было слышно лишь, как громко дышит Улада.
И тут тень качнулась, выросла, и сверху начало опускаться что-то огромное, черное…
– Мать Болот!
Згур прошептал привычные слова еле слышно, одними губами. В проем заглянула знакомая треугольная голова. Сетчатые глаза смотрели холодно и безразлично. Дрогнули громадные желваки, и возле самых ног плеснуло пламя.
Кажется, закричала Улада, но Згур уже не слышал. Вот и все! Хоть напоследок, но они узнали тайну подземелья, тайну проклятого Выползнева Лаза. «Осы»! Бескрылые осы, парящие по небу и изрыгающие пламя…
Сетчатые глаза были совсем близко, от черной головы веяло жаром, и Згур понял – терять нечего. Внезапно вспомнился медведь, глупый трусливый зверь, которого можно прогнать взглядом. Но этого не прогонишь…
– Уйди! Пошел вон!
Згур усмехнулся, погладил рукоять меча. Если бы черная тварь сунулась чуть ближе! Еще чуть-чуть…
Но Змей не трогался с места. Огромная туша недвижно висела в воздухе, и Згур только сейчас удивился тому, что можно летать без крыльев. И вот медленно, словно нехотя, голова начала отодвигаться.
– Улетай! – отчаяние придало силы, голос окреп. – Улетай! Живо, я кому сказал!
И тут случилось то, чего Згур ожидал менее всего. Резкий свист. Черная тень дернулась, и через мгновенье каменная площадка была пуста.
Пару минут он еще стоял, не в силах даже сдвинуться с места, а затем тяжело опустился на теплый камень.
– Ты! – Черемош быстро высунулся наружу. – Ты! Ты его прогнал! Ты! Его! Прогнал! Згур, ты понял?!
– Еще нет, – губы шевелились с трудом. – Змея нельзя… прогнать…
– Но он улетел, – голос Улады вновь стал обычным. – Згур, ты чаклун? Или, может, учился?
Она не шутила, и Згур, сдержав смех, ответил серьезно:
– Нет, сиятельная. Чаклунов не люблю и даже боюсь.
– А медведь!.. – вмешался Черемош, но длинноносая цыкнула, и чернявый послушно умолк.
– Так… – девушка задумалась. – Тогда почему?.. Мы все ели мед… Нет, не то! Давай, наемник, вспоминай!
Вспоминать было нечего. Краснощекий Неговит не учил разговаривать со Змеями. Что еще? Браслет? Но даже если предатель-кобник прав, этот амулет для любви, а не для бескрылых «ос». Ладонь скользнула по лицу, наткнувшись на что-то знакомое. Обруч! Згур и забыл о нем!
Через мгновенье странный предмет был уже в руке. Обруч оставался прежним, легким, теплым, светящимся серебристым огнем.
– Не снимай, дурак! – внезапно крикнула Улада. – Надень, быстро!
Еще ничего не понимая, Згур повиновался, мысленно обидевшись на «дурака». Дурак-то почему?
– Теперь ясно? – Улада вскочила и удовлетворенно хмыкнула. – Или не поняли?
– Обруч? – удивился Черемош, – Но…
– И ты тоже! Да вам двоим только навоз грузить! Эти, которые лестницы строили, как-то использовали ваших выползней…
– Почему – наших? – удивился Згур.
– Помолчи! Потом что-то случилось, они ушли и забыли этот обруч. А обруч был им нужен для того… Продолжать, или догадались?
Згур осторожно прикоснулся к теплой поверхности светящейся диадемы. Обруч был им нужен для того… Но ведь это невозможно! Приказывать Змеям! Огненным Змеям, Летающей Смерти!
Возле обрыва вновь вспыхнуло пламя, послышался знакомый свист. Но страх уже исчез, сменившись жгучим любопытством. Если длинноносая права… Но этого не может быть! Или… Или может?
– Ты куда? Зачем? – испуганно крикнул Черемош, но Згур уже был на площадке. На мгновенье вернулся страх, но тут же пропал. Ну, где эти твари? Давай, сотник, двейчи на вмирати!
Он услышал свист, и, боясь опоздать, резко взмахнул рукой:
– Стой! Сюда! Лети сюда!
На миг он ощутил всю нелепость того, что делает. В памяти всплыла строчка из слышанной в детстве старины о Змеях. Как там Великий Змей говаривал? «Вот ужо обед на столе стоит. Не простой обед, да из трех-то блюд!» Он, Згур, будет на первое. Ну, где они?
Черная морда возникла внезапно, словно соткалась из воздуха. Сетчатые глаза смотрели в упор, не двигаясь, еле заметно шевелились поднятые вверх «усы». Змей висел неподвижно почти над самой землей, от громадной туши несло жаром.
– Ближе!
Огромная треугольная голова медленно двинулась и застыла совсем рядом – только протяни руку. Згур сцепил зубы. Выходит, получилось?
– Стой и не двигайся!
Осторожно, стараясь не делать резких движений, Згур шагнул влево, чтобы взглянуть на тварь сбоку. Да, крыльев нет. «Оса» просто висит над землей, словно лежит на воде. Теплый воздух струился вдоль покрытого светлым ворсом тела, колебля длинные «шерстинки».
Згур уже хотел отправить «осу» восвояси, но тут ему в голову пришла шальная мысль. Слушаешься, значит? Ну так вот тебе боевой приказ!
– Будешь летать вокруг горы! Никого сюда не подпускать! Пошел!
Какой-то миг все оставалось по-прежнему, и Згур решил, что тварь его не поняла, но вот черная морда дрогнула. Медленно, не спеша, огромная туша начала приподниматься. Резкий свист – и Змей исчез. Згур задрал голову – где-то высоко мелькнула яркая вспышка.
Вновь захотелось смеяться. Даже не смеяться – хохотать во все горло. Ну, бред! Отправил Змея в передовой дозор! Такого бы – к каждой сотне придать, никакой враг не страшен!
Надо было возвращаться в укрытие, но Згур не спешил. На вершине все оставалось по-прежнему. Где-то вдали одна за другой вспыхивали зарницы, но тут было тихо. Згур вытер пот со лба и направился обратно.
– Думаешь, послушался? – нетерпеливый Черемош уже стоял возле скалы. – Згур, он послушался? Слушай, ну и грызло у него!
– Прячься, болван! – донесся голос Улады. – Ты-то точно не чаклун!
Спорить не приходилось. Чернявый чаклуном не был, как и сам Згур. Но он сделал то что, едва ли под силу самому могучему колдуну.

Солнце медленно опускалось за гору. Посвежело, и Згур уже подумывал, не пора ли накинуть плащ. На голой каменной вершине ничего не изменилось. За эти часы ни один Змей не спустился из поднебесья.
– Отец… Палатин мне говорил, – негромко рассказывала Улада. – Есть легенда, что люди когда-то сотворили Змеев, чтобы стать сильнее богов. Но эти люди были другими, не такими, как мы. Их называют Первыми…
– А, знаю! – перебил чернявый. – Кей Кавад на Змее землю пахал!
Длинноносая лишь хмыкнула, а Згур подумал, что пахать на этакой «осе» все-таки затруднительно. Впрочем, впрягать в плуг черноголовое чудище он не собирался. Другая мысль – невероятная, жуткая, не давала ему покоя все это время.
– Говорят, рахманы до сих пор могут Змеям приказывать, – продолжал Черемош. – Мне бы пару таких!…
Згур невольно засмеялся. Конец бы пришел дубенским «бычарам»!
– Рахманы приказывать Змеям не могут, – отсмеявшись, пояснил он. – Они пытаются их отгонять. Иногда получается, иногда – нет.
Именно так рассказывал наставник Неговит. Покойный Патар, тот, что был до Патара Урса, смог не пустить Огненную Смерть в Кей-город. Говорят, теперь на такое способна лишь Кейна Танэла, но мало ли что говорят о приемной дочери Светлого!
– Ты, я вижу, много знаешь, наемник! – недобро усмехнулась Улада. – Может, ты и сам рахман?
Надо было смолчать, но Згур не выдержал. Пора поставить длинноносую на место!
– Я не рахман, сиятельная. Да мне и незачем им быть. Но я учился у них. Учельня Вейсковая в Коростене, может, слыхала?
Глаза девушки блеснули, губы сжались. Згур понял – слыхала.
– Так ты не просто сотник, наемник Згур! Ты… Тогда понимаю!
Их взгляды встретились, и Згуру на какой-то миг стало не по себе. Проболтался! Дочь Палатина, конечно, представляет, кого готовят в Учельне. Нагрудную бляху с оскаленной волчьей пастью знают во всей Ории. Впрочем, пусть ее!
– Давай лучше поговорим о другом, сиятельная. Назад возвращаться не стоит. Вниз не спуститься. Что остается?
– Мы… Вернемся в зал, поищем…. – неуверенно начал Черемош, но не договорил. Згур не отводил взгляда от лица девушки. Догадается? И вот темные глаза блеснули:
– Ты, кажется, сошел с ума, наемник! Ты что, вообразил себя Кеем Кавадом?
Згур хмыкнул. Кей Кавад! Каваду было легче, ему боги орла прислали!
Невольно подумалось, что этак и вправду можно спятить. Но в душе уже проснулся злой азарт. Кей Кавад, значит? Поглядим, можно ли управиться без Небесного Орла!
– Ты куда? – растерянно крикнул Черемош, но Згур лишь махнул рукой. Куда? А вот сейчас и узнаем!
Он вышел на середину площадки, поднял лицо к небу и тотчас заметил знакомую вспышку. Этот? Впрочем, все равно!
– Сюда! Быстро!
Сильный порыв ветра едва не сбил с ног. Пахнуло жаром. Згур невольно зажмурился, а когда открыл глаза, черная морда была уже рядом. Змей неподвижно парил, низко, едва не касаясь оплавленных камней.
– Стоять!
Внезапно показалось, что он вновь в Учельне и перед ним – неумеха-первогодок. Згур покачал головой – сюда бы наставника Отжимайло! Небось, месяц бы заикался!
От покрытых светлой «шерстью» боков несло теплом, но тут не было так жарко, как возле страшной морды. Значит, он прав, огонь уходит вперед, незачем Змею самого себя палить.
Згур осторожно протянул руку. Она уткнулась во что-то твердое и очень теплое. Огромная туша еле заметно вздрогнула.
– Стоять!
Вернулся страх, сердце заныло, кровь застучала в висках. Он действительно спятил! Это хуже, чем гулять по Навьему лесу в полнолуние, хуже, чем зайти в гости к чугастру…
– Хорошо, не волнуйся!
Он сказал это, не думая, по привычке, словно разговаривая с непослушным конем. И вдруг представилось, что Змей тоже волнуется. Лишь Мать Болот ведает, что сейчас чувствует эта «оса». Вдруг выползню тоже страшно?
Згур усмехнулся, резко выдохнул и одним прыжком оказался на покрытой «шерстью» спине. Сидеть было не особо удобно, но все же можно. Змей не двигался, лишь легкий ветер играл длинными «шерстинками».
– Хорошо! А теперь – вверх! Только медленно!
Громадное тело вновь вздрогнуло, и Згур едва удержался, чтобы не зажмуриться. Руки вцепились в густую «шерсть». В первый миг Змей оставался недвижен, но вот Згур почувствовал, как земля начинает уходить вниз. Змей не летел, он поднимался – ровно, словно сгусток пара в безветренный день. Згур скосил глаза и невольно покачал головой. Вершина уже была далеко внизу, превратившись в маленький пятачок.
– А теперь – вперед!
В лицо ударил ветер, отбросил назад, и Згур с трудом удержался, вцепившись обеими руками в мохнатые бока. В ушах стоял свист. Изловчившись, он резко перегнулся и упал лицом на теплую спину. Стало легче, и Згур решился чуть повернуть голову. Далеко внизу простирались горы, а рядом, совсем близко, клубилось что-то огромное, белое. Облако! Ну и залетел же он! Где-то неподалеку вспыхнула зарница. Змеи! Интересно, что они подумают, увидев оседланную «осу»? А что, если…
Згур вздохнул и решился. Как только лучше сказать?
– Огонь! Давай огонь! Пламя!
Впереди полыхнуло, и Згур невольно зажмурился. На миг стало жарко, но холодный ветер тут же отнес огонь в сторону. Згур открыл глаза. Порядок! Значит, пламя не достает до спины. Это хорошо.
Гигантская «оса» бесшумно мчалась все дальше, облако исчезло вдали, и Згур опомнился. Этак и к ограм залететь можно! Для начала – хватит…
– Назад! Лети назад!
Вначале показалось, что его не услышали, но вот огромное тело резко пошло в сторону. Свист в ушах усилился, сильный ветер прижал Згура к теплой спине. Змей падал вниз с невероятной скоростью, словно камень, выпущенный из гигантской пращи. Захотелось крикнуть, приказать лететь помедленнее, но слова застревали в горле. Так продолжалось долго, бесконечно долго, но вот громадная туша еле заметно дрогнула и остановилась.
Згур скосил глаза. Рядом, совсем близко, был оплавленный красноватый камень. Теперь нужно разжать руки, намертво вцепившиеся в Змеиную «шерсть». Разжать руки, приподняться, перебросить ногу…
Его шатнуло, но Згур все же удержался и не упал. В животе ныло, кружилась голова, а в висках медленно утихали невидимые молоточки. Змей неподвижно парил рядом, словно ожидая, что еще прикажет новый хозяин.
– Стоять! – выдохнул Згур. Потом подумал и добавил:
– Молодец!
Черемош и Улада ждали возле скалы. Лицо войтова сына было бледным, как рыбье брюхо, но глаза горели. Улада кривила губы, словно длинноносая вот-вот рассмеется.
– Я думала, ты уже в Рум-городе, Кей Кавад! Или ты вспомнил, что забыл здесь сто гривен?
Згур лишь улыбнулся. Палатиновой дочке следовало родиться кметом, боги явно дали промашку!
– Черемош, доставай веревку!
Того куска, что у них оставался, конечно, не хватит для спуска с горы. Но вот для того, что он задумал, кажется, в самый раз. Згур покрутил веревку в руках, дернул. Крепкая, сойдет!
– И что ты задумал, наемник? Ты что, думаешь, я сяду на… На ЭТО?
– Струсила, сиятельная?
Его трижды назвали трусом. Выходит, за один раз он уже отквитался.
Улада фыркнула, но промолчала. Отозвался Черемош.
– Думаешь, мы сможем… Мы сможем улететь? На Змее?!
– Тетушка не велит?
Вспомнился гостеприимный дом в Валине и обеды из пяти перемен блюд. То-то бы всполошилась старушка!
Чернявый сник, и Згур мысленно посочувствовал войтову сыну. Это ему не «бычарам» «грызла» бить!
– Пошли!
На споры не оставалось времени. Солнце уже низко, значит, надо поторопиться. Згур повернулся и не спеша направился к бесшумной парившей над землей «осе». Оглянувшись, он увидел, что его спутники идут следом. Все-таки решились! Почему-то казалось, что длинноносую придется уговаривать.
Веревка упала на мохнатую спину, Згур нагнулся, перехватил конец. Теперь узел. Стягивать не нужно, и так будет держаться. Петля… Кажется, готово.
Улада недоверчиво следила за этими приготовлениями, то и дело косясь на равнодушную черную морду. Черемош осторожно приблизился, тронул теплый бок.
– Ух, ты!
Спорить не приходилось. Действительно, «ух, ты!»
– Улада, забирайся!
– Я?! – длинный нос дернулся.
– Ты, сиятельная! Смотри, вот веревка. Эту петлю накинь себе на пояс и затяни. Черемош, сядешь сзади. Я – впереди. Будем держать друг друга.
Девушка брезгливо дернула губами, но смолчала и шагнула вперед. Черемош бросился, чтобы помочь, но Улада крепко ухватилась за светлую «шерсть» и через миг уже оказалась наверху. Огромное туловище еле заметно дрогнуло.
– Стоять! – Згур повысил голос. – Черемош, давай!
Чернявый кивнул, на миг закрыл глаза, а затем быстро, одним прыжком, забрался на мохнатую спину. Улада между тем уже затягивала петлю. Згур удовлетворенно кивнул – порядок! Если что, не сдует. Ну, пора!
За спиной шумно дышала Улада. Наверно, девушке все-таки страшно, но по виду и не скажешь. Згур улыбнулся – характер! А он еще жаловался! А если бы с ними была красная девица, что при виде мыши в обморок падает?
– Сиятельная, тебе не составит труда меня обнять?
– А, может, еще и поцеловать? – тут же донеслось сзади.
– Это потом, – Згур вообразил себе эту невероятную вещь и прокашлялся. – Обними меня, сиятельная, да покрепче. Если я упаду…
– Так бы и сказал! – девушка фыркнула. – Черемош, хватай меня за пояс! Я сказала, за пояс, а не там!
Чернявый начал оправдываться, но Згур уже не слушал. Кажется, все… Как говаривал наставник Отжимайло: «Уперед!»
– Вверх! Медленно!
Мохнатая спина еле заметно дрогнула, вершина накренилась и начала уменьшаться. К затылку прижалось что-то мягкое, и Згур с трудом сообразил – нос! Ну и нос же у Палатиновой дочки!
Вершина исчезла, Змей висел неподвижно, а вокруг, сколько хватало глаз, стояли молчаливые горы. Згур оглянулся, пытаясь найти солнце. Вот оно, уже между горами. Значит, там закат…
– Выше! Медленно!
Горы уходили вниз, зато солнце словно раздумало спускаться. Стало светлее, и Згур вновь оглянулся, пытаясь определить направление. Итак, закат справа, значит, полночь впереди…
– Поворот! Повернись кругом!
В уши ударил свист, сзади послышалось «ай!», и небо, казалось, перевернулось. Згур стиснул зубы и вновь поглядел на солнце.
– Левее!
Кажется, угадал. Где-то там – полдень…
– Вперед!
Снова свист – сильнее, громче. Ветер превратился в ураган, и Згура бросило куда-то вправо. Он ухватился обеими руками за мягкую шесть, удержался, с трудом выпрямился. Сзади раздался крик – вопил Черемош, и Згур успел испугаться за чернявого. Но тут ветер донес: «Летим! Летим!», и он тут же успокоился. Кажется, у войтова сына все в порядке.
Постепенно волнение проходило. Словно так и должно быть – свист ветра в ушах, белые облака, затянувшие горизонт, и Солнце – огромное, словно ненастоящее. Згур вдруг представил себя со стороны и лишь головой покачал. Не поверят! Он бы и сам не поверил. Такого и в сказках не услышишь, там храбрые альбиры все больше мечами орудуют, змеям головы отсекая. Как же, отсечешь такому голову!
– Ты хоть знаешь, куда летим? – нос Улады ткнулся прямо в ухо.
– На полдень! – прокричал он, – К Нистру!
– А до Тириса?
Згур помотал головой. Как мед, так и ложкой! Тут бы Нистр увидеть. Интересно, как он выглядит, со Змеева полета? Не перепутать бы!
Внизу по-прежнему были горы, но вершины стали заметно ниже, красно-черные камни сменились серыми пологими склонами. Згур обрадовался – Змеиные Предгорья, а за ними – Нистр. То слева, то справа продолжали вспыхивать яркие искорки. Пару раз полыхнуло ближе, и Згур невольно вздрогнул. Но беда прошла стороной, Змей мчал дальше, а небо на закате начинало медленно темнеть.
– Наемник! – крик Улады заставил вздрогнуть.
– Не кричи, слышу!
– Наемник, так за что тебя выгнали из Вейска?
Она не верила. Даже здесь, в поднебесье. Згур вздохнул. Сказать правду? Нет, нельзя! Улада умна – и достаточно храбра для изнеженной девицы. У Нистра он уже станет не нужен, значит, придется каждую ночь ждать удара ножом в спину.
– А ты как думаешь?
Ответа он не дождался, если не считать ответом знакомое фырканье.
Серые склоны начали отступать. Згур ждал, что вот-вот внизу мелькнет зеленая полоска леса, а за нею – голубая лента Нистра. Но вместо этого серый свет сменился желтым. Минуты текли, но все оставалось по-прежнему, они летели над ровной желтой поверхностью, плоской, как стол. Краем глаза Згур заметил, что искр в небе стало значительно больше.
– Ниже! Спускайся ниже!
Дыхание перехватило, к горлу подступил ком. Желтая поверхность рванулась навстречу.
– Стой! Замри!
Резкий рывок, сзади ойкнул Черемош. Снова рывок, и Змей завис в нескольких сотнях шагов от желтой равнины. Згур всмотрелся – камень, глубокие трещины, вдали что-то похожее на круглую гору. Куда это они залетели?
– Что случилось? – недовольным тоном поинтересовалась Улада. – Где это мы?
Ответить было не так легко. Згур закрыл глаза, вспоминая мапу. Они на правом берегу Денора, на полдень Нистр, на полночь – густые улебские леса. Где же это? Нигде ничего похожего нет, кроме…
Он почувствовал, как по коже бегут непрошенные мурашки. Нет, не может быть! Згур вновь припомнил то, что видел с высоты. Горы, серые холмы, потом желтая степь. Нет, это не степь! Это же…
– Змеева Пустыня, – произнес он негромко, почему-то надеясь, что длинноносая не услышит. Надеялся, понятно, напрасно.
– Что?! Змеева? Ты!.. Ты понимаешь?
Он, конечно, понимал. Змеева Пустыня – самое страшное место во всей Ории. Сюда он не надеялся попасть даже в страшном сне.
– Улетай! Немедленно! Скажи своему…
Згур дернул плечом, освобождаясь от вцепившейся в рубаху пятерни. Сказать «своему» нетрудно, но что сказать? Куда лететь? На полдень? Но ведь они и летели на полдень!
Згур обернулся, ловя взглядом уходящее за дальние холмы солнце. Там – закат. Они промахнулись, ненамного, но все же достаточно, чтобы попасть в это проклятое место.
И тут Змей вздрогнул. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее он начал подниматься вверх, вот послышался знакомый свист…
– На месте! Стой!
Но ничего не случилось. Словно давнее заклятие, приковавшее чудище к сверкающему сребром обручу, утратило силу. Громадная «оса» мчалась вверх, к темнеющему небу, покрытому легкими перистыми облаками. Слева и справа вспыхнули искры. Их было множество – десятки или даже сотни. Гигантский рой закружился в поднебесье, оставляя за собой неровные клочья огня. Впереди вспыхнуло пламя, и Згур еле успел зажмуриться. Что-то закричала Улада – громко, отчаянно.
– Стой! Вниз! Вниз!
Их швырнуло в сторону, затем еще раз, еще. Змей мчался в зенит, а огней становилось все больше, словно под вечерним небом начинался невиданный танец с горящими факелами. На какой-то миг страх исчез, и Згур ощутил невероятную, недоступную людям красоту – красоту вольного полета. Сердце дрогнуло – такого еще не видел никто, даже Кей Кавад! Но тут страх вернулся, захлестнул, сжал спазмом горло. Почему Змей не слушается? Обруч? Или он просто дает неправильный приказ? Может сейчас, попав в горящий водоворот, Змей не может, не в силах спуститься? Надо оторваться, уйти…
– Вверх! Выше!
Резкий рывок – и огненный рой остался далеко внизу. Дыхание перехватило – Змей несся с невероятной, еще невиданной скоростью. Нахлынул холод, легкие жадно хватали воздух.
– Ты?! Что?! Делаешь?! – по спине лупили кулаками, и Згур вновь повел плечом.
– Заткнись!
Кулаки перестали лупить, а затем неуверенно прозвучало:
– Ты это… кому?
Кажется, длинноносая пришла в себя. Как там Черемош? Згур обернулся – чернявый сидел, прижавшись к широкой спине Палатиновой дочки. Глаза были закрыты, побелевшие губы дрожали. Згур усмехнулся – жив! Это сейчас главное.
Здесь, в невероятной выси, стало заметно светлее. Солнце вновь поднялось над холмами, словно Небесный Всадник задумал вернуться и пройти свой дневной путь в обратную сторону. Правда, сами холмы увидеть теперь было трудно, они лишь угадывались на далеком горизонте. Даже Змеева Пустыня исчезла, скрытая легкой пеленой облаков.
– Стой! На месте!
Легкий толчок – и Змей послушно застыл в холодном вечернем воздухе. Згур вновь поглядел на огромное, подернутое красноватой дымкой, солнце. Итак, Небесный Всадник на закате, левее – полдень, а им надо как раз между.
– Левее! Еще!
– Скажи, чтоб спустился! – недовольно буркнула Улада. – Холодно!
Да, было холодно, но Згур не спешил. Здесь светлее, к тому же внизу – Змеева Пустыня, снижаться опасно. Наверно, неведомые хозяева гигантских «ос» знали и другие средства, кроме серебристого обруча. Возможно, они могли даже управлять всем «роем». Згур представил, как огненный водоворот обрушивается на вражеский город, и покачал головой. Не зря говорят, что боги уничтожили Первых. Было за что!
– Вперед!
Солнце рванулось навстречу, и сразу же в лицо ударил ледяной ветер. Холод охватил все тело, занемели кончики пальцев и даже мочки ушей. Внизу беззвучно проплывали облака. Згур всматривался, пытаясь угадать, осталась ли позади страшная Пустыня. Но в просветах по-прежнему мелькал лишь желтый камень. Неужели Змеева Пустыня так велика? Холод становился невыносимым, и Згур, немного подождав, все-таки решился:
– Вниз! Плавно!
Проговорил он это с трудом – зубы стучали. Змей все же услышал и плавно заскользил навстречу редкой пелене облаков. Сразу же стало темнее. Солнце быстро уходило к горизонту. Вот его край коснулся земли, вот ушла половина…
– Я замерзла, д-дурак! – послышалось сзади. – Т-ты что, сп-пятил?
Отвечать было нечего. Он и сам замерз, но объяснение можно оставить на потом. Воздух уже теплел, Згур уже мог чувствовать свои пальцы. Интересно, почему наверху так холодно? Ведь чем выше, тем ближе к Небу! Жаль, не у кого спросить.
И тут все исчезло – небо, дальний горизонт, земля. Вокруг был лишь влажный туман. Рубаха под кольчугой сразу же стала мокрой, по лицу поползли капли воды. Згур оглянулся и понял – облако! Они в облаке!
– Скорей! Ниже!
Голос утонул в белой пелене, но Змей все же услышал. В глаза ударили уже не капли, а целый водопад. Сзади громко чихнул Черемош, и Згуру показалось, что еще мгновенье, и они попросту захлебнутся. И тут все кончилось. Белый туман исчез, подул теплый ветер, а прямо перед ними в вечерней сумрачной дымке расстилалась земля.
Згур облегченно вздохнул – лес! Наконец-то! Он поглядел вперед, надеясь увидеть Нистр, но подступавшая темнота мешала. Лететь дальше?
– Улада!
Ответа долго не было, затем послышалось недовольное:
– Ну что еще?
– Темнеет. Ночь скоро.
– Ничего! – донесся хриплый голос Черемоша. – Взойдет луна…
– Заткнись! – резко бросил Улада. – Наемник, ты видишь, что впереди?
Згур вновь всмотрелся. От солнца остался лишь еле заметный краешек. Небесный Всадник уходил на покой, чтобы наутро начать свой привычный путь. Вершины далеких деревьев покрывал легкий туман, горизонт исчезал в черной тени.
– Плохо! Скоро совсем ничего не увижу!
– Границу хоть пролетели?
Пришлось вновь задуматься. Змеева Пустыня осталась за левым плечом. Значит, за спиной – предгорья, где-то там Нерла, к которой их не подпустила стража.
– Да, пролетели. Нистр где-то впереди.
Згур бросил взгляд на темнеющий внизу лес. Нет, ничего разобрать нельзя! Еще немного, и все попросту исчезнет в туманной дымке.
– Вниз! – резко бросила Улада. – Скажи своему дружку…
Он едва не рассмеялся. Кажется, длинноносая записала его в одно войско со Змеями.
– Улада! – Черемош закашлялся. – Надо лететь вперед! Еще немного…
– Я сказала, заткнись! Мне холодно, я мокрая… Давай, наемник!
Да, пора. Здесь, наверху, темнело как-то особенно быстро. Згур вздохнул, набрал побольше воздуха:
– Вниз! Плавно!
Мгновенья шли, но ничего не изменилось. Гигантская «оса» летела прямо, навстречу гаснущей заре. Згур повторил приказ, уже громче, но Змей словно оглох. К сердцу подступил страх – этого Згур боялся больше всего.
– Обруч! – нос Улады вновь ткнулся в его ухо. – Обруч погас!
Руки сковало холодом, словно они вновь поднялись над облаками. Вот и все. Сила, вложенная неведомыми чаклунами в серую диадему, уходила. Они оставались наедине со страшной «осой», а земля была еще так далеко…
– Вниз! Вниз! Я тебе сказал, сволочь! Вниз!
Згур кричал, уже не очень понимая своих слов. Не зря мама боится чаклунов! Их подарки – хуже чумы! А может, это вообще была ловушка? Заманили, усадили на поганого Змея…
– Вниз! Кому сказал! Да ты что, оглох, гад!
Згур не выдержал и припечатал проклятую «осу» от души, так, как даже на войне не ругался: в Дия, в Диеву бабушку, в Косматого с его дочкой и в Матушку Сва. От такого загиба, по слухам, падали с копыт даже сполотские жеребцы, но Змей даже не дрогнул. Бескрылая тварь, словно, издеваясь, начала набирать высоту, и вот впереди вспыхнуло знакомое пламя.
Его охватил жар. Згур еле успел закрыть глаза. Все! Змей вырвался на свободу. Скоро он решит, что пора избавиться от непрошеных седоков…
– Сделай что-нибудь! Сделай! – кричала Улада, и Згур сильнее зажмурил глаза, пытаясь очнуться, прийти в себя. Не думать о далекой земле, о вышедшем из-под его власти чудище! Это еще не смерть! Но смерть близко. Обруч! Может, еще не поздно?
Он представил себе странную диадему, сначала серую, бесцветную, какой он нашел ее в брошенном зале, затем покрывшуюся радужными пятнами и, наконец, серебристую, светящуюся. Згур постарался забыть, что чаклунская сила ушла, исчезла. Нет, обруч снова светится! А если силы, вложенной неведомыми создателями, уже недостаточно, то пусть возьмет у него! Если Первые были людьми, он – тоже человек! Мать Болот, помоги!
Исчезло все, стих даже привычный свист в ушах. Остался лишь он – и ровно светящийся обруч. Згур представил, что серебряная поверхность горит все ярче, вспыхивает белым огнем, по ней бегут искры…
– Вниз! Медленно! Вниз!
В висках заныло, холодный пот выступил на лбу, но Згур заставлял видеть себя одно и тоже. Обруч светится, он горит, от него исходит сила, способная сломить волю Летающей Смерти…
– Згур! Згур!
Он очнулся и открыл глаза. В лицо плеснуло влажной прохладой. Солнце исчезло, пропал последний луч вечерней зари. Вокруг стоял серый сумрак, а впереди, совсем рядом, не спеша проплывали вершины старых сосен. Вот мелькнул небольшой просвет. Поляна!
– Сюда! Плавно!
Огромная туша дрогнула, повисла в воздухе, а затем начала медленно снижаться. Деревья выросли, заслонили небо, навстречу рванулись стебли высокой травы…
– Стой!
Земля была близко, пахло свежей хвоей, но не было сил даже пошевелиться. Змей висел неподвижно, но было ясно – осталось совсем немного. Сейчас тварь вновь взбунтуется…
– Черемош! – губы шевельнулись с трудом, через силу. – Слезай! И помоги Уладе. Веревка…
Чернявый что-то ответил, но Згур не расслышал. Скорее, скорее! Глаза сами собой закрылись, и Згур очень удивился, когда почувствовал, что кто-то дергает его за плечи. Ах да, ему тоже незачем здесь оставаться…
Ноги коснулись земли, Згура шатнуло, но он все же устоял и невероятным усилием воли открыл глаза. Перед ним неподвижно висела знакомая черная голова. В сумерках Змей казался еще более громадным, словно гигантская «оса» выросла за эти часы.
– Ну что? – губы дернулись, и Згур понял, что улыбается. – Спасибо! Улетай! Улетай!
Огромная тень метнулась вверх, и через мгновенье поляна опустела. Осталось лишь черное небо, на котором уже проступили первые звезды, молчаливые сосны – и трое смертельно уставших людей.
– Згур, дай огниво! – Черемош пришел в себя первым. – Костер надо!
– В сумке, – двигаться не было сил. – На дне. Вытряси все, утром подберем…
Он опустился на траву, сбросил шлем, отстегнул меч. Рука скользнула по лицу. Обруч! Снять? Згур махнул рукой – пусть остается. За эти часы он уже успел привыкнуть к невесомой диадеме.
– Чего улыбаешься, наемник? – голос длинноносой заставил очнуться.
– Я?
Оказывается, он улыбался. Впрочем, ссориться не хотелось.
– Так вроде живы, сиятельная!
Он ждал, что Улада фыркнет, но девушка отчего-то смолчала. Наверно, и ей пришлась по душе такая мысль.

Ярко горел костер. Скудный ужин – остатки сухой лепешки – давно был съеден. Разговора не получилось. Черемош сразу же стал дремать и быстро заснул, улегшись боком к огню. Улада, завернувшись в плащ, сидела рядом, глядя на раскаленные угли.
Згуру не спалось. Страшное напряжение постепенно спадало, осталась лишь обычная усталость. Не хотелось думать ни о том, где они, ни сколько еще до Тириса, ни что им делать дальше. В безлунном черном небе горели звезды, негромко шумел ночной лес, и Згур представил, что он снова дома, в Буселе, они с товарищами ушли в ночное, зажгли костер. Как давно это было! Наверно, все эти ребята уже женаты, и скоро их дети пойдут пасти гривастых коней…
– Что это за песня, Згур?
Вначале он не понял, о чем спрашивает девушка. Ах да, он, кажется, начал напевать. Отвечать не хотелось, но длинноносая назвала его Згуром. Такое дорогого стоит!
– Наша песня. Еще с войны.
Улада обернулась:
– Спой!
Сказано было так, будто Згур был заезжим скоморохом, заглянувшим на широкий двор Великого Палатина. Но он не обиделся, а почему-то смутился.
– Это… Она нескладная, простая. Тебе будет неинтересно!..
– Но вы же ее поете?
Да, эту песню пели. О Великой Войне сложено много песен, иные поют на праздниках, иные – на военных смотрах. Но друзья отца пели почему-то именно эту. Каждую осень, когда приходила пора собирать урожай, они приезжали в Бусел, чтобы помочь матери. Впрочем, помогали всем – косили, жали и обмолачивали рожь, а потом садились за длинный стол, выпивали хлебной браги и пели. Как им тогда завидовали они, мальчишки, не успевшие на войну!
– Это песня о битве под Коростенем, сиятельная. Она называется «Ополченец»…
Внезапно подумалось, что он опять делает ошибку. Улада и так уже начала что-то понимать. Впрочем, песня – и есть песня. Згур прикрыл глаза, усмехнулся и негромко запел:

Ударило в сердце чужое копье,
И жадно упало с небес воронье.
Как больно – ведь я еще жив!

Могильщики трупы уносят с полей,
Стоит караул у могилы моей.
Как больно – ведь я еще жив!

Другим возле чаши сидеть круговой,
А мне – дотлевать под высокой травой.
Как больно – ведь я еще жив!

Им пить за победу, добычу делить,
А мне лишь с червями могильными быть.
Как больно – ведь я еще жив!

Кто выжил, забудут – им жить, а мне – нет.
А снег заметет неглубокий мой след.
Как больно – ведь я еще жив!

За вольную волю все вместе мы шли.
И вот мы свободны – и я, и они.
Я с вами – ведь я еще жив!

Улада долго молчала, затем тряхнула головой:
– Плохая песня, наемник! Очень плохая!
Згур пожал плечами. Спорить не тянуло.
– И не потому плохая, что сложена плохо. Вы, волотичи, никак не можете забыть войну. И ты, Згур, ее не можешь забыть. Прошло двадцать лет! Сколько же еще вы будете воевать!
Она говорила серьезно, и Згуру внезапно показалось, что он слышит совсем другой голос – голос человека, которого он никогда не встречал, но уже успел возненавидеть. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский, тоже любит говорить о мире, о дружбе между улебами и волотичами. И тут в памяти зазвучал иной голос – негромкий, спокойный голос дяди Барсака. «Война не кончена, Згур! Запомни – война еще не кончена! Мы еще отомстим – за всех! И за твоего отца – тоже!» Улада не убивала его отца, но она ответит тоже. Всех, кто выше тележной чеки!
– Не могу понять, почему ты меня ненавидишь, сотник Згур?
Он вздрогнул. На миг почудилось, что дочь Ивора-предателя читает его мысли.
– Я думала, ты просто холоп, который не может простить господам, что он вышел из грязи. Но ты дедич, ты альбир Кеевой Гривны. Бедняга Черемош ночами не спит – тебе завидует…
Згур поглядел на чернявого и невольно улыбнулся. Хвала Матери Болот, спит! Славный парень, угораздило же его связаться с этой!..
– Если ты повздорил с кем-то в Коростене, то ни я, ни мой отец не виноваты. В чем дело, Згур? Если я тебя обидела, то… прости!
Так Улада с ним еще не разговаривала. И Згур понял, что сейчас не выдержит, расскажет этой девушке все. Вновь, уже в который раз, вспомнился сон, странный сон, в котором отец запрещал ему мстить. Ведь длинноносая не виновата в том, что сделал Палатин! Нет, нет, нельзя!
– О чем ты, сиятельная! Я просто наемник. Наемники не обижаются…
Он улыбнулся, но на душе было мерзко.

Разбудил его голос Черемоша. Згур с трудом открыл глаза. В лицо ударило утреннее солнце.
– Згур! Я грибов набрал, поджарим! Где огниво?
Огниво? Несколько мгновений он не мог понять, чего от него хотят. Ах, да!
– Ты же вчера брал. В сумке!
– Да вот оно, – послышался недовольный голос Улады. – Ты чего, ослеп?
Черемош принялся оправдываться, и Згур поневоле усмехнулся. Все вернулось, будто и не было черного подземелья, не свистел в ушах бешеный ветер. Длинноносая командует, Черемош суетится…
– Откуда это у тебя, наемник?
Згур привстал и долго протирал глаза. Улада склонилась возле его сумки. Разгильдяй Черемош высыпал вчера вещи прямо на траву, а собрать не догадался.
– Что ты там нашла, сиятельная? – вздохнул он.
– Красивая вещь! – в руках у девушки что-то блеснуло. – Купил? Или снял с кого-то?
И тут Згур почувствовал, как холодеют руки. Браслет! Ну конечно! Он лежал в сумке! Чернявый вытряс вещи, тряпка развернулась…
– Хорошая работа! – Улада покрутила браслет в руках, затем поднесла к самому носу. – Старинная… В Рум-городе думал продать?
– Положи! – голос не слушался, и Згур с трудом повторил:
– Положи! Пожалуйста…
– Не волнуйся, не украду!
В ее голосе звучала насмешка. Девушка взвесила браслет на ладони и, чуть подумав, поднесла к левой руке.
Згур хотел крикнуть: «Нет!», но понял – не успеет. Улада повернулась, на левом запястье горела тонкая серебряная полоска.
– Красивый! Так где ты его взял, наемник?

Глава пятая. Ичендяк.

– Ровно сиди! Я сказала – ровно!
Черемош послушно выпрямился. Улада, наморщив нос, поправила расстеленный на траве плащ и присела, облокотившись о спину чернявого. Згур отвернулся – сдержать усмешку было трудно, почти невозможно. Любимых, как он слышал, следует носить на руках, но должно ли использовать их, как спинку кресла? Хотя, отчего бы и нет, ежели дозволяют?
– Что ты будешь делать в Рум-городе, Згур?
Вопрос заставил вздрогнуть – и от неожиданности (прежде о таком его не спрашивали), и от «Згура». Последние два дня, после страшного полета на черной «осе», «наемник» исчез без следа. Улада называла его по имени, а если сердилась – то «сотником». Безответный же Черемош окончательно стал для длинноносой «эй, ты!». Парень явно страдал, но спорить не смел и все больше молчал, даже не пытаясь завязать разговор.
– Чего молчишь, сотник? Я, кажется, спросила?
Привычное фырканье неожиданно порадовало. Серебряный браслет лежал на дне сумки, и Згур все больше убеждался: дядя Барсак прав, и все чаклунские уловки – просто обман. А что наемником не зовут, так, видать, просто надоело.
– В стражники наймусь. Куда-нибудь за море. Мир хочу повидать…
Вновь фырканье, в котором слышалось отчетливое «врешь!». Дочь Великого Палатина не верила сотнику Згуру. Впрочем, это уже не имело значения. До Тириса оставалось четыре дня пути, а до Нистра и того меньше – не больше двух. Места спокойные, дорога прямая, станичников – и тех нет. В маленьких лесных селах их встречали радушно, угощали от души, даже не требуя серебра. Не путешествие – прогулка.
– Мы сможем сегодня заночевать где-нибудь не под кустом?
– Не сможем, – не без удовольствия сообщил Згур. – Ближайшее село слишком далеко – за лесом.
– Можно прямиком через лес, – робко подал голос Черемош. – Помнишь, нам говорили, что там есть тропа? Если идти прямо на полдень…
Згур лишь вздохнул. И этот туда же! Мало им Злочева!
– Рисковать не стоит. Этой тропой давно не ходят…
– Вот именно! А мы пойдем! – девушка резко выпрямилась и встала. Бедный Черемош едва не свалился от толчка, но тоже поспешил вскочить.
– До ночи доберемся! – Улада бросила быстрый взгляд на солнце, уже клонившееся к закату. – Чего сидишь, сотник?
Ругаться не хотелось, впрочем, как и рисковать. Згур уже в который раз подумал, что не бывать ему отважным альбиром, что лишь о подвигах бредит да приключения ищет. Выползнева Лаза хватит ему до конца дней, и еще в Ирии будет, что вспомнить. Мать Болот! Скорей бы довести эту парочку до Тириса…
– Ладно, пошли.
Тропу нашли быстро. У небольшого перекрестка, где в густой траве притаился старый, потемневший от времени идол, сброшенный наземь в давние годы, дорога расходилась надвое. Влево вела узкая тропа, терявшаяся в прохладной лесной глуши. Згур взглянул на солнце, прикинув, что путь ведет действительно прямо на полдень, и махнул рукой. Через лес – так через лес!
Двигались быстро. Улада, оттолкнув плечом чернявого, пытавшегося вырваться вперед, шла первой. Згур пристроился замыкающим, решив, что и без него обойдутся. Удастся добраться засветло до села – хорошо, не получится – в лесу заночуют, не беда.
Правда, лес ему почему-то не нравился. Может, из-за сырости. Огромные, неведомые ему деревья тянули вверх покрытые белой корой стволы, густые кроны смыкались плотно, почти не пропуская лучи Небесного Всадника. Странный лес, таких ни дома, ни в улебской земле, ни у сиверов видеть не доводилось. Дивного, впрочем, в этом ничего не было. Ория осталась позади, они шли по Нистрее – неширокой полосе земли между Змеиными Предгорьями и Нистром. Згур знал, что земли эти считаются вроде бы ничьими. «Вроде бы», поскольку в давние годы Нистреей владели Кеи, но затем всесильная рука потомков Кавада разжалась, а Румская держава, тоже считавшая эту землю своей, так и не смогла закрепиться в этих лесах. Згур вспомнил, как однажды в Учельню приехал редкий гость из Валина – Чемер, сын самого Кошика Румийца. Он рассказывал то, что не услышишь даже от наставников – об искусстве большой войны, о постройке военных дорог, о границах. Чемер называл Нистрею странным словом «предполье», поясняя, что в интересах обороны южных кордонов ее следует занять войсками и укрепить до самой реки, чтобы в тылу оставались предгорья, по которым пройдет основная «линия защиты». Згур пытался запомнить мудреные словечки, прикидывая, чьи кметы могут войти в Нистрею. Светлого Кея? Великого Палатина? Но в этом случае Край окажется окруженным с полдня. Потом они долго спорили, и наставник Барсак рассудил, что для волотичей выгоднее, чтобы все оставалось по-прежнему. Румы далеко, а если и будет с ними война, то, конечно, не на Нистре, а на Деноре…
Первого крика он не услышал. Сознание лишь отметило что-то странное, и Згур, чудом не налетев на Черемоша, остановившегося посреди тропы, поспешил отскочить в сторону, привычно выхватывая меч.
– Пу-у! Пу-у! Пу-у!
Згур быстро оглянулся, но вокруг были лишь молчаливые деревья, палые прошлогодние листья покрывали землю, глуша невысокую траву. Ни зверя, ни человека…
– Пу-у! Пу-у!
– Чего встали? – Улада недовольно оглянулась, топнула ногой. – Птицы испугались?
Згур облегченно вздохнул и уже хотел было спрятать меч, но что-то помешало. Птица? Нет, таких птиц не бывает! В странном крике было что-то знакомое, слышанное…
– Пу-у! Пу-у!
– Лешак! – голос Черомоша дрогнул. – Это лешак!
– Какой еще… – недовольно начала девушка, но осеклась.
– Предупреждает! – чернявый бросил испуганный взгляд в лесную полутьму. – Говорит, чтоб уходили…
Згур и сам вспомнил. Да, лешак! Он уже слышал такое – еще в детстве, в лесу возле Бусела. В родном поселке каждый мальчишка знал, что если лешак кричит, значит, сердится. Ну а коли лесная нежить сердится, то надо бежать, да не просто, а без оглядки…
– Отец рассказывал, – неуверенно проговорила Улада, – что никаких лешаков нет, есть чугастры, но они не кричат. Про лешаков – это сказки…
И словно в ответ лесная глушь отозвалась уже знакомым:
– Пу-у! Пу-у! Пу-у!
– Сейчас деревья валить начнет! – Черемош оглянулся, словно ища поддержки у приятеля. – Згур, что нам делать?
Чернявый был испуган, что случалось нечасто. Згуру и самому стало не по себе. Лешак ли, чугастр, но в лесу они не одни.
– Уходим! Оружие держи наготове!
– Ага!
Улада недоверчиво покрутила головой, но спорить не стала. Черемош вновь попытался оказаться впереди, но новый толчок заставил его занять прежнее место. В спину ударил странный крик, затем он прозвучал вновь, но уже глухо, еле слышно…
Узкая тропа вела дальше. Несколько раз Згур останавливался, прислушивался, но лес молчал. Однако тревога не исчезала. Как и тогда, в лесу возле Нерлы, он чувствовал – опасность рядом. Кто-то был в лесу – совсем близко. И это не стража, не ватага станичников. Тем лешаком кричать ни к чему…
– Стойте!
Улада растерянно оглянулась, затем кивнула вперед. Згур отодвинул Черемоша, взглянул – и только хмыкнул. Этого еще не хватало! Тропа расходилась надвое.
– Куда нам?
В первый миг Згур даже растерялся, словно первогодок, которого послали вести сотню через лес. Обе тропы, даже не тропы – тропки, были маленькие, такие, что лишь зайцу впору. Вот Извир! Ну, угораздило зайти! Вечно этой длинноносой удобств не хватает!..
– Згур!
Голос Черемоша заставил очнуться. Ладно, это еще не смерть, поглядим! Где же солнце? Згур посмотрел вверх – и вновь вздохнул. Небесный Всадник уже за деревьями, через часа полтора совсем стемнеет. Ага, кажется, закат направо…
– Налево…
Он с сомнением покосился на узкую тропу и еле удержался, чтобы не напомнить, по чьему хотению они сюда забрели. Кажется, ночевка под крышей отменяется. Последняя мысль немного примирила с нелепостью происходящего. Пусть длинноносая померзнет!
Улада скривилась и шагнула на тропку. Черемош хотел было последовать ее примеру, как вдруг, совсем близко, послышалось знакомое:
– Пу-у! Пу-у! Пу-у!
Меч вновь был в руке. Згур отскочил назад, оглянулся… Пусто! Проклятый лес словно вымер…
– Пу-у! Пу-у!
– Туда нельзя! – чернявый тоже отбежал в сторону, выхватывая бесполезное оружие. – Предупреждает! Нельзя!
Згур пожал плечами, и, не пряча оружия, шагнул направо. Тихо… Шаг, другой – лес молчал.
– Вот видишь! – Черемош проскочил вперед, пробежал немного, затем оглянулся:
– Сюда! Нам сюда!
– А по-моему, нас просто заманивают! – вырвалось у Згура.
Мысль была неожиданной – но не слишком. Сначала напугали, затем толкают на нужную тропу…
– Лешак? – фыркнула девушка. – Ладно, решайте, куда нам идти! Тоже мне, воеводы!
– Згур! – чернявый подбежал, склонился к самому уху. – Нельзя! Лешак – он не шутит! Если бы там бычары какие сидели, я б первый! Но это же…
Згур устал спорить. Происходило что-то нелепое, но ругаться не имело смысла. Если их хотели заманить в ловушку, то возвращаться поздно. Скорее всего, они уже в западне.
– Ладно. Пошли!
Тропа оказалась – хуже некуда. Под ноги то и дело лезли мослатые корни, ветки так и норовили ударить в лицо, к тому же высокие кроны стали еще гуще, гася неяркий вечерний свет. Хотелось лишь одного – скорее выйти куда-нибудь – на поляну, на берег ручья, а лучше на опушку, где можно увидеть небо, где не чувствуется старая вековая гниль…
…И вновь подвел слух. Отреагировали глаза – что-то белесое, узкое падало сверху, прямо из черной тени. Сообразить Згур не успел, не успел даже испугаться. Он почувствовал лишь легкое удивление – но тело уже поступало по-своему. Годы учения не прошли даром – Згур мягко упал на бок, прямо в пахучие старые листья, на миг замер, затем бесшумно откатился в сторону и вновь застыл, вжавшись в теплую землю. И тут в уши ударил крик – отчаянный, громкий. Улада? Но Згур уже понял – кричит Черемош.
– Ну ты! Бычара! В грызло захотел, да? А ну отпусти!
Кажется, парень тоже не испугался, и Згур невольно порадовался за приятеля. Впрочем, радость тут же исчезла. Влипли! Все-таки влипли! Ну, сотник, девку послушал! Рассказать кому – обхохочутся!..
– Ну! И что это значит?
В голосе Улады тоже не было страха, скорее легкое презрение. Что же происходит?
Надо было поднять голову, но Згур не спешил. Меч? Нет, слишком мало места! Медленно, вершок за вершком, он потянул за ремень висевший за спиной гочтак. Наконец руки сжали деревянное ложе, нащупали крючок.
– Ты! Бычара! А ну, пусти!
Теперь в голосе чернявого была растерянность, да и доносился он не спереди, а почему-то сверху. Похоже, дела не так и хороши! Згур осторожно поднял голову…
Вначале он ничего не увидел. Слева был толстый ствол, справа – еще один, а посреди колыхалось что-то белое…
– Немедленно отпусти его!
Ага! Вот и Улада! Девушка стояла на тропе, глядя куда-то вверх. Вверх? И тут Згур понял – белые веревки, сплетенные в прочную сеть, эту сеть кто-то подтянул наверх, и не пустую…
– Бычара! Пусти, гад! Пусти!
Згур невольно усмехнулся: чернявый, закутанный в нечто, напоминающее белесый кокон, на миг напомнил попавшего в паутину шмеля. Ловушка? Да, кажется, забрели на охотничью тропу. Подобных сеток Згур насмотрелся еще дома, разве что веревки показались странными – белыми и словно мокрыми. Он облегченно вздохнул и хотел уже встать, дабы вызволить попавшего в силок приятеля, но что-то заставило не спешить. Улада! «Немедленно отпусти его!» К кому она обращается?
Между тем Черемош продолжал извиваться, пытаясь вызволиться из сети, но веревки держали крепко, и парень лишь больше запутывался в белесом коконе. Згуру даже показалось, что веревки непростые. Да и на веревки они не похожи, скорее это…
– Молчи-и-и, челов-е-ек!
Голос прозвучал словно ниоткуда, гулкий, тяжелый. Згур вновь поднял голову – пусто! На мгновение в душе проснулся страх, но тут же исчез. Враг разговорился, а это уже хорошо. Лишнее время не помешает…
– Молчи-и-и, а не то твоя женщина-а-а умре-е-ет!
В воздухе легко просвистело что-то узкое, похожее на небольшое копье. Оно пронеслось рядом с головой Черемоша и вновь исчезло в полутьме.
– Умре-е-ет!
– Ну ты, болван! – холодно проговорила Улада. – Если со мной что-то…
– Молчи-и-и, челове-е-ек! Не то она-а-а умре-е-ет!
И тут Згур ощутил какую-то странность. «Болван», столь ловко пленивший чернявого, обращается не к нему, а почему-то к длинноносой. Уж не принимает ли он дочку Палатина за…
– Отвечай, челове-е-ек, и думай над каждым слово-о-ом! Ибо я – Кру-у-уть Неме-е-ерянный, чье дыхание – смерть, и чихание – тоже сме-е-ерть! Кто тебе та женщина, что поймал я в свои се-е-ети?
Смеяться было явно не ко времени, и Згур поспешил зажать рот рукой. «Болван», похоже, расставлял сеть для девушки, а поймал… Черемоша! Ну, конечно, в темноте перепутать нетрудно – рост одинаков, а в плечах Улада куда шире своего воздыхателя! Были б волосы, но от кос после Змеева огня мало что осталось…
– Она-а твоя-я жена-а-а? Если не жена-а-а, то сейчас оба вы умре-е-ет-е-е! Умре-е-ете в стра-а-ашных мучения-я-ях! Я – Кру-у-уть Неме-е-ерянный, и нет у меня ни стыда-а-а, ни совести-и-и…
– Жена, жена! – поспешил подтвердить из поднебесья чернявый. – Клянусь великим и ужасным Згуром, жена!
Намек был ясен, и Згур невольно хмыкнул. Ничего, друг Черемош, сейчас разберемся! Ни стыда, ни совести, значит?
Темнота молчала, затем послышалось слегка удивленное:
– А где-е-е ты-ы-ы?
Кажется Немерянный тоже начал что-то понимать. Раздался странный звук, несколько напоминающий «гм-м» или «хм-м». Между тем Згур напряженно вслушивался. Стрелять на звук приходилось. Учили – и учили крепко. Но звук шел отовсюду! Нет, не отовсюду, но с двух сторон!
– Тогда-а-а, – Круть явно пытался найти выход. – Тогда я-я-я свяжу-у-у ее…
– Только попробуй, скотина, – равнодушно бросила девушка.
В ответ из темноты вновь вынырнуло серебристое копье и метнулось прямо к груди Улады. Девушка не пошевелилась, и копье неуверенно зависло прямо в воздухе.
– Я стра-а-ашный! Я кровожадн-ы-ый! Беспощадны-ы-ый!
И тут сквозь сумрак начало проступать что-то большое, белое. Неярко засветились два огонька. Згур чуть не присвистнул – издали Круть напоминал громадного паука. Правда, у паука не горят глаза, да и лап у него восемь, а не… Не пять! И тут Згур начал что-то понимать. Паук, значит? Круть, значит? Ну-ну!
– Слу-у-ушай меня, челове-е-к! Твоя женщина-а-а остане-е-ется у меня-я-я! И все твое серебро тоже останется у меня-я-я! А ты будешь носить мне еду-у-у! Много еды-ы-ы! Сы-ы-ыр! Молоко-о-о! Вино-о-о! Мясо-о-о! И побольше-е-е! Побольше-е-е!
– А не лопнешь? – поинтересовался Черемош из поднебесья, явно не теряя присутствия духа.
Вопрос, похоже, застал Крутя врасплох. Воцарилось молчание. Между тем Згур уже знал, что делать. Медленно, стараясь не дышать, он подтянулся на локтях, стараясь, чтобы толстый ствол оставался между ним и страшилищем. Теперь вперед – не спеша, осторожно, как учил рыжий Отжимайло…
Круть молчал, затем послышалось неуверенное:
– Так вы-ы-ы не боите-е-есь? Я Кру-у-уть Немерянн-ы-ый! Я стра-а-ашный! Я ужа-а-асный!
– Бычара ты, – сообщил Черемош и как следует дернулся. Копье неуверенно поползло вверх, и тут послышался треск. Улада, резко выбросив руку, перехватила «жало» и легко переломила его пополам.
Згур был уже далеко – за деревьями. Оглянувшись, он осторожно привстал. Кажется здесь… Ага, вот!
Все было так, как он и предполагал. Помост, распорки, на которых болтается большая белая тряпка, две свечи. А вот это и вправду интересно – две большие трубы, расходящиеся в разные стороны. Ну, придумал!
Тот, кто его интересовал, стоял под помостом. Человечишка, невысокий, сгорбленный, в драном плаще и лаптях.
– Готовьтесь к сме-е-ерти-и-и! – проревели трубы. – Мно-о-огих, мно-о-огих я погуби-и-ил!
Згур вскинул гочтак, но потом передумал. В конце концов, ничего такого Круть от них и не требовал. Ну, мяса принести, ну, винишка…
– Последни-и-ий раз говорю-ю-ю тебе, челове-е-ек! Твоя жена-а-а умре-е-ет, если-и-и ты не-е-е будешь…
Договорить Крутю не удалось. Точный удар – прямо в затылок, заставил человечишку кулем упасть на землю. Згур наклонился, вытащил из-за веревки, заменявшей пояс, нож и вскочил на помост. Кажется, «паутина» должна крепиться где-то здесь…
Его заметили. Сверху послышался смех:
– Ага, получил, бычара! Згур, ты меня не свали, а то тут высоко!
– Скидывай, скидывай! – вмешалась Улада. – Я тебе «жену» припомню!
Это обещание явно напугало чернявого куда больше, чем завывания «кровожадного и беспощадного», и он тут же умолк. Згур между тем возился с веревками. Узлы оказались толстыми, а главное – добросовестный Круть изрядно промазал сеть клеем. Не без труда трепыхавшегося Черемоша удалось спустить на землю. Згур спрыгнул с помоста, сунул чернявому нож, дабы вызволялся сам, а затем повернулся к Уладе.
– Молодец, сиятельная! Сразу сообразила?
Девушка только фыркнула и отвернулась.
– А я увидел! Сверху увидел! – сообщил Черемош, возясь со скользкими веревками. – Понимаешь, я вначале пуганулся, а потом смотрю…
Згур кивнул и осторожно поднял с землю сломанное «жало». Оно действительно было тонким, а на конце тускло поблескивал стальной наконечник, от которого странно пахло…
– Яд! Не трогайте! – Згур бросил копье на землю. – Зря ты рисковала!
– А ты где был? – возмутилась Улада. – Я что, должна была стоять и ждать… А почему ты думаешь, что это яд?
Она знакомо притопнула ногой, наклонилась и подняла «жало». Палец потянулся к острию – но дотронуться не успел. Ладонь Згура резко ударила по руке. Послышалось удивленное: «Ай!»
– Я сказал – не трогать! – рявкнул Згур, отбрасывая вновь упавшее копье подальше и, чуть подумав, добавил. – Дура!
Он ждал гневного крика, но девушка только мигнула и потерла ушибленное запястье.
– Извини, Згур, – голос звучал неуверенно, виновато. – Я… Я не подумала.
Сердиться сразу же расхотелось. Дочери Палатина и прежде доводилось извиняться, но на этот раз все произошло как-то слишком быстро.
– Он, гад, бычара, копье на веревке пристроил! – Черемош, выпутавшийся-таки из сети, уже осматривал странное приспособление. – Ну, ловкая сволочь!
Згур кивнул. Сам он догадался почти сразу. Несколько тонких бечевок были протянуты на уровне лица и выше. Каждая, заботливо смазанная чем-то липким, вполне могла сойти за «паутину». Круть основательно подготовился к «охоте».
– Ну чего, – нетерпеливо заметил чернявый. – Тряхнем бычару?
«Бычара» тихо постанывал, но по дрожащим векам стало ясно – Круть уже пришел в себя и просто валяет дурака. Згур хмыкнул и слегка пнул «кровожадного и беспощадного» сапогом.
– Встать!
Допрашивать пленных еще не приходилось, но было ясно – этот запираться не станет. И действительно, Круть поспешно вскочил, суетиливо отряхнул портки и угодливо кивнул бороденкой. Последнее, похоже, означало поклон.
– Имя!
Маленькие темные глазки блеснули:
– Круть я… Круть Неме…
Удар получился несильный, но все же ощутимый – прямо в нос. Человечишко сглотнул:
– Понял! Усе понял! Ичендяк я, Ичендяк! Наузник тутошний.
«Ичендяк» звучало еще похлеще «Крутя», но Згур решил не спорить.
– Так как лешак кричит?
– Пу-у! Пу-у! – послушно отозвался Ичендяк. – Только вы, люди добрые, не серчайте, однако. Ну, пошутковал малость…
Тем временем Черемош, покопавшись в куче вещей, сваленных под помостом, молча высыпал на землю несколько связанных тонкой тесьмой серебряных гривен, женские украшения, большую литую тамгу. За ними последовали три дротика с ушками для бечевок. Стальные острия знакомо поблескивали.
– Пошутковал? – Згур еле удержался от того, чтобы вновь не приложиться к носу наузника. – И оголодал, наверно?
– Ага! Ага! – согласно закивал Ичендяк. – Мяска бы мне, добрые люди! Али рыбки… И винца…
Згур только вздохнул от такой наглости и повернулся к Черемошу, дабы призвать того в свидетели, но тут произошло что-то странное. В глаза словно ударил порыв ледяного ветра. Згур отшатнулся, зажмурился, а когда вновь смог видеть, то смотреть стало не на что. Наузник сгинул, будто и не стоял только что перед ними.
– Ой! – только и смог вымолвить Черемош, а Згур еле удержался, чтобы не помянуть Косматого. Ушел, проклятый чаклун!
– Как же! Как же это? – чернявый растерянно оглянулся, бросился к стене высоких деревьев, заглянул, покрутил головой.
– Извир с ним! – Згур махнул рукой. – Связать надо было сразу!
– Не устерег, сотник? – послышался насмешливый голос Улады. – Или страшно стало?
Згур хотел было возмутиться, но рассудил, что длинноносая права. Не устерег. И страшновато было тоже. Мать не зря учила его обходить чаклунов седьмой дорогой.

Темнота уже окутывала лес, и стало ясно, что до села не дойти. Ночевать возле чаклунской засады не хотелось, и Згур предложил пройти немного вперед по тропинке. Хотелось найти подходящую поляну, а еще лучше – ручей. Запас воды был на исходе, а пить то, что нашлось в большом кувшине Ичендяка, никто не решился.
Им повезло. Не прошло и получаса, как тропа вывела на опушку. Впереди, в серых сумерках, тянулось, сколько хватало глаз, покрытое высокой травой поле, по полю вилась дорога, а слева темнела небольшая землянка. Ручья не оказалось, но возле дороги удалось найти выложенный камнями родник. Он почти пересох, но все же каждому досталось по несколько глотков.
В землянке было пусто, но кто-то здесь явно бывал. Земляной пол оказался подметен, веник пристроился тут же, слева от входа, а посреди стояло невысокое деревянное ложе. Згур осмотрел все углы, но ничего подозрительного не обнаружил. И хотя ночевать в подобном месте не особо тянуло, придумать что-нибудь иное было сложно. На всякий случай Згур решил спать по очереди. Поскольку Черемош явно валился с ног от усталости, он отправил чернявого отдыхать, взявшись посторожить в первую смену. Так он обычно поступал и в Учельне: первые часы после заката проходили незаметно, зато под утро спалось особенно сладко.
Сидеть в землянке не имело смысла, и он, закутавшись в плащ, пристроился во дворе, у небольшой печки-каменки. Дрова лежали тут же, но разжигать огонь Згур опасался. Перед глазами стояли отравленные «жала», и он невольно пожалел, что не решился выстрелить. Вот уж кого щадить не стоило!
Ночь выдалась холодной, и Згур несколько раз вставал, чтобы пройтись. Из лесу доносился крик ночных птиц, негромко шумел ветер в близких кронах, но никто – ни человек, ни зверь, не приближался к одинокой землянке. В конце концов Згур решился и, собрав мелких щепок, разжег небольшой костерок. Маленькие яркие язычки огня согрели ладони, и сразу же стало веселее. В который раз уже представилось, что он дома, в Буселе, где-нибудь возле Старого Лога, где они с друзьями так часто жгли костры, когда приходилось ходить в ночное. И потом, приезжая на побывку, он собирал их, уже взрослых, у старых кострищ, яркий огонь прогонял темноту, и они беседовали почти до утра. Правда, теперь рассказывать приходилось главным образом Згуру. Друзьям детства казалось, что в маленьком Буселе, где жизнь тянется от весеннего сева до осенних обжинок, не происходит ничего, о чем стоит говорить. То ли дело Коростень, великий город, сердце земли волотичей! Город Велги, так дорого доставшийся и поэтому столь любимый каждым, кому мил Край…
Вспомнились высокие резные потолки, затейливые узоры на белых стенах, молчаливая стража у входа. За окнами была Моцная площадь, а он, двенадцатилетний мальчишка, жался у дверей, не осмеливаясь подойти ближе. Седая Велга, Государыня Края, стояла у огромного стола, и Згур все не решался заговорить. Но вот прозвучало негромкое: «Подойди!»…
Его привел в Палаты дядя Барсак. Зачем, Згур вначале даже не понял. И лишь потом догадался – друг отца не хотел, чтобы сын Месника всю жизнь косил сено у Старого Лога.
– Кем ты хочешь стать, Згур? Скажи, я помогу.
– Хочу служить в Вейске, Государыня. Как мой отец!
– Но сейчас нет войны…
Он стоял на своем. Спорить с Правительницей, с самой Велгой, было страшно, но Згур уже твердо решил – его путь не может быть иным. Он не станет героем, как отец, но защищать Край – его, Згура, долг. Странно, ему показалось, что Государыня почему-то огорчилась.
«Сейчас нет войны…» Почему отец во сне сказал ему эти же слова? Может, просто вспомнилось уже слышанное? Но ведь дядя Барсак говорит совсем другое! Война не кончилась, сполоты никогда не смирятся с тем, что Край свободен! А значит… А значит – на войне, как на войне! И если понадобится…
Шаги он услыхал слишком поздно и еле успел отшатнуться в темноту. Рука легла на рукоять меча.
– Это я, Згур! – голос Улады звучал необычно – тихо и очень устало. – Можно, я посижу здесь?
Отвечать не тянуло, но девушка и не стала ждать приглашения. Сев у огня, она подбросила несколько щепок, негромко вздохнула и провела ладонью по неровным обожженым прядям.
– Никак не привыкну! Какая мерзость! А я даже ножницы не захватила. Я ведь и так некрасивая, правда, Згур? Этот Круть принял меня за мужчину. Наверно, тебе было смешно, сотник?
Теперь молчать было уже нельзя, но ответ никак не шел на ум. Врать тоже надо уметь.
– Не говори, знаю… Ладно, не обращай, внимания, Згур! Просто поругалась с ним…
«С ним»! Бедный Черемош! Хоть бы по имени назвала!
– Иногда… Иногда он становится невыносим! Думает, если я бежала… Если я некрасивая, если у меня длинный нос… Я ему ничего не обещала, Згур! Это я решила бежать, не он! Я не просила его! И он еще меня упрекает!
– Это ваше дело, сиятельная. Разберетесь как-нибудь…
Згур отвернулся, не желая встречаться с девушкой взглядом. Видать, допекло! Да так ей и надо!
Девушка вновь вздохнула, горько усмехнулась:
– Не будь сволочью, сотник Згур!
Захотелось возмутиться, сказать что-то резкое, обидное, но внезапно Згур понял, что перебрал. Длинноносой девушке плохо. Такое бывает со всеми, даже с теми, кто вырос в Палатах.
– Извини. Не буду. Но…
Он не стал продолжать – откровенничать не хотелось. И так за эти недели сказано много лишнего.
– «Но»? Договаривай, сотник! Ты невзлюбил меня с первого взгляда. Думаешь, я не заметила? Но за что? Что я сделала тебе плохого? Неужели из-за того, что мой отец когда-то воевал с волотичами?
Згур вздохнул. Все-таки придется объясняться.
– А зачем тебе, сиятельная? Какое тебе дело до того, что думает о тебе наемник, который подрядился провести тебя к румам за мешок серебра? К тому же ты обещала прирезать меня при первой возможности. Помнишь?
Все-таки он не уследил за голосом. Улада даже отшатнулась, побледнела:
– Тогда почему ты не убил меня, Згур?
– Убил? – он даже растерялся. Почему она спрашивает? Она же не знает! Не должна знать!
– Ты не наемник, Згур. Ты никогда не уходил из своего Вейска. Не знаю, что тебе приказали в Коростене… Не думаю, чтобы Велга велела похитить дочь Палатина Валинского! Тогда что? Тебе нужно тайно пробраться в Рум-город?
Згур еле удержался от невеселой усмешки. Он ошибся. Ошибся, когда думал, что сможет обмануть длинноносую. Дочь Палатина умна, очень умна, а из него не получился наемник. Дяде Барсаку следовало послать кого-то другого. Нет, не так! Просто он, Згур, оказался трусом, не пожелав понять ясный намек. «Не Палатина. Не Кея. Ее – как выйдет…»
– Если твои, в Коростене, решили отомстить Палатину, то можешь передать – они ошиблись. Он не любит меня. Не любит, как только можно не любить чужую дочь. Не знал?
Згуру показалось, что он ослышался. Чужая дочь? О чем это она?
– Выходит, не знал! Об этом мало кто знает. Палатин женился на матери еще в Савмате, так что догадаться было трудно. Но я-то знаю! А в детстве-то все не понимала, почему отец… Тогда я думала, что Ивор – действительно мой отец…
Вспомнилась женщина – та, чье лицо он так и не увидел. Теперь Згур пожалел, что не взял ее за горло и не тряхнул как следует, вместо того, чтобы обнимать на расстеленном плаще. Она должна была ему сказать! Должна! Или тоже не знала?
– Мой отец… Мой настоящий отец погиб на войне – как и твой. Его убили не волотичи, он погиб возле Утьей Переправы, когда случился Сдвиг. Мать осталась одна – со мной, и не смогла отказать Ивору…
Згур пожал плечами. Какая разница? Родная ли дочь, приемная – все равно, она дочь Ивора сына Ивора, предателя и врага Края. Хотя, конечно, жаль длинноносую! Каково знать, что ты для отца – чужая!
– У Палатина есть сын. Не знаю, кто он и где, да и знать не желаю. Но Ивор его любит! Кажется, он его не видел много лет, чуть ли не с рождения, но любит! Моя мама… Она…
Стало немного не по себе. Зачем эта гордая девица разоткровенничалась? Что ему до ее бед?
Улада словно поняла его мысли. Послышался грустный смешок:
– Прости! Наверно, слушать такое противно, правда, сотник? Можно подумать, что я чего-то жду от тебя. Что ты меня… пожалеешь, что ли… Извини, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны!
Згур взглянул на темное ночное небо. Тучи медленно наползали откуда-то с полночи, гася неяркие звезды. На душе стало горько. И в самом деле, за что он ненавидит эту девушку? За то, что не убил ее, и теперь должен тащить до самого Рум-города? Так на нее ли он в обиде?
– Я не собираюсь жалеть тебя, сиятельная, – с трудом выговорил он. – Но я могу предложить… Предложить мир. Если тебя это устраивает.
Девушка пожала широкими плечами.
– Хорошо, Згур. Заключим мир. Только в этом случае тебе придется вспомнить, что у меня есть имя. Согласен?
– Согласен, Улада…
Ее рука показалось неожиданно теплой, почти горячей. Девушка усмехнулась, поглядела на затянутое тучами небо.
– Хорошо бы успеть до дождей! Ненавижу мокнуть!.. Згур, тот браслет… Он для твоей невесты?
Она не забыла. Згур поежился. Опять врать?
– Д-да… То есть, нет. Мне… Я купил его у одного… чаклуна. То есть… В общем, он сказал, будто та девушка, что его наденет…
– Умрет в страшных мучениях? – послышался знакомый смешок. – Или полюбит тебя навеки? Згур, ты в самом деле веришь в такую ерунду?
Стало стыдно. И действительно, кому он поверил? Заброде-кобнику?
– Значит, полюбит навеки? И ты, бедняга, боялся, что я его надену, и… Згур, неужели ты думаешь, что для любви достаточно выпить какого-нибудь чаклунского пойла или надеть серебряную побрякушку? Тогда бы у меня хватило серебра на десяток браслетов! Один бы подарила… Впрочем неважно, а второй надела бы сама, чтобы полюбить того парня, за которого меня хотели отдать. Эх, Згур, Згур, сотник из Жабьего Болота!..
Она смеялась долго, и Згур невольно улыбнулся, хотя в этот миг чуствовал себя последним дураком. Он вдруг понял, что раздражало его в этой длинноносой. Не широкие плечи, и даже не спесь, от которой иногда так и тянуло схватиться за меч. Улада умна, куда умнее не только бедняги Черемоша, но и его самого. Умнее – и старше. И дело не в годе разницы, а в чем-то совсем другом…
– Поэтому подари мне этот дурацкий браслет и спи спокойно. Вообще-то он не дурацкий, он очень красивый, а своей невесте ты купишь другой, чтобы не гадать потом, она ли тебя любит, или тебе это просто наколдовали! Не бойся, сотник, я не собираюсь быть тебе верной женой!
Згуру оставалось только покорно кивнуть, хотя последние слова почему-то задели. Он не мог взять в толк – почему? Не думал же он в самом деле…
Возле входа в землянку Згур заметил что-то странное. Уже спускаясь по неровным, обложенным дерном ступеням, он не выдержал и оглянулся. Кувшин! Обыкновенный пузатый кувшин с изогнутой кривоватой ручкой, в каком селяне держат пиво или медовуху. Дивного в этом ничего не было, но Згур точно помнил – вечером кувшина здесь не было! Но он тут же вспомнил о Черемоше, рассудив, что чернявый не иначе как собрался поутру за водой. Правда, и в самой землянке никакой посуды вроде бы не стояло…

Его разбудил крик – громкий, отчаянный. Згур дернулся, рука привычно сжала рукоять лежавшего под боком меча. Снова крик, еще громче. Черемош!
– Ах ты, бычара! Стой! Стой, сволота!
Згур вскочил. В глаза ударил неяркий свет, сочившийся из единственного, затянутого бычьим пузырем, окошка. На лавке спала Улада. Згур провел рукой по лицу, прогоняя сонную одурь, и бросился наружу.
– Стой! Ах вот ты как, гад!
Вновь крик, но уже другой – хриплый, полный боли. Згур быстро оглянулся. Опушка! Кажется, там!
Сначала он увидел Черемоша. Парень стоял, рука сжимала алеманский меч, а перед ним лежал кто-то знакомый, в сером балахоне и грязных портках.
– Ичендяк? – Згур бросился вперед, но понял, что его помощь уже не понадобится. По серой дерюге расплывалось алое пятно, и таким же алым был клинок в руке у Черемоша. Рядом с телом лежал короткий дротик с блестящим наконечником, еще один валялся чуть поодаль.
– Я… Он… – чернявый сглотнул и осторожно наклонился над наузником. – Он… Бычара этот… В кустах был. Хотел эту дрянь в меня бросить!
– Ну и молодец! – Згур с отвращением покосился на отравленные «жала». – Ладно, пошли, а то Улада испугается!
– А… А он? – нерешительно проговорил Черемош, и Згур внезапно понял – парень еще никого не убивал! Он даже не сообразил, что случилось!
– Волки сожрут! – бросил он как можно равнодушнее. – Пошли!
– Так я… Так я его… убил?!
Отвечать Згур не стал и просто потащил побелевшего Черемоша прочь. Парня шатало, зубы громко стучали, в глазах был ужас. Невольно вспомнилось, как чернявый бросался с мечом чуть ли не каждого встречного «бычару». Да, убивать не так уж легко. Згуру было проще, своего первого врага он зарубил в бою, когда вокруг были товарищи, а впереди – что-то похожее на серое месиво, из которого торчали копья и секиры. Лишь потом, когда все кончилось, он заметил, что его меч в крови…
Возле входа в землянку Згур усадил Черемоша на траву, а сам занялся печкой. Дров хватало, надо было лишь принести воды. И тут он вспомнил о кувшине. Следовало, конечно, отправить к роднику чернявого, но парню надо еще прийти в себя. Згур оглянулся – Черемош сидел, облокотившись на локоть, и бессмысленными глазами смотрел куда-то в сторону.
– Черемош!
Чернявый мотнул головой, затем с трудом глотнул воздух:
– А?
– Уладу разбуди. Пусть за водой сходит.
Выдумка была не из лучших. До этого дня Палатинова дочь за водой не ходила, но Згур рассудил, что времена меняются. Ничего, не надорвется!
Чернявый был настолько не в себе, что даже не стал спорить, и, покорно кивнув, направился в землянку. Згур подбросил дров в начавший разгораться огонь и вновь подумал, что вчера здорово недооценил наузника. «Круть» с его бредовыми завываниями показался просто нелепым шутом. Жаль, что сразу не прикончил мерзавца!
– Она спит…
Вначале Згур не сообразил, о чем тихим равнодушным голосом вещает Черемош, а затем вздохнул и неохотно встал. Только у него и дел, что будить длинноносую!
В землянке царил полумрак, и лицо девушки казалось каким-то серым. Улада лежала на спине, свесив правую руку вниз. На запястье белела узкая полоска. Згур вздохнул – браслет все-таки пришлось подарить. И не жалко ему было серебряной безделушки, но все-таки лучше, если б она оставалась там, где и была – в старой могиле. Ни к чему живым носить то, что принадлежит мертвым.
– Сиятельная! Вставай!
Девушка не шевельнулась, и Згур внезапно почувствовал беспокойство. Обычно она просыпалась от любого шороха и потом никак не могла заснуть…
– Улада!
Ее рука была ледяной, и столь же холодным казался лоб. Веки посинели, под глазами легли черные пятна. Все еще не веря, Згур легко потряс девушку за плечо. Тщетно! Он дернул посильнее – голова завалилась на бок, нижняя челюсть бессильно отвисла…
Згур почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. Почему-то сразу же вспомнился проклятый браслет. Нет, не может быть! Он сжал ледяное запястье – и облегченно вздохнул. Пульс бился – тонкой, еле заметной ниточкой. Жива! Хвала Матери Болот, жива!
Страх исчез, и Згур присел на пол, пытаясь понять, что делать дальше. Улада жива, значит, надо… Позвать Черемоша? Нет, нет, сначала решить самому…
Он осторожно осмотрел неподвижное тело, но ни ран, ни ушибов заметить было нельзя. Да и откуда? Ночью в землянку никто, кроме них троих, не входил. Значит, какая-то хворь? Згур бросил взгляд на серое неподвижное лицо и только вздохнул. О такой болезни он даже и не слыхал. Такую разве что кобник или чаклун наслать может! Кобник! Неужели браслет? Но ведь Улада уже надевала его несколько дней назад…
– Згур! – послышался голос чернявого. – Улада! Я… Я сам за водой схожу!
Згур лишь вздохнул – ну и свалилось на парня! Как сказать?
– Здесь какой-то кувшин…
Кувшин? Странная догадка заставила вскочить и броситься к выходу. Кувшин?! Как же он не догадался! Ичендяк – наузник, ему ничего не стоит подобраться незаметно, да еще в темноте…
– Не трогай! Оставь!
Он опоздал. Чернявый стоял у входа, кувшин был в руке, а на земле лежало что-то странное, похожее на клочок пестрой румской ткани.
– Там было! – удивленно пояснил Черемош, вертя кувшин в руке. – И крючок зачем-то…
Згур наклонился – и все понял. Клочок ткани оказался меленьким кусочком мяса, в котором торчал бронзовый крючок – изогнутый, прочный, каким ловят большую рыбу.
– Внутри было?
Черемош кивнул, и Згур невольно закрыл глаза. Мать Болот, только не это! Он ведь знал, ему рассказывали! Как просто – обычный кувшин, кусок мяса, крючок…
– Ты… Ты чего? – Черемош, уже вполне пришедший в себя, удивленно смотрел на приятеля. – Да я сполосну…
– Не надо, – слова давались с трудом, словно каждое было из камня. – Сядь…

Лицо Черемоша было серым – почти таким же, как и лицо Улады. Почему-то Згур ждал крика, слез – но чернявый молчал, лишь уголки губ еле заметно подергивались.
– Эта вещь запрещена даже у чаклунов, – Згур кивнул на вход, возле которого лежал проклятый кувшин. – Нам рассказывал Неговит, он рахман, учился у самого Патара. У чаклунов есть свои законы, и только такие мерзавцы, как этот Ичендяк, могут…
– Но… она жива? – тихо и как-то безнадежно проговорил Чермош. – Можно ведь что-то сделать?
Згур пожал плечами:
– Я не чаклун… На такой крючок наузники ловят душу. А после с человеком можно делать, что угодно. Наверно, Ичендяк думал, что нас уже можно… не бояться, поэтому и подошел близко…
– Но ведь она жива!
В голосе чернявого звенело отчаяние. Хотелось как-то утешить чернявого, но лгать не имело смысла.
– Неговит рассказывал, что у человека – две души. Одна рождается вместе с ним, ее у нас называют «доля», вторая же посылается богами. Доля – хранитель тела, не больше. Сейчас она еще здесь, но это, к сожалению, ненадолго. Если бы Ичендяк был жив…
Черемош застонал, Згур крепко сжал плечо приятеля, тряхнул:
– Очнись! Надо подумать… Если б наузник был жив, мы бы могли его заставить вернуть душу. Можно позвать другого наузника, но крючок выпал из кувшина. Говорят, душу очень трудно удержать…
– Это я! Это все я! – чернявый вскочил, в глазах блеснули слезы. – Зачем я…
Згур ждал, пока Черемош выкричится. Ни крик, ни мудрость Неговита уже не могли помочь. Помочь? Страшная мысль обожгла, болью ударила в виски…
[MI]…ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН… ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН… ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН…[MID]
Згур с ужасом поглядел на недвижное лицо Улады. Сейчас ее нос вовсе не казался длинным. Обычное лицо, обыкновенная девушка, виновная лишь в том, что выросла не в доме торговца или селянина, а во дворце Палатина Валинского. Что ж, он, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны, ни в чем не нарушил приказа. Он мог убить Уладу еще там, в темных сенях, когда она бросила ему в лицо: «Наемник!». Ему не запрещали убивать, но он выбрал другое – лесные дороги, черное подземелье, пламя, бьющее в лицо. Он сделал, что мог, но… приказ выполнен! Выполнен – и ему не в чем себя упрекнуть. Разве что в легкомыслии, с которым вчера ночью он прошел мимо кувшина…
Черемош что-то говорил – быстро, невнятно, но Згур не вслушивался. Чернявого жаль, хотя вряд ли ему бы пришлось сладко рядом с Уладой. Скорее всего, ничего бы у них не получилось. Хотя… Улада была права, он, Згур, ничего в этом не понимает.
Он вновь взглянул на неподвижное лицо той, которую когда-то так ненавидел, и медленно встал. Надо что-то делать. Не с Уладой, тут все ясно. С Черемошем.
– Спаси ее, Згур! Спаси! Ты ведь всегда нас выручал!
В глазах чернявого была надежда – безумная, нелепая. Что можно сделать? Он, Згур сын Месника, не чаклун, он просто кмет, которому дали приказ. Приказ выполнен, и надо возвращаться домой…
– Помоги! Ведь ты можешь!
– Как?
Парень испуганно умолк, глаза погасли, уголки рта вновь задергались. И вдруг Згуру представилось, что это не Черемош, а он сам потерял Уладу. То есть не эту язвительную девицу с плечами, как у альбира Зайчи, а другую, которую он еще не встретил. Он бы… Нет, он даже не мог подумать о таком! Но та, другая, еще невесть где, да и суждена ли встреча, неведомо, а Улада, дочь Ивора, здесь. Пока здесь. И если рахман Неговит прав, то ненадолго…
– Оставайся тут, – Згур устало провел рукой по лицу и шагнул к выходу. – Здесь поблизости должно быть село, вдруг там есть какой-нибудь знахарь. И постарайся дать ей воды, хотя бы немного…
Все было бесполезно, но Згур понял, что иначе он поступить не сможет. Друзей не бросают, даже если… Нет, никаких «если»!

Село действительно оказалось поблизости, всего в получасе ходьбы. Несколько полуземлянок, две крытых соломой мазанки и большой бревенчатый дом, не иначе, жилище местного дедича.
Гостя встретили без страха. В этих местах не боялись станичников, редко забредавших в Нистрию, а прочих бед тут не водилось. Впрочем, как пояснили Згуру, дедич уже год, как уехал, и холопы уехали, и никто из них сюда носа не кажет. А не кажет потому, что слух был, будто за лесом Черная Хворь объявилась, вот и подался дедич в Тирис, а то и куда подале. А им, обитателям здешним, бояться нечего, потому как у них в селе бабка Гауза живет, а с той бабкой им страшиться считай что и нечего. Ни хвори, ни наузников всяких, что, как поговаривают, по лесам бродят да честной народ пугают.
Оставалось узнать, где обитает знаменитая бабка, но разговорчивые собеседники лишь развели руками. Отъехала бабка к сестре своей, что за Нистром живет, у румов. Обещала к зиме вернуться, а покуда на все село крепкое заклятие наложила. И не одно, а целых три – против хвори, против дурного глаза да чтобы мошкара скотину не кусала. Так что бабку ныне не застать, а ежели гостю нездешнему какая ворожба попроще требуется, то можно Ластивку позвать, внучку бабкину. Лет ей, конечно, мало, но сглаз, ежели не заложный, снимет и корову вылечит, и даже коня…
Надежда исчезла. Згур уже хотел возвращаться, чтобы не оставлять Черемоша одного, но все же в последний миг передумал и попросил проводить его к бабкиной внучке. Жизнь приучила – бороться надо до конца, даже когда от надежды не осталось и тени.
Бабка обитала в простой землянке. Згур, ожидавший увидеть что-нибудь необычное – хотя бы сушеную жабу под притолокой, разочарованно вздохнул. Наверно, бабка Гауза – обычная знахарка, а ее внучка разве что травы сушить обучена. Самой Ластивки в землянке не оказалось, и соседи, оставив Згура одного, поспешили к реке, где, как им думалось, и следует искать бабкину внучку. Згур вздохнул и присел на старую колченогую скамью. В землянке было прохладно и сыро, вязкая тишина навевала сон. Странно, зачем нужно жить в этих норах? У них в Крае давно забыли о землянках…
– Здравствуй!
Он не удивился, хотя голос донесся не от входа, а почему-то из глубины. Згур обернулся и вновь вздохнул – девчонка. Маленькая девчонка лет двенадцати. Короткое белое платье, из-под которого торчат худые босые ноги, на тонкой шее – ожерелье из светлых бусин, длинные светлые волосы ниже плеч, конопатый плоский нос. Разве что глаза хороши – огромные, темные, словно ночь…
– Здравствуй, Ластивка! Хотела меня удивить?
– Да-а, – бабкина внучка была явно разочарована. – Не получилось, да? Извини, просто хотелось, чтобы ты мне больше верил…
Она огорченно вздохнула, и Згур понял, что пора прощаться. Худую девчушку не стоит вмешивать в такое.
– Извини, что потревожил. Ты… Пожалуй, мне уже не помочь…
Он встал, повернулся к двери.
– Тебе – нет. А той, которую ты хотел убить?
Слова ударили, толкнули вперед. Згур с трудом устоял на ногах, закусил губу. Чаклуны! Не зря мама их боится!
Темные глаза взглянули в упор, но вот Ластивка моргнула, виновато улыбнулась:
– Ой! Я не должна была этого говорить, да? Извини, я еще не умею. Просто ты так странно светишься…
Згур поднес руки к лицу, вздохнул, покачал головой:
– Свечусь, значит? Хорошо, Ластивка, считай, что убедила…
Девчушка собралась быстро. Для этого понадобилось лишь достать из темного угла огромный мешок, набитый чем-то необыкновенно тяжелым. Ластивка попыталась взвалить его на плечи, но Згур, конечно, не позволил, и вскоре они уже шли по дороге, ведущей на полночь. Времени хватило как раз для подробного рассказа. Ластивка не перебивала, лишь время от времени задавала короткие, но очень точные вопросы. И голос, и тон были такими, что Згуру начало казаться, будто рядом с ним – не бабкина внучка, а сама старая Гауза. Впрочем, и это не очень удивило. Он сам стал кметом в двенадцать, а Ластивку, наверно, с младых ногтей ворожбе учили. Пару раз, во время коротких привалов, он искоса поглядывал на свои руки. Нет, хвала Матери Болот, еще не светятся! Выходит, чаклуны видят человека именно так?
Сама девчушка ничего не рассказывала, но из ее вопросов Згуру стало ясно, что Ластивка слыхала и об Ичендяке, и о его делишках. Лишь когда он поведал о яде, которым были напоены «жала», девчушка сердито нахмурилась. Когда же речь зашла о кувшине, ее лицо слегка побледнело, а у рта легли неожиданные, совсем взрослые, складки.
Черемош заметил их еще издали, бросился вперед, но, не добежав десяти шагов, замер. Стало ясно – он ждал кого-то другого. Згур прикинул, каким светом светится чернявый, и вновь пожалел парня.
– Это Ластивка, – пояснил он, когда они поравнялись. – Она нам поможет… Попытается…
На лице парня все можно было прочитать без всякого чаклунства. Ластивка покачала головой:
– Ты напрасно ругал ее, Черемош. Она слышала, и ей стало хуже…
Челюсть у чернявого отвисла, и Згур понял, что девчушка не ошиблась.
– Но… – лицо Черемоша дернулось, словно от боли. – Я… Я не хотел! Просто…
– Она не виновна в том, что случилось – как и вы все. Згур, эту девушку нужно вынести наверх.
Уладу уложили на сложенный вдвое плащ. При свете дня лицо девушки уже не казалось серым. Оно было желтым, с черными пятнами под глазами и у побелевших губ. Можно было подумать, что Улада уже мертва, и мертва не менее суток. Не выдержав, Згур прикоснулся к запястью. Пульс бился – еле заметно, почти неслышно.
Ластивка между тем занялась мешком. На траву легло что-то большое и круглое, со странными бляшками по обшитым кожей краям. Затем – тяжелый балахон, тоже кожаный, расшитый цветным бисером. А следом пошли камни – белый, черный, серый и какой-то пестрый. Последней появилась чаша, большая, тонкой румской работы, с красными узорами по черным бокам.
Спрашивать Згур не решился. Похоже, девчушка свое дело знает. Между тем Ластивка занялась крючком. Прикасаться руками не стала, но разглядывала долго, со всех сторон. И лишь после этого подошла к Уладе. Тонкие ладони замерли над неподвижным лицом, затем Ластивка осторожно провела руками над грудью, после чего резко тряхнула ладонями.
– Серебро у вас есть?
– Сколько ты хочешь? – Згур потянулся к поясу, где висел кошель, но девчушка покачала головой:
– Не мне. Надо будет кое-что купить. Но прежде…
Она задумалась, темные глаза смотрели на Уладу. Затем последовал тяжелый вздох:
– Я еще плохо умею, может не получиться. Но если не попробовать, к утру она умрет… Мне нужна помощь. Вы готовы?
– Я? Да все, что нужно… – Черемош вскочил, подался вперед. Ластивка улыбнулась.
– Хорошо. Пойди в село, там в доме под соломенной крышей живет дед Карас. Купишь у него черного петуха. Он будет предлагать тебе других, но ты купи обязательно черного, с черным гребнем. И не торгуйся. А будешь назад идти – не оглядывайся, даже если позовут. Запомнил?
Черемош кивнул, хлопнул себя по поясу, бросил быстрый взгляд на Уладу…
– Я мигом!
Згур проводил глазами чернявого, который не шел – бежал, затем, усмехнувшись, повернулся к чаклунье.
– Я не наузник, Ластивка, но мне почему-то кажется, что дело не в петухе. Ты хотела поговорить?
– Да… Твой друг… Он ее любит, с ним говорить трудно. К тому же ты старше, и намного.
– Мы погодки, – удивился Згур, но девчушка покачала головой:
– У каждого свои годы. Ты – старше, с тобой говорить легче… Ты не ошибся, Згур, душа Улады уже не здесь. Если бы вы не трогали крючок…
Згур еле удержался, чтобы не ударить кулаком по земле. Мать Болот, какой же он дурак! Почему он не догадался сразу, еще ночью, когда увидел проклятый кувшин!
– Я проведу обряд, бабушка меня учила и… это не очень сложно. Обряд вызывания души. Ее душа еще недалеко, если она услышит, то вернется…
Ластивка замолчала, и это молчание сразу же не понравилось Згуру. Если услышит… Если?
– Ты думаешь… – начал он. – Она…
– Не услышит. К сожалению. На крючке был яд. Тот наузник не хотел поймать душу – он хотел ее убить, чтобы она даже не нашла путь в Ирий. Вы спохватились слишком рано, и он не сумел довести все до конца. И теперь ее душа попытается найти путь в Дол…
– Объясни! – потребовал Згур. Девчушка пожала плечами:
– Зачем? Это долго, просто поверь. Впрочем, время еще есть… Дорога в Ирий ведет через Дол, затем через Поток. Путь неблизкий, он длится сорок девять дней, но вернуть душу можно только в первый день, пока она еще не перешла Поток. Надо провести обряд и позвать. Если вторая душа – доля – еще в теле, человек просто проснется…
– Но она не услышит!
Ластивка вздохнула:
– Боюсь, что нет. Будь здесь бабушка… Одна я не смогу.
Згур кивнул. Он мало понимал в чародействе, но все было слишком очевидно. Значит, все… Обряд, конечно, надо провести, хотя бы ради Черемоша. Вдруг боги смилостивятся! Хотя едва ли, любому известно, что боги повелевают лишь тем миром, что лежит под Семью Небесами. Но ведь Ластивка не сказала «нет». Она сказала…
– Одна ты не сможешь, так? А если тебе помогут?
Девчушка долго молчала, затем покачала головой:
– Я не предлагала тебе этого, Згур! Ты предложил сам!
– Я?! – на мгновенье он ощутил страх, но тут же опомнился.
– Хорошо. Что нужно сделать?
– Не спеши. Расскажи еще раз о браслете…
Ластивка слушала внимательно, не пропуская ни одного слова, затем решительно кивнула.
– Может получиться. Ты прав, кобникам верить нельзя. Этот браслет не дарует любовь…
Вспомнились слова Улады. Выходит, длинноносая права. А он боялся!
– Да, он не дарует любовь, Згур. Любовь нельзя подарить…
Ластивка говорила столь серьезно, что Згур невольно усмехнулся. Голенастая девчушка двенадцати лет рассуждает о любви!
– Но тебя не обманули, браслет не простой. Он не дарит любовь, он связывает души…
– Как?! – Згуру показалось, что он ослышался. – Связывает?
– Души бывают вместе не только, когда любишь. Когда ненавидишь – тоже. Или завидуешь. Если тот кобник заговорил браслет на тебя…
– Погоди! Значит, если Улада надела браслет…
– Да. Теперь ваши души будут всегда вместе, пока одна из них не уйдет в Ирий. Разве ты не знал? Разве не из-за этого ты хотел ее убить?
Отвечать не хотелось. Можно, конечно, спросить, как Ластивка догадалась, но к чему? На то и наузница, чтобы такие вещи видеть.
– Да. Я… В общем, мы с ней не ладили. Но я не хотел ее убивать! И не хочу!
Ластивка молчала, и Згур заставил себя успокоиться. В конце концов, эта девчушка может ошибаться. Ненависти у него нет, завидовать длинноносой он и в мыслях не держал. Любовь? Но это просто смешно!
– Так что нужно сделать? Я должен ее позвать?
Темные глаза юной наузницы блеснули:
– Нет! Пойти за ней – и вернуть…

Глава шестая. Расплата.

Костер горел ярко, по сухим березовым поленьям пробегали голубые искры, и тут же исчезали, сметенные алыми языками пламени. Темнота отступила, и в неровном свете неподвижное лицо Улады, казалось, слегка порозовело. Девушка лежала там же, Згур лишь набросил сверху еще один плащ, словно та, чья душа была уже далеко, могла замерзнуть.
Рядом лежал Черемош. Парень заснул прямо посреди разговора. Згур велел Ластивке ничего не говорить о предстоящем. Пусть чернявый думает, что внучка старой Гаузы просто проведет обряд, чтобы позвать заблудившуюся душу. Черемош весь вечер приставал с расспросами, нелепыми советами, бестолково пытался помочь. Было ясно – чернявый поверил в удачу. Глаза Черемоша снова ожили, он в сотый раз повторял о своей любви, о том, что ради Улады не пожалеет жизни… И вот он заснул – быстро, не успев даже зевнуть. Ластивка лишь улыбнулась, а Згуру стало не по себе. Если такова внучка, то что может бабушка?
– Пусть спит, – девчушка присела рядом со Згуром и зябко поежилась. – Странно, никак не могу согреться… Когда твой друг проснется, все будет кончено.
Згур вздохнул. Да, все будет кончено. Интересно, как?
– Боишься?
Полагалось обидеться, но Згур лишь кивнул.
– Я тоже боюсь. Я еще никогда не проводила обряд, только видела. Даже тогда мне было страшно. Но ты еще можешь отказаться. Я проведу обычный обряд, трижды позову ее…
Згур пожал плечами. Конечно, так проще. Так значительно проще. Уладу похоронят где-нибудь на сельском погосте, посыпав тело маком и забив гроб осиновыми клиньями, чтобы чужая земля приняла гостью. Черемош… Плохо будет парню, но время лечит и не такое. А он вернется в Коростень, впереди еще два года в Учельне…
– Я уже решил, – вздохнул он. – Говори, что делать.
Ластивка долго молчала, затем подняла с земли небольшой глиняный горшочек, закрытый крышкой. Згур даже не заметил, откуда тот взялся, не иначе, тоже из мешка. Девчушка сняла крышку, осторожно понюхала.
– Выпей. Сначала будет горько, затем – страшно. Потом – сам поймешь.
Звучало не очень обнадеживающе, но отступать было поздно. Згур нюхнул зелье, ожидая почувствовать запах гнили, но ничего не ощутил. Ему даже показалось, что в горшочке просто вода. Оставалось помянуть Мать Болот и отхлебнуть чаклунское пойло. Ну что, волотич, жабья душа? Двейчи не вмирати!
Он ждал горечи, но пришла боль. Заныла челюсть, острые иглы вонзились в затылок, ледяная волна ударила в сердце. Згур стиснул зубы, пошатнулся – и понял, что уже не стоит, а лежит. Костер куда-то исчез, но свет остался – неяркий, темно-лиловый. Он шел откуда-то снизу, словно земля стала прозрачной.
Боль не исчезла, напротив, стала еще сильнее. Згур еле сдержал стон и бессильно откинулся на траву. И тут же над ним склонилось что-то темное, похожее на клочок тумана. Нет, это не туман, это черный капюшон, скрывающий что-то жуткое, невероятное…
И тут пришел страх. Темный призрак медленно приближался, и Згуру почудилось, что он уже различает мертвую костяную ухмылку того, кто прячется под капюшоном. И вот ветхая ткань исчезла, сгинула, и прямо ему в лицо взглянули мертвые пустые глазницы…
Бежать не было сил. Он не мог даже крикнуть. А мертвец уже не стоял, он медленно плыл по кругу, словно подгоняемый холодным ветром. Нет, не один! Лиловый отсвет падал на невесомые остовы, кружащиеся в беззвучном хороводе. Невольно вспомнился рассказ Неговита. Рахман говорил, что танец, который столь любят в каждом селе – не просто пляска, а напоминание о дороге в Ирий, Танец Смерти. Страшный хоровод кружился все быстрее, мертвые головы скалились, костлявые руки тянулись вперед. Но вот откуда-то издалека, из неведомой дали, послышался голос – негромкий, чистый. Ластивка! Слова были непонятны, странны, но он сразу же почувстовал облегчение. Холод исчез, боль начала отступать, жуткие призраки побледнели, подались назад…
И вот все исчезло. Тьма сгинула, пропало лиловое сияние. Он лежал возле костра, вокруг – слева, справа, в ногах лежали камни, те самые, из мешка, а рядом стояла Ластивка. Белое платье исчезло, на девочке был кожаный, шитый бисером, балахон, достающий почти до земли. В руке внучка старой Гаузы держала что-то темное. Згур вспомнил – чаша. Румийская чаша с узорами! Сразу же проснулось любопытство. О таких обрядах слыхать приходилось. Сейчас она должна достать нож…
Но тут вновь накатило забытье. Перед глазами поплыли желтые пятна, а в ушах словно зазвонили маленькие колокольцы. Затем звон на мгновение стих, сменившись криком – громким, отчаянным. Згур с трудом сообразил – петух! Черный петух с черным гребнем! Все верно – нож, чаша, петух…
Что-то теплое и мокрое коснулось лица. Видеть он еще не мог, но запах не давал ошибиться. Кровь! Ее было много, кровь лилась по лбу, стекала по щекам. Затем пальцы Ластивки коснулись его груди. Кажется, и там кровь. Чья? Петуха? Или его собственная? Страха уже не было, он исчез, сменившись странным нетерпением. Его снаряжали в дорогу. Скорее бы! Ожидание становилось невыносимым, как порою бывает перед трудным боем, когда ты уже готов, а враг почему-то медлит.
И вот снова звук. Но уже не крик, а странный мерный звон. Пелена исчезла, он вновь увидел костер, а рядом с костром – Ластивку. Девчушка держала в руках странный круглый предмет, время от времени ударяя по нему рукой. Ах, вот оно что! Это же бубен! Вот почему он слышал колокольцы! Згур попытался повернуться, но тело не слушалось. И тут Ластивка медленно выпрямилась, подняла бубен к темному небу. Миг – и тяжелый балахон упал на землю. На девочке не было ничего, кроме странных бурых разводов, тянущихся по всему телу. Згур понял – кровь! На миг проснулся страх. Кровь черного петуха – не простая кровь. Ее чуют не только живые…
Вновь ударил бубен. Тело Ластивки дернулось, откинулось назад, девочка взмахнула рукой и медленно двинулась по кругу. Странный танец постепенно становился все быстрее, и Згуру начало казаться, что фигура девочки растет, становится выше деревьев, закрывает небо…
И тут все вновь исчезло. Осталась лишь тьма, сквозь которую слышался звон бубна, звучавший все ближе, все громче. Снова почудились странные слова. Но говорила не Ластивка, а кто-то другой, старше, серьезнее. Звон бубна раздавался сразу со всех сторон, и Згуру показалось, будто неведомая сила приподнимает его, ставит на ноги…
– Не бойся… Иди… Встретишь ее – окликни… Не захочет идти – прикоснись к браслету… Но не переходи Реку и не оглядывайся…
Слова прозвучали словно ниоткуда, Згуру даже показалось, что он слышит собственный голос. И тут сквозь темноту вновь засиял свет. Это был не живой огонь костра и не лиловое свечение. Серебристое сияние охватило его со всех сторон, мельчайшие искры закружились, словно снежинки в метель, и вот впереди медленно проступили огромные ворота – невесомые, парящие в черном пространстве…
– Иди!
Згур хотел вздохнуть, но понял, что не может. Вновь проснулся страх, но отступать было поздно. Тело словно исчезло, став таким же невесомым, как серебристые снежинки. Згур даже не понял, стоит он или по-прежнему лежит. Кажется, здесь нет ни верха, ни низа.
Первый шаг дался с трудом, но дальше пошло легче. Светящиеся ворота притягивали, захотелось бежать, бежать, забыв обо всем. Там, за серебристым проходом, его ждало счастье – невероятное, невозможное. Только бы добежать, успеть – и никогда не возвращаться!
Он все-таки сумел опомниться. Нет, спешить нельзя! Идти медленно, не оглядываться, не смотреть по сторонам… Шаг, еще шаг…
Ворота были уже рядом. Серебристые искры закружились быстрее, в глазах блеснул холодный огонь. Згур попытался закрыть глаза – бесполезно. Стало ясно – здесь, куда он попал, не дышат и не закрывают глаз. Что ж, он сам выбрал! Вперед, сотник Згур!
Серебристое пламя было повсюду, но вот словно подул теплый ветер. Сияющие снежинки исчезли, а впереди начало медленно проступать что-то темное, подернутое сизым туманом.
Сначала Згур увидел тропу. Она была самой обычной – широкой, хорошо утоптанной, покрытой серой пылью. Правда, пыль эта лежала неподвижно, и Згуру даже показалось, что ноги ступают поверх, не доставая до земли. Он поднял голову, но впереди не было ничего, кроме тумана. Впрочем, выбирать было не из чего. Тропа одна, ошибиться невозможно.
Звук шагов был еле слышен. Згур шел быстро, то и дело поглядывая по сторонам. Туман начал медленно редеть, слева и справа обозначились смутные контуры огромных склонов. Ближе к дороге громоздились серые валуны, покрытые седым мхом. Згур вспомнил – Дол. Значит, ему вперед, до самой Реки. Что ж, дорога прямая, идти легко…
Первого человека он увидел за ближайшим валуном. Сгорбленная фигура медленно брела по дороге, опираясь на сучковатую палицу. Згур ускорил шаг и вскоре понял – старик. Лица увидеть было нельзя, удивила лишь рубаха – новая, вышитая яркими нитями, смотревшаяся здесь, среди серого сумрака, особенно странно.
Он обогнал старика, еле удержавшись, чтобы не оглянуться и не взглянуть в лицо. И почти сразу же увидел еще одного путника. Теперь это был воин – высокий, плечистый, в странных незнакомых латах. Хотелось окликнуть, спросить, но Згур сдержался. Спрашивать нечего. И так ясно, почему этот парень оказался здесь.
А дальше он увидел целую толпу – в ярких кафтанах, в простых селянских рубахах и даже кого-то в черном плаще, какие в Ории вообще не носят. Люди брели медленно, молча, и в этой покорности было что-то страшное, лишающее сил. Згур знал, какой дорогой идет. Но эти, бредущие навстречу Реке, они, наверное, тоже знают! Может, как и он, даже надеются вернуться!
Проходя мимо, Згур не выдержал и взглянул в сторону. Лицо – обычное мужское лицо, даже глаза казались живыми. Странен был лишь взгляд – пристальный, немигающий. Тот, кто шел по тропе, смотрел только вперед…
Тропа вела дальше, серый туман редел, и можно уже было разглядеть громадное ущелье, тянущееся, сколько хватало глаз. Мертвые каменистые склоны были пусты, ни дерева, ни травинки. Серые гребни нависали над тропой, но тени не было. Згур поглядел на себя, затем на тех, кто шел впереди – и понял. В этих местах тени нет. Ее не может быть у тех, кто сам стал тенью.
Он уже потерял счет тем, кого довелось встретить. Люди шли и шли, тропа казалось бесконечной, и Згур почувствовал страх. Где же Улада? Может, он опоздал? Или просто не узнал девушку? Много раз по пути попадались женщины, но никто даже не походил на длинноносую. Згур ускорил шаг. Теперь он почти бежал, стараясь лишь не оступиться, чтобы случайно не взглянуть назад. И вот впереди послышался глухой ровный шум. Згур удивился, но тут же вспомнил – Река! Река, за которую нет пути! Тропа чуть вильнула, обходя огромный валун, а за ним неярко блеснула ровная водная гладь.
Згур невольно остановился. Река на первый взгляд казалась самой обычной: песчаный берег, темная спокойная вода, редкий желтый камыш. Но стоило лишь всмотреться, чтобы понять – все это лишь видимость, такая же, как камни ущелья. Чуть дальше, за негустыми камышовыми зарослями, вода становилась черной. Таким же черным было небо, а между небом и водой клубился туман, но не серый, как в ущелье, а ослепительно-белый, словно сотканный изо льда. Чем дальше, тем гуще он становился, сливаясь с близким горизонтом. Издали доносился шум, но не привычный шелест воды, а отдаленные раскаты, словно где-то там, в самом сердце тумана, с грохотом сталкиваются льдины.
У кромки воды стояли люди. Их было много, десятки, а может и сотни. Они чего-то ожидали, спокойно, не двигаясь и не произнося ни слова. Невольно подумалось о лодке или пароме, но вот первые, стоявшие у самой воды, шагнули вперед. Темная вода дрогнула, доходя до колен, затем до пояса, до груди. Легкий плеск – и воды Реки сомкнулись над головами идущих.
Згур замер, в сердце ударил холод. Почему-то думалось, что все будет иначе. Лодка, в ней перевозчик… Кажется, румы верят, что перевозчику нужна плата, потому и кладут мертвецу в рот кругляшек серебра. Все оказалось проще и страшнее. К воде шагнула вторая шеренга, затем третья…
И тут только Згур опомнился. Улада! Неужели опоздал?
Он бросился вперед. Люди стояли густо, плечом к плечу, и Згур понял, что не протолкнется. Позвать?
– Улада! Улада! Ты здесь?
Крик прозвучал негромко, словно утонул в близком тумане. Никто не шелохнулся, не повернул головы. А сзади подходили все новые путники, те, кого он обогнал дорогой…
– Улада! Это я, Згур!
Шум далеких льдин стал громче, от реки повеяло холодом. Все новые и новые шеренги медленно уходили под темную воду. Згур посмотрел влево, надеясь найти проход, но толпа заполонила весь берег, до самых скал. Вправо… И тут сердце радостно дрогнуло. Скала! Даже не скала, невысокий валун, с очень удачной выбоиной, в которую можно поставить ногу, затем подтянуться…
Через несколько мгновений он уже был наверху. Отсюда был виден весь берег. Згур взглянул вдаль. В разрывах тумана была заметна лишь черная недвижная гладь, больше похожая не на воду, а на черную трясину. Нет, туда смотреть нельзя. Берег! Что на берегу?
Люди стояли плотно и с каждым мгновением толпа становилась все больше. Мужчины, женщины, дети, старики. Все – нарядно одетые, в новых рубахах, в цветных плащах, сверкающих латах. Где же Улада? Неужели уже там, под темной водой? Згур сцепил зубы и заставил себя успокоиться. Не так! Горячиться нельзя, нельзя бояться. Он просто в разведке, ему нужно найти человека, найти быстро и без ошибки. Итак, первый ряд, слева направо…
Вначале взгляд терялся, скользя по десяткам неподвижных фигур, но вскоре Згур приспособился и дело пошло быстрей. Первый ряд, второй, третий… Дважды казалось, что он видит девушку, но каждый раз приходилось убеждаться в ошибке. Еще один ряд, еще… Люди медленно двигались, на черной воде неслышно смыкались круги, и Згура начало охватывать отчаяние. Ее здесь нет, он все-таки опоздал! В глазах зарябило, и Згур уже был готов все бросить и спуститься вниз, на тропу, как вдруг взгляд скользнул по чему-то знакомому. Короткие, опаленные огнем волосы, широкие, чуть сутулые плечи… Улада!
Он догнал девушку у самой воды. Те, что шли впереди, уже ступили в Реку. Черная гладь дышала ледяным морозом. Улада шла, опустив голову, руки бессильно висели вдоль тела…
– Стой! Улада, стой!
Девушка не повернула головы, даже не шелохнулась. Она ждала – ждала, пока освободиться берег, чтобы идти дальше.
– Стой!
Згур протянул руку, боясь, что не успеет, что пальцы сомкнутся, не встретив ничего, кроме призрачной дымки. Но ее запястье было теплым, и Згуру даже показалось, что он чувствует, как бьется пульс.
– Пошли! Пошли отсюда!
Улада не сопротивлялась, и они стали протискиваться сквозь густую толпу. Девушка шла все так же молча, не поднимая головы. Двигаться было трудно, те, что стремились к Реке, не замечали их, поэтому приходилось то и дело останавливаться, пропуская все новых и новых путников. Наконец берег остался позади. Згур отвел девушку к скале, взял за руку, взглянул в лицо.
– Улада! Это я, Згур! Слышишь меня?
В неподвижных глазах что-то дрогнуло. Бледные губы шевельнулись:
– Згур…
– Нам… Нам надо возвращаться! Улада! Ты слышишь?
– Згур… Згур… – медленно повторила она. – Я не хочу возвращаться, сотник! Зачем?
Взгляд потух, глаза смотрели вперед, на близкую реку. Згур понял – спорить бессмысленно. Эта девушка – уже не Улада, ее не уговоришь, не испугаешь. И вдруг он вспомнил – браслет! «Прикоснись к браслету!»
Серебро обожгло холодом, но Згур крепко сжал пальцы, затем резко дернул за руку:
– Улада! Ты должна пойти со мной! Я… Я приказываю тебе! Слышишь!
На какой-то миг ее глаза стали прежними, в них мелькнула боль:
– И что ты будешь делать со мной, сотник?
– С кашей съем! – он чуть не рассмеялся. – Пойдем! Только не оглядывайся!
– Погоди! – Улада медленно подняла руку, провела по лицу. – Теперь… Теперь понимаю. Я умерла, ты пришел за мной… Все-таки ты чаклун, волотич!
– Потом! – он вновь взял ее за руку и повел назад, по тропе, ведущей по ущелью. Улада молчала, затем внезапно остановилась.
– Погоди, Згур! Ты понимаешь, что делаешь?
Теперь ее голос звучал как и раньше, прежними стали темные живые глаза. Згур усмехнулся – перед ним была Улада.
– Вообще-то не очень! Пойдем!
– Браслет… – девушка провела ладонью по запястью. – Когда ты прикоснулся, я словно очнулась…
Они шли вперед, но теперь каждый шаг давался с огромным трудом, словно Дол не желал выпускать беглецов. Ноги налились свинцом, свинцовая тяжесть навалилась на плечи, подошвы с трудом отрывались от серой пыли.
– Ты… Ты не должен был этого делать… – негромко бормотала Улада. – Не должен… Не должен…
Згур не стал отвечать. К чему спорить? Наверно, не должен. Впрочем, об этом можно будет подумать потом. Если это «потом» настанет…
– Згур! – внезапно послышалось сзади. – Згур! Помоги, Згур…
Он замер, узнав знакомый голос. Мама! Почему она здесь?
– Згур…
Он дернулся, хотел обернуться – и вдруг вспомнил. Не оглядываться! Что бы не случилось – не оглядываться!
– Зовут! – Улада остановилась, рука дрогнула. – Ты… Ты слышишь?
– Нет! Эта мара! Не оглядывайся! – крикнул он, ускоряя шаг. Их не выпускали. Их звали назад, звали голосами тех, кто был всего дороже…
Голос стих, но вот послышалось шипение, совсем близко, рядом. В спину пахнуло жаром.
– Не оглядывайся! – повторил он. – Нельзя! Нельзя!
Небо потемнело, отвесные склоны подступили ближе, а сзади слышался вой – отчаянный, полный злобы. Время исчезло, сгинуло, остались лишь пыльная тропа, серые скалы по бокам и низкое небо. Дорога начала горбиться, дрожать, под ноги рванулись тонкие трещины, но они шли, и с каждым шагом Згур чувствовал, как прибывают силы. Они дойдут! Они должны дойти! Иначе зачем все это?
Потом исчезла и тропа. Вокруг клубилась холодная вязкая тьма, ноги стали скользить, холод подступил к сердцу. Но вот где-то далеко, словно на краю земли, мелькнул слабый серебристый отсвет. Згур остановился, поднял руку:
– Туда! Нам туда!
Улада кивнула, провела ладонью по неровным опаленным волосам.
– Згур! Чего ты хочешь?
– Потом! – заторопился он, но Улада покачала головой:
– Погоди! Зачем ты меня спасаешь? Тебе не нужно серебро, не нужна моя любовь. Значит… Значит, тебе нужна моя жизнь? Тогда почему ты пришел за мной?
Згур взглянул на мерцающий серебристый огонек. Там была жизнь. Его – и Улады.
– Ты поймешь…
Он взял девушку за руку, и они двинулись сквозь клубящуюся мглу. Серебристый огонек рос, превращаясь в огромные светящиеся ворота. Мгла начала редеть, словно Сила, не пускавшая их, признала свое поражение. Над головой загорелся серебристый свод, в лицо ударил рой горящих снежинок – и Згур внезапно почувствовал, что он вновь может дышать…
– Згур! Згур!
Он открыл глаза. Вокруг была ночь, неподалеку алели угли умирающего костра, а рядом с ним сидела Ластивка. На девочке вновь было простое белое платье, и только бубен, лежавший на ее коленях, напоминал о том, что случившееся – не сон.
– Пойду. Очень устала. Она спит…
Он кивнул и попытался встать. Тело ныло, кровь стучала в висках, но он был жив. Улада, укрытая плащом, тихо вздыхала во сне, ее ладонь была теплой и влажной.
– Я очень боялась, – Ластивка вздохнула. – Была бы здесь бабушка…
Згур усмехнулся, отвязал от пояса кошель, достал шесть серебряных гривен.
– Что ты! – девочка отшатнулась. – Это… Это слишком много! За столько можно купить все наше село!
– Вот и купишь. А для начала постройте дом – настоящий.
Ластивка задумалась, затем покачала головой:
– Нет! Я возьму только две гривны, и мы построим деревянный дом. А ты… А ты обещай, что через три года приедешь сюда, ко мне. Тогда мы и рассчитаемся.
Она не шутила. Темные глаза смотрели серьезно, совсем по-взрослому.
– Я попытаюсь, – начал он, но девочка нахмурилась:
– Нет! Поклянись!
Их взгляды встретились, и Згуру стало не по себе.
– Хорошо! Клянусь Матерью Болот, что через три года приеду к тебе. Если буду жив…
Во сне он снова видел родной поселок. Шел дождь, по небу плыли тяжелые серые тучи, близкий лес горел яркой осенней листвой. Згур был дома. Наконец-то дома. Теперь он мог отдохнуть. Не надо спать в кольчуге, просыпаться от каждого шороха, каждый день обманывать смерть. Не надо лгать – и больше никого не придется убивать…

До Тириса оставалось всего ничего – два дня пути. За селом начинались обжитые места. Леса сменились ухоженными пашнями, дорога стала шире, а вдоль нее один за другим стояли поселки – большие, окруженные густым частоколом. Гостей здесь ждали, и можно было не ночевать под звездами, а снять приличную комнату на одном из постоялых дворов. От разговорчивых хозяев и заезжих торговцев удалось узнать, что этим летом в Тирисе полно приезжих, корабли пришли не только из румской земли, но даже из далекого Фарса, так что добраться до Рум-города проще простого, было бы серебро. Итак, их путь подходил к концу. Черемош, начисто забыв о пережитых невзгодах, болтал без умолку, прикидывая, как лучше устроиться в великом городе. Воображение войтова сына явно разыгралось. Он видел себя то удачливым торговцем, то кметом дворцовой стражи, а то и придворным в палатах румского Кея-Сара. При этом он несколько снисходительно обещал пристроить и Згура, особенно ежели тот подучится румскому языку и придворному вежеству. Такого тона от чернявого слыхать еще не приходилось, но Згур не обижался. В Рум-городе ему делать нечего, а если Черемошу и вправду повезет в чужой земле, то и хвала богам!
Улада в этих разговорах не участвовала, словно ее это никак не касалось. Похоже, отъезд за море не очень радовал длинноносую. Черемош обижался, дулся, но потом все забывал и вновь принимался мечтать…
За эти дни Улада ни разу не заговорила о том, что случилось в маленькой землянке. Черемош пытался намекнуть, объяснить, но дочь Палатина каждый раз переводила разговор не другое. Похоже, страшный день просто выпал у нее из памяти, не оставшись даже темным сном. Згура это вполне устраивало. Благодарности он не ждал, а вспоминать то, что довелось увидеть на пыльной тропе, ведущей через Дол, не хотелось. Хорошо, если Улада действительно все забыла!
Заботило и другое. Дорога до Тириса была спокойной, да и в самом городе, как ему объяснили, стража не дремлет. Но вот на Нистре и на близком море гуляли вольные люди, успевшие за это лето облегчить несколько неосторожных галер, шедших без надежной охраны. Итак, еще одна забота, как Згур надеялся, последняя. Один из торговцев, с которым удалось поговорить на постоялом дворе, посоветовал поспешить. Через три дня из Тириса отходит большой караван, идущий прямо в Рум-город. Впрочем, спешить особо не пришлось. Уже наутро следующего дня у горизонта блеснула серая гладь широкой реки, а вскоре вдали показались высокие вежи, сложенные из серого камня.

Тирис встретил их шумом, суетой на узких кривых улочках и бдительной стражей, сразу же пустившейся в долгие расспросы. Правда, обрезок гривны сделал свое дело, и подозрительных путников пропустили, посоветовав с оружием по улицам не ходить, а о своем прибытии доложить городскому войту, который звался здесь по-румски – «архон». К архону Згур решил сходить сам, поручив Черемошу найти какой-нибудь постоялый двор, желательно поближе к пристани. За этими заботами прошел весь день, и только к вечеру они собрались в небольшой грязной комнатушке, которую удалось снять за немалый обрезок серебра. Впрочем, долго засиживаться в негостеприимных хоромах никто не собирался. Згур сумел договориться с хозяином одной из румских лодей, которая отплывала на следующий день. То, что ехать придется не троим, а двоим, говорить пока не стал. Объясняться ни к чему, а назавтра, перед отплытием, времени на вопросы просто не останется.
Черемош мыслями был уже в Рум-городе. На радостях он предложил выпить, благо прекрасное румское вино можно было купить в Тирисе на каждом углу, но Згур отказался. Разговаривать было не о чем, а просто пить не хотелось. Улада тоже молчала, и вскоре ушла в свою комнату, даже не попрощавшись. Черемош сник и шепотом пожаловался, что девушка ничего не желает слышать о свадьбе, хотя еще в Валине они обо всем договорились, и даже поклялись в святилище Матери Сва. Згур лишь пожал плечами, предположив, что Улада просто устала за эти недели. Черемош охотно согласился и сразу повеселел. Он был явно готов вновь пуститься в рассуждения о прелестях румской столицы, но Згур поспешил распрощаться. Все кончилось, и обманывать доверчивого парня он больше не мог.
Ночью не спалось. Згур лежал на спине, закинув руки за голову, и старался думать о том, что предстоит ему в Коростене. Сначала он пойдет к дяде Барсаку, затем вернется в Учельню… Нет, он попросит у дяди Барсака несколько дней, чтобы съездить в Бусел. Жаль, маме нельзя будет рассказать правду. Для нее он был в Савмате. Значит, опять лгать! От одной мысли об этом становилось тошно…
Сон пришел нескоро – тяжелый, вязкий, словно ранняя осенняя ночь. Вокруг была тьма, сквозь которую неясно проступали контуры высоких бревенчатых изб. Рядом с ним стояли кметы в знакомых сполотских кольчугах, и он что-то говорил – громко, горячо. Его слова подхватывали, повторяли, и в дружном хоре десятков голосов слышалась ненависть. Згур знал – это лишь сон, но тревога не уходила. Сейчас он совершит что-то страшное, непоправимое, о чем станет жалеть всю оставшуюся жизнь. Надо остановиться, замолчать! Но поздно. Его рука взлетает вверх, к темному, покрытому тяжелыми тучами небу, и он слышит знакомое:
– Всех! Всех, кто выше тележной чеки!
В первый миг Згур не понял, чьи это слова, но кметы откликнулись дружным ревом, и стало ясно – это сказал он, и ничего уже не изменить – страшное, чего он боялся, случилось. Темноту рассек свет факелов, огонь плеснул на деревянные крыши, и послышался вопль – отчаянный вопль сотен обреченных…
Згур открыл глаза и долго лежал в темноте, боясь встать, боясь даже поднять руку, чтобы вытереть со лба холодный пот. Только что он сделал что-то ужасное, чему нет и не может быть прощения. И то, что это случилось во сне, почему-то ничуть не успокаивало…
Шаги он услыхал издалека – сработала давняя привычка. Кто-то шел по коридору – быстро, решительно. Згур вскочил, выглянул в окно – ночная улица была пуста. Значит, ничего страшного. Даже если начнут ломать дверь, он успеет уйти…
Шаги приблизились к двери, затем наступила тишина. Згур ждал, и вот послышался стук – такой же решительный, громкий. Рука потянулась к рукояти меча, но он вовремя вспомнил о Черемоше. Вдруг парню приспичило выпить среди ночи? Такое порою бывает…
– Згур! Это я, открой!
Этого он не ожидал. Хотя нет, чувствовал. Весь вечер чувствовал, потому и ушел пораньше…
– Никак проснуться не мог? – Улада оглянулась, брезгливо передернула плечами. – Ну и дыра! Впрочем, у меня не лучше. Что стоишь, сядь! И зажги огонь, я не собираюсь разговаривать в темноте!
Лучина затрещала, запахло гарью, и длинный нос девушки вновь брезгливо дернулся. Затем что-то тяжелое упало на ложе.
– Пересчитай! Ровно пятьдесят, как договаривались.
Мешок – серый, круглый, с затейливой тамгой, нанесенной красной охрой. Згур приподнял, хмыкнул:
– Серебро?
– Пересчитай! Чтобы потом не говорил, что тебя обманули! Я не обсчитываю слуг!
Згур лишь усмехнулся. Неужели длинноносая хочет его оскорбить? Зачем? Стоило ли приходить за этим среди ночи?
– Я не возьму твое серебро, сиятельная. И ты это знаешь!
– Знаю? – она подалась вперед, глаза блеснули. – А почему я должна знать? Ты что, рассказал мне правду? Ты же лгал, наемник! Лгал с первого с дня! Лгал мне, лгал Черемошу! Может, и себе самому…
– Да.
Внезапно ему стало легко, словно с плеч свалился тяжкий неподъемный груз.
– Я лгал тебе, Улада. И оправдаться мне нечем. Прости…
– Простить?! – девушка вскочила, взмахнула рукой. – Ты! Предатель! Таких, как ты…
Внезапно она всхлипнула, рука бессильно повисла…
– Но почему? Что тебе надо от меня? Что?!
– Чтобы не было твоей свадьбы.
Слово было сказано, Згур закрыл глаза и заговорил медленно, спокойно, словно разговаривая сам с собой.
– Твой отец, Великий Палатин, союзник Края. Но недавно мы узнали, что он хочет выдать тебя за Кея Велегоста, чтобы потом помочь ему захватить Железный Венец и самому править Орией. Край в этом не заинтересован. Варта Края поручила мне сорвать свадьбу. Сорвать любой ценой. Мне лишь запрещено убивать твоего отца и Кея. Вот и все.
…Именно так объяснил ему дядя Барсак, глава Варты. Згур хотел спросить, есть на это приказ Правительницы, но не решился. Тысячник Барсак уже двадцать лет руководил тайной службой, и не сотнику из Бусела спорить с тем, кто отвечает за безопасность Края…
– Так просто! А я-то думала…
Улада смотрела в темное окно, голос звучал глухо, еле слышно.
– Тогда почему ты не убил меня? Зачем было рисковать?
– В Валине меня легко было найти, а потом…
Он не договорил. Как объяснить то, что и самому понять трудно?
– А потом ты не хотел, чтобы тебя мучила совесть, так? Твоя чистая совесть, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны! Тебе хотелось крепко спать по ночам, правда? Ты ведь боишься привидений?
Згур медленно встал, отвернулся, лицо уткнулось в холодную стену.
– Полгода назад, на войне, мне пришлось убить много людей. Безоружных… Детей, женщин… Но тогда была война! Мне… Мне не приказывали убивать тебя! Сейчас нет войны, и пусть твой отец – предатель…
– Повернись!
Пощечина обожгла щеку, Улада била наотмашь – раз, другой, третий…
– Сволочь!
Во рту стало солоно – губа была разбита. Згур усмехнулся.
– Не смей смеяться! Думаешь, совершил подвиг?
– Нет… Просто выполнил приказ. Обычный приказ…
Внезапно ее лицо дрогнуло, и Згур понял, что Улада плачет. Она плакала беззвучно, долго, наконец с силой провела ладонью по глазам.
– Что смотришь? Доволен?
– Нет, – с трудом выговорил он. – Нет…
– А я довольна, наемник! Я получила ответ! Помнишь, ты обещал, что я пойму?
Обещал? О чем она? Но память уже подсказала: Дол, клубящийся туман, серебристый огонь впереди. «Зачем ты пришел за мной?..» Да, тогда он ответил…
– Ты… Ты помнишь?
Улада долго молчала, затем грустно усмехнулась:
– К сожалению, помню. Я все помню, Згур! Сколько раз ты меня спасал? Знаешь, такое бывает только в сказке. Прекрасный Кей спасает любимую из огня, вырывает ее из пасти Змея… Но ты не прекрасный Кей из сказки, наемник. Ты просто лазутчик, который служит своим господам. Что тебе обещали за это? Наверное, таким, как ты, не нужно серебро. Ты хочешь большего, Згур! Ты хочешь стать героем! Но лазутчики не бывают героями, даже если они летают на Змеях и не боятся спуститься в преисподнюю!
Згур прикрыл глаза. Она права. Он хотел стать героем. Таким, как отец. Он, Згур, сын Месника, Мстителя за Край…
– Наверно, ты права, Улада. Чего ты хочешь?
– Хочу? – ее голос дрогнул. – Чего я хочу? Я хочу расплатиться с тобой, сотник Згур! Расплатиться – и забыть о тебе навсегда! Ты спас мне жизнь – и не один раз. Наемник получает серебро, тот, кто любит – любовь. А что надо тебе? Что? Отвечай?
– Ничего…
– Потуши лучину.
Он промедлил, и Улада ударом ладони загасила трепещущий огонек. Згур, еще не понимая, отступил на шаг, но внезапно почувствовал, как ее руки ложатся ему на плечи.
– Молчи! Скажешь хоть слово – убью и тебя, и себя. Молчи…
Она долго не могла снять с себя рубаху и, скрипнув зубами, рванула ворот. Ее тело было холодным как лед, как туман, клубившийся над черной Рекой, и столь же ледяными казались большие неумелые губы. Ей было больно, и страшно, и Згур чувствовал ее боль, и ее страх, но Улада молчала, и лишь однажды застонала – коротко, зло. Наконец, когда все кончилось, она оттолкнула его, встала и неверными движениями начала искать упавшую на пол одежду. Згур лежал, боясь пошевелиться. Этого не должно было случиться! Этого не могло быть!
– Улада…
Она не ответила. С трудом накинув порванную рубашку, подошла к окну, вздохнула:
– Никогда не думала, что это у меня случится именно так. Грязная ночлежка – и человек, который меня ненавидит…
– Улада! – выдохнул он. – Зачем?
– Мы в расчете, наемник! Ничего более ценного у меня не было. Теперь я не буду тебе должна – ничего! Слышишь, Згур! Я тебе ничего не должна!
Он подошел, обнял ее за плечи, но Улада рванулась, толкнула кулаком в грудь.
– Не надо! Просто знай, что я с тобой рассчиталась! Сполна! Или ты еще чего-то хочешь?
Згур вновь обнял ее, Улада попыталась вырваться, но он сжал ее плечи и усадил на ложе. Она затихла, ткнулась лицом ему в плечо.
– Наемник! Ты ведь не женишься на мне? Тебе запретят, правда? Не отвечай, знаю…
– А как же Черемош? – с трудом выговорил он и тут же понял, что сморозил очередную глупость. Улада знакомо фыркнула, отстранилась:
– Тебе что, его жалко? Может, тебе и меня жалко, Згур? И тех, кого ты убивал раньше? Этот мальчик возьмет меня любую, только мне этого не надо… Ладно, пойду. Надеюсь, у тебя хватит совести не хвастаться на каждом углу, что ты спал с дочерью Палатина Валинского? Впрочем, говори кому угодно, мне все равно…
Згур понимал – обижаться нельзя. Нельзя позволить Уладе уйти – сейчас, когда ей так плохо. Но слова не шли. Что сказать? Что сделать?
Уже у дверей Улада остановилась, подняла правую руку:
– Браслет… Ты его специально мне подсунул?
– Браслет? – поразился он. – Ты думаешь…
– Дурак…
Хлопнула дверь, и Згур остался один. Шаги затихли, наступила мертвая, холодная тишина, лишь вдали, у пристани, слышались чьи-то пьяные крики. Згур медленно встал, подошел к окну, вдохнул холодный ночной воздух. Этого не должно было случиться! Но это случилось! И поделать ничего уже нельзя.

Он встал до рассвета, быстро собрал вещи и ушел, надеясь до солнца покинуть Тирис. Он больше не нужен. Черемош знает, к кому из моряков подойти, серебро уплачено, а значит, после полудня Улада с Черемошем отплывут в Рум-город. Можно было остаться и откуда-нибудь из-за угла проследить, как они будут садиться в лодью, но в этом не было смысла. Возвращаться им некуда. Палатин не простит чернявого, а гордость Улады не позволит ей упасть в ноги отцу. Значит, дело сделано, можно возвращаться в Коростень, доложить обо всем дяде Барсаку и забыть – навсегда.
Улицы были пусты, и Згур прикинул, что ворота откроются только через час, не раньше. Впрочем, в его кошеле хватало серебряных ключей. В крайнем случае можно подождать у самых ворот, все лучше, чем вновь увидеть Уладу или взглянуть в глаза парню, с которым он когда-то так ловко свел знакомство. Дядя Барсак предупреждал, что ремесло лазутчика – самое тяжелое, что есть на войне, но только сейчас Згур начал понимать, что это значит. Нет, хватит! Больше он не согласится на такое. Даже если ему прикажет сама Велга…
Громкий топот где-то впереди, за ближайшим поворотом, заставил остановиться, вжаться в стену. Кто-то бежит – и не один. Згур быстро оглянулся и нырнул в узкий переулок. Бояться нечего, наверно, стража ловит ночного вора, но лишний раз объясняться со здешними кметами ни к чему.
Он не ошибся. Из-за поворота выбежали стражники. Не один, не два – пятеро. На головах не было шлемов, лишь двое держали в руках копья, и вид у доблестных вояк был настолько ополоумевший, что стало ясно: это не охотники, это – дичь. Один из беглецов остановился, оглянулся, что-то крикнул. И тут же издали послышался мерный цокот копыт. Стражники быстро перебросились несколькими словами по-румски, а затем побежали дальше. Снова крик – и Згур понял. Он знал это слово. Очень простое румское слово «айра». Тревога!
Копыта гремели уже совсем рядом. Згур осторожно выглянул и тут же отшатнулся. Всадники! Много – не один десяток. В неярком утреннем свете блеснула сталь. Шлемы, кольчуги, щиты. Кто же это?
Конники шли рысью – быстро, никуда не сворачивая и не оглядываясь. Передовой поравнялся со Згуром. Пришлось отойти подальше, в глубь переулка, но главное он заметить успел. Это не румы. Не румы и не огры. На лихих станичников всадники тоже никак не походили. Кто же? Впрочем, не так важно. Главное – на город напали. Напали, лихим наскоком прорвались через ворота. Значит, Тирис взят?
Згур помянул Извира и сбросил с плеч тяжелый мешок. Кольчуга, быстро! Шлем, пояс… Он слишком рано успокоился. Где-то вдали вновь закричали, крик подхватили десятки голосов. Кажется, это у пристани. Значит, добрались и туда…
Копыта ударили вновь, совсем близко. Згур поправил шлем, усмехнулся и вытащил меч. Надо взглянуть. Осторожно, одним глазком…
На этот раз всадников было еще больше – сотня, а то и полторы. Да, это не румы. Згур покачал головой – как же не узнал сразу! Кольчуги и шлемы на кметах были очень знакомы. Точно такую кольчугу он только что надел сам. Свои! Да это же свои!
От души отлегло. Город взят, но не разбойниками. Выходит, Светлый вспомнил о давних правах на Нистрию! Как это говорил сын Кошика? Предполье?
Прятаться не имело смысла. Згур вышел на улицу и не спеша повернул назад, к главной площади. Надо узнать, что происходит. Если Кей Войчемир действительно решил взять город под свою крепкую руку, то Уладе и Черемошу ничего не грозит. Разве что отплывут они не сегодня, а через пару дней. Торговцев обычно не трогают, да и не в обычае грабить и жечь город, который собираются присоединить.
На площади, возле дома архона, было людно. Десяток местных стражников, уже без оружия, стояли с поднятыми вверх руками. Рядом неторопливо прохаживались кметы в знакомых доспехах. На Згура взглянули мельком, но даже не окликнули, приняв за своего. Итак, можно осмотреться. Згур стал возле одного из домов, расставив ноги и положив ладонь на рукоять меча. Ну, поглядим…
Сомнений не оставалось. Кметы были в сполотских доспехах, за спиной висели гочтаки, да и говорили они на знакомом наречии. Правда, слов было не разобрать, но ошибиться трудно. Удивили значки на кольчугах – маленькие, яркие. Сполоты таких не носят, у кметов Светлого на кольчугах знак Золотого Сокола, но крепится он на рукаве. Неужели свои, из Учельни? Нет, оскаленную волчью пасть Згур бы узнал за двести шагов.
Двое кметов неторопливо прошли вдоль площади. Один из них повернулся, луч утреннего солнца скользнул по яркой цветной эмали. На значке красовался странный паук, красно-синий, на желтом фоне. Коловрат?.. Коловрат! Кметы Ивора!
Згур еле удержался, чтобы не броситься бежать, без оглядки, прочь. Зря! Все зря! Напрасно они прятались, напрасно путали след. Великий Палатин не стал мелочиться и пускать вдогон десяток кметов. Первый раз он чуть не накрыл беглецов в Нерлы. Не вышло, и тогда он поступил еще проще – взял Тирис. Ивор, конечно, догадался, куда спешит его дочь. Наверно, он узнал не только это. Лазутчики, конечно, доложили о волотиче по имени Згур…
Дверь дома раскрылась, и на порог вывели архона – толстого старика, которому накануне Згур платил мзду за право временного проживания в Тирисе. Тогда городской войт пыжился, хмурил густые брови, цедя сквозь зубы что-то об «этих вентах», от которых «житья не стало». Теперь он выглядел иначе, без привычной спеси – и даже без штанов. Рубашку надеть все же разрешили. Один из кметов – пожилой, бородатый, что-то сурово выговаривал архону, а тот послушно кивал, то и дело кланяясь.
Страх исчез, сменившись ясной спокойной решительностью. Да, он рано успокоился. Ивор – не Огненный Змей, его не заговорить с помощью чаклунского обруча. Сейчас «коловраты» начнут поиск, наверно, архон уже рассказал об трех «вентах», собиравшихся отплыть в Рум-город. Но улебы не знают Тириса, значит, время еще есть. Згур покосился на кметов, деловито снующих по площади, но никто не обращал внимания на парня в сполотском доспехе. А еще говорят, что шапки-невидимки не бывает! Згур усмехнулся и спокойно направился к ближайшему переулку.
Черемош спал. Вчерашнее возлияние сделало свое дело, и чернявый долго не мог понять, почему его будят в такую рань. В конце концов сообразив, он схватился за меч, затем за штаны. Велев собирать вещи и никуда пока не выходить, Згур выглянул в окошко и, не заметив ничего подозрительного, направился к Уладе.
Она не спала. На Згура взглянули удивленные, немного растерянные глаза. На миг показалось, что ему рады, от него ждут каких-то слов…
– Кметы Ивора в Тирисе, – проговорил он как можно спокойнее. – Надо бежать. Собирайся!
Ее взгляд мгновенно изменился. Губы сжались, чуть дернулась щека. Улада кивнула и вскочила с ложа. Она была одета. Згур мельком заметил на рубахе свежий шов. Значит, успела зашить.
В дверь ввалился Черемош, волоча мешок с вещами. Улада накинула плащ, стянула пояс.
– Надень шапку, – подсказал Згур.
В шапке да еще в мужском плаще дочь Палатина узнать мудрено. Разве что нос… Впрочем, сойдет и так!
– Пошли!
У дверей было тихо, улица казалось пустой и сонной, но вот вдали послышался знакомый цокот копыт. Згур кивнул в сторону пристани. Надежды мало, но если успеть на одну из лодей, сунуть хозяину пару гривен…
Впереди уже показались черные силуэты мачт, мелькнула серая гладь реки, но топот копыт уже был совсем рядом. Згур оглянулся – всадники были уже на улице.
– Стой! Стой!
Згур смерил взглядом расстояние. Не уйти! Разве что если успеть добежать до ближайшей лодьи…
– Черемош! Беги!
Чернявый сразу не понял, но Згур толкнул его в спину, и парень, схватив Уладу за руку, бросился вперед. Улада споткнулась, на миг повернула голову…
– Бегите!
Меч был уже в руке. Згур обернулся, расставил ноги и застыл посреди узкой улицы. Нет, бесполезно. С ним не станут драться, просто опрокинут наземь и растопчут коваными копытами…
– Сотник Згур?
Передовой – тот самый, что допрашивал архона, остановил коня. Згур усмехнулся – знают!
– Отдай меч, сотник! Ты – наш пленник!
Згур постарался улыбнуться как можно веселее:
– Возьмите!
Старшой оглянулся, двое всадников спешились, сняли с плеч гочтаки.
Згур ждал. Мгновенья шли, и каждое из них – лишний шанс для Улады и чернявого. Или эти улебы думают, что сотник Вейска отдаст им оружие?
Бородатый кмет кивнул. Згур еще успел услышать легкий щелчок – и тут свет померк. Уже падая, он понял – били по шлему. Значит, хотят взять живым. И эта мысль еще успела огорчить его, прежде чем наступила тишина.

Он очнулся от боли. Ныли связанные за спиной руки, левый висок онемел, острые иглы кололи затылок. Згур сдержал стон и открыл глаза. Над ним было небо – ясное вечернее небо, уже начинающее темнеть.
Он приподнялся и увидел лес – высокие деревья окружали большую поляну. Рядом горели костры, чуть дальше стоял большой желтый шатер. Згур вздохнул – жив! Наверно, ненадолго. Лучше бы «коловрат» стрелял не по шлему, а прямо в сердце…
– Этого!
Его грубо схватили, поставили на ноги, запястся пронзила боль. Небритые лица щерились довольными ухмылками:
– Ну чего, волотич, паскуда? Добегался?
Невольно вспомнились другие ребята – с таким же значком на кольчуге. Тогда, в Ночь Солнцеворота, они сражались плечом к плечу. С некоторыми он даже сдружился.
– Ну, поглядим, поможет ли тебе твоя Мать Болот, сволочь!
Згур сцепил зубы. Дядя Барсак прав, война не кончилась!
Можно было напомнить о своем звании, о том, что альбир Кеевой Гривны может потребовать суда у Светлого, но Згур решил молчать. Они и так знают слишком много.
– К Палатину! Там заговорит!
Значит, сам Ивор здесь! Не поленился! Внезапно Згур почувствовал острое любопытство. Он хотел увидеть этого человека. Увидеть, посмотреть в глаза – и спросить. Всего один вопрос…
У шатра стоял десяток «коловратов». При виде Згура послышались смешки, кметы стали перемигиваться, кто-то бросил: «Волотич!», и послышался смех. Да, война не кончилась. Он по-прежнему – только «волотич».
– Згур!
Он узнал голос Черемоша. Сердце упало. Зря, все зря!
Чернявый сидел на траве, а рядом стояла Улада, глядя куда-то в сторону опушки. На щеке у парня краснел свежий шрам, плащ длинноносой был порван. Наверно, довелось подраться. Згур невольно усмехнулся – молодцы! Он подмигнул Черемошу, тот улыбнулся в ответ. Улада даже не оглянулась, лишь ее плечо знакомо дернулось.
Полог шатра распахнулся. Прозвучало негромкое: «Внимание и повиновение!» Кметы застыли, шум стих. Згур затаил дыхание. Сейчас… Сейчас он, наконец, увидит…
Из шатра шагнули двое «коловратов», оглянулись и молча замерли у прохода. Вслед за ними появился высокий человек в алом плаще. На плече сверкала золотая фибула, золотом горел богатый пояс, с которого свешивался короткий румский меч. Ни шлема, ни шапки – длинные светлые волосы, слегка тронутые сединой, охватывал тонкий серебряный обруч. На Згура в упор взглянули большие светлые глаза.
– Оставьте нас! Сотника развязать!
Голос Ивора звучал громко, решительно, но взгляд показался странным, словно всемогущий Палатин в чем-то неуверен, даже боится. И почему он смотрит не на дочь, не на Черемоша…
Один из кметов, очевидно, старший, подскочил, что-то зашептал, но Ивор лишь досадливо скривился. «Коловрат», не скрывая удивления, подошел к Згуру, достал кинжал, полоснул по веревкам. Сразу же стало легче. Хотелось растереть затекшие запястья, но он решил не показывать слабости. Руки на бедра, ноги – на ширину плеч. Он готов. Двейчи не вмирати!
Кметы отошли, образуя широкий круг. Палатин оглянулся, по лицу скользнула невеселая усмешка:
– Ну, здравствуй, дочка!
Улада даже не оглянулась.
– Чолом, Палатин!
Ивор, похоже, хотел что-то сказать, но сдержался. Лицо потемнело, светлые глаза блеснули:
– Черемош!
– Дядя Ивор! – парень вскочил, растерянно взглянул на Уладу, затем на Згура. – Дядя Ивор, это я! Я во всем виноват! Только я!
Згур улыбнулся. Молодец, чернявый!
Щека Палатина дернулась, дрогнули губы:
– Как… Как ты мог? Почему не поговорил со мной?
– А что, помогло бы? – бросила Улада, по-прежнему глядя в сторону.
Глаза Ивора сверкнули, рука сжалась в кулак, но голос звучал по-прежнему тихо:
– Помогло. Может, я бы смог объяснить, что нельзя бросать жену и похищать чужую невесту…
– Дядя Ивор! – Черемош рванулся вперед, протянул руки. – Не говори! Не говори ей!
– Так ты ей даже не сказал? Он ведь женат, Улада! Женился как раз за месяц до того, как вы бежали…
Девушка не ответила, даже не двинулась с места. Лишь плечи еле заметно дрогнули.
– Я… Улада, я все объясню! – в голосе чернявого звучало отчаяние. – Меня заставили! Отец и дядя Ивор! Иначе я бы не смог уехать из Дубеня! Они хотели, чтобы я не смог на тебе жениться!
Улада медленно обернулась, и ее взгляд отбросил Черемоша назад. Парень застонал, взмахнул рукой:
– Я бы все равно! Все равно на тебе женился! Они заставили меня! Заставили!
– Ты бы взял меня в наложницы? – Улада вздохнула. – Спасибо, Черемош… Странно, почему не смогли заставить меня? Палатин, если ты хотел меня унизить, ты этого добился. Или это еще не все?
Ивор ответил не сразу. Взгляд светлых глаз метнулся к Згуру:
– Этот… Что он делал с вами?
Лицо Улады сморщилось:
– Наемник! Я пообещала ему сто гривен, если мы доберемся до Рум-города…
В сердце ударила боль. Згур понимал – длинноносая пытается его спасти, но лучше бы молчала! Впрочем, что говорить? Так все и было…
– Вас будут судить. Тебя, Черемош, будет судить твой отец. Ты знаешь, что бывает за похищение свободной девушки…
Чернявый не ответил. Лицо побелело, тонкие губы сжались, но Черемош молчал.
– А тебя, дочка, ждет суд Палатинства. Впрочем, ты можешь обратиться к Светлому. Это твое право…
Палатин вздохнул, повернулся к Згуру. Светлые глаза взглянули в упор.
– А с тобой… С тобой я разберусь сам! Сейчас!
– Нет! Не надо! – Улада бросилась к отцу, схватила за руку, зашипела, словно кошка.
– Нет! Нет! Не его! Ты не посмеешь! Не посмеешь! Не посмеешь!
Згур закрыл глаза. Мать Болот, что же это? Что же происходит?
Лицо Ивора не дрогнуло. Широкая ладонь отстранила девушку:
– Он ведь просто наемник, правда, дочка?
– Оставь его, ты! Ты не можешь! Не посмеешь!
Палатин махнул рукой. Двое «коловратов» подбежали к Згуру, схватили за плечи. Еще трое стали между ним и Уладой.
– Этих – сторожить. Головой отвечаете! Пойдем, волотич!
Он попытался дернуться, но кметы держали крепко. Згур вздохнул. Вот и все… Впрочем, нет! Самое главное – впереди…
Его отвели недалеко – за ближайшие деревья. Там оказалась еще одна поляна – совсем маленькая. В центре темнело старое кострище, рядом лежал покрытый мхом ствол давно рухнувшего ясеня. Згур мельком отметил, что рядом с мертвым деревом краснеют шляпки молоденьких сыроежек и невольно усмехнулся. Сейчас бы костерок…
Охрана стала по краям. Згура подвели к кострищу и отпустили. Хотелось оглянуться, но он понимал – бежать не дадут. Наверно, кто-то уже целит ему в спину из гочтака. Ладно, пусть…
– Ну, что скажешь, Згур?
Палатин стоял совсем рядом – протяни руку. Светлые глаза смотрели куда-то вбок, словно Ивор боялся взглянуть своему пленнику в лицо.
– Ничего, сиятельный! Разве что спрошу…
Губы Ивора дернулись, светлые глаза взглянули в упор:
– Спрашивай…
Внезапно стало легко. Он долго ждал этого мгновенья. Очень долго! Ждал – и дождался!
– Что случилось с Навко Месником, Палатин? С моим отцом! Ты ведь знал его?
Згур ждал чего угодно – гнева, презрительной усмешки, удивления. Но случилось невозможное – Ивор отшатнулся, словно его ударили.
– Почему… почему ты так говоришь?
Почему?! Згур еле удержался, чтобы не броситься на этого человека, не вцепиться в горло. Предатель еще спрашивает!
– Во время Великой войны мой отец был лазутчиком Велги. Ты помогал ему – в Савмате и Валине. Только ты знал, кто он и где скрывается. Потом он погиб. Или ты скажешь, что этого не было?
…О Мстителе за Край он слыхал с самого детства, но только в семь лет узнал, что легендарный Навко, Навко Волотич – его отец. Отец, не вернувшийся с Великой войны, тот, по которому до сих пор плачет мама. И лишь совсем недавно тысячник Барсак, глава Варты, рассказал ему правду…
– И ты думаешь… Ты думаешь, что я… Я виноват в его смерти? Разве Алана… Разве мать не рассказала тебе?
Гнев исчез, сменившись растерянностью. Мама? Что она должна была ему сказать?
– Нет… Но я знаю, что мой отец был еще жив после войны. Он вернулся домой, потом снова уехал…
– Сядь…
Згур послушно присел на черный, покрытый мхом ствол. Палатин немного помедлил, затем пристроился рядом.
– Алана… Она ничего не говорила обо мне?
Вновь вспыхнул гнев. Как он смеет даже упоминать о маме!
– Говорила! Она сказала, что ты – очень опасный… Нет, она сказала иначе: ты страшный человек, Палатин! Она хотела, чтобы я никогда не встречался с тобой.
Да, мать запретила ему. Они разговаривали перед отъездом, и Згур, словно ненароком, упомянул об Иворе. Мать побледнела, с трудом смогла выговорить несколько слов…
– И ты решил мне отомстить? Сам – или тебе приказал Барсак? Можешь не отвечать, знаю…
Отвечать Згур и не собирался. Конечно, Ивор догадался – умен. Но от него Палатин не услышит ни слова…
– Хорошо… Ты хочешь, чтобы я рассказал о Навко? Згур, а ты действительно хочешь этого? Ведь ты уверен, что твой отец – герой!..
Згур еле сдержался, чтобы не вскочить, не закричать. Как он смеет, этот предатель!
– Навко Волотич герой не только для меня, – Згур усмехнулся прямо в бледное лицо Ивора. – Он герой для всего Края! Его знает каждый – и каждый помнит! И о тебе тоже помнят, Палатин – но другое. Рассказать, что?
– Что я предал Край, служил Волчонку Уладу, а затем выпросил у Войчемира Валин. Ну а теперь, наверное, говорят, что я хочу договориться с Велегостом и вместе править Орией…
– И это неправда?
Пожатие широких плеч. Палатин усмехнулся:
– Правда. Но ты хотел узнать об отце. Кое-что, наверно, тебе рассказали. Навко был сотником, под Коростенем его ранили – очень тяжело. Потом, когда Навко все-таки выжил, он узнал, что его невеста попала в плен…
Голос Ивора звучал спокойно, даже равнодушно. Згура передернуло. Если б он мог, то запретил бы изменнику говорить об отце. Но только Ивор знал правду…
– Алана, твоя мать, попала в Валин. Навко решил пробраться туда. Но сотника Велги не пустили бы в Палаты наместника, и он назвался чужим именем. Ты, может, знаешь, он был холопом старого Ивора. Ивора сына Жгута…
– Твоего отца? Так вот почему…
Тяжелая ладонь Палатина легла на его плечо, и Згур, не договорив, умолк.
– Я не знаю своего отца. Я – подкидыш. У старого Ивора был сын, но он умер в детстве. И твой отец решил стать Ивором-младшим…
Згур кивнул – отец поступил верно. Не надо ничего придумывать, лгать. Значит, Навко Месник стал…
– Нет… – Згур почувствовал, как земля уходит из-под ног, словно под ним разверзлась черная топь. – Мой отец… Нет! Нет!!!
– Извини, Згур, – Палатин сгорбился, по лицу промелькнула грустная усмешка. – Я предупреждал тебя. Лучше бы тебе остаться сыном героя! Навко Месник действительно много сделал для Края. И тогда, и потом. Но… Так получилось…
Отвечать было нечего. Лучше бы он погиб там, на истоптанном, пропитанном кровью снегу в страшную Ночь Солнцеворота. Лучше бы не вернулся с берегов черной Реки. Тогда бы все запомнили его как Згура, сына Навко Месника! Навко Месника, а не Ивора Предателя!

– Мама… Моя мать знает?
Палатин кивнул:
– Да. Мы видимся с ней каждую осень, после обжинок. У меня есть село на самой границе с Краем, туда удобно добираться…
…Да, мама каждую осень уезжала на пару недель. И никогда не говорила – куда…
– Я давно хотел поговорить с тобой, но она запретила. Сказала, что тогда порвет со мной навсегда. Я не мог… Я очень… Впрочем, зачем это тебе?
Згур вспомнил, как мама плакала по ночам, думая, что он спит и не слышит. Тогда он отдал бы все, чтобы отец вернулся из теплого Ирия…
– Я предлагал ей переехать в Валин, но она не захотела. Ей пришлось бы стать второй женой. Она гордая – ты ее знаешь…
Згур кивнул, но отвечать не стал. Говорить больше не о чем – он узнал правду. Этот сильный красивый человек, которого так ненавидят и так боятся, – его отец. Отцов не выбирают – ни героев, ни предателей. Жаль, что мама не рассказала ему…
– Ладно, – Палатин усмехнулся, вновь став прежним – спокойным, слегка насмешливым. – Барсак решил слегка мне насолить, что ж… В Коростене у меня тоже есть друзья! Я только не мог представить, что в Валин пошлют именно тебя. Неплохо сработано, сотник Згур! Ты не виноват – я знал, что вы попадете в Тирис. К тому же тебя видели в Валине. Помнишь Лантаха-кобника?
Кобник? Все стало на свои места. Он, сотник Згур, получил приказ – и не смог его выполнить. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский, победил…
– Жаль дурака-Черемоша! И жену его жаль. Его родитель от усердия того и гляди повесит парня! Ну а Уладе такая встряска будет полезна – перед свадьбой. Может, слегка остынет…
Вспомнилось то, что рассказывала длинноносая. Палатин Ивор не любит чужую дочь. Он любит своего сына…
– Она… Улада – не моя сестра?
Ивор пожал плечами:
– Она? Нет, даже не сводная. Когда-то я пытался думать о ней, как о своей дочери, но… Не волнуйся, ничего с ней не станется. Запру в терем на месяц, слегка напугаю… К приезду Велегоста все устроится…
Да, все устроится. Свадьба состоится, и Палатин Валинский поддержит младшего сына Светлого в борьбе за Венец. А потом они вместе вспомнят о Крае…
– Сделаем так, Згур. Сейчас мы вернемся, и я наговорю много страшных слов. Потом… Потом ты героически убежишь и доложишь тысячнику Барсаку, что в его Варте – предатель. Можешь даже намекнуть, кто именно. Я тебе скажу – после. Думаю, особо тебя винить никто не станет.
Згур не стал отвечать. Да, наверное. Дядя Барсак поймет…
– Думаю, в Коростене сейчас всем будет не до этого. У харпов – война. Велегост и Танэла сейчас там, разбираются с этими дикарями. Кажется, они думали, что волотичи помогут им. К счастью, Велга оказалась умнее…
Новость почему-то не удивила. Значит, Кей Железное Сердце вновь взял в руки меч! Почему-то вспомнился недавний сон: ночь, застывший во мраке поселок – и языки пламени, рвущиеся из-под темных крыш. Не зря снилось! Наверно, и там, в Харпийских горах, Железное Сердце не дает врагам пощады…
– Пошли!
Палатин резко встал, поправил плащ. Згур тоже поднялся, хотел повернуться, но внезапно почувствовал на своем плече тяжелую ладонь.
– Погоди… Посмотрю на тебя…
Згур спокойно ждал. Только бы этот человек не сказал, что он похож на маму! Такое Згур слышал часто, и когда это говорили другие, он чувствовал гордость…
– Вырос… Когда я видел тебя в последний раз, тебе было десять. Ты не помнишь – ты тогда спал…
Они вновь вернулись на большую поляну. Кметы расступились, давая проход. Згур оглянулся: Черемош сидел прямо на земле, обхватив голову длинными руками. Неужели парня казнят? Жаль чернявого!..
Увидев Згура, Улада, сидевшая неподалеку, вскочила, бросилась вперед. Кметы скрестили копья. Палатин нахмурился:
– Встать!
Черемоша словно подбросило, он вскочил, бледное лицо искривилось. Улада замерла.
– Внимание и повиновение! Я допросил этого человека и узнал, что должно. Итак, я обвиняю Згура сын Месника, в том, что он был вашим сообщником в беззаконном бегстве. Преступление его доказано и подтверждено свидетелями, а посему я приговариваю его к смерти…
Улада вскрикнула, схватилась за горло, Черемош громко вздохнул.
– Он будет посажен на кол на главной площади Валина, и труп его будет пребывать там семь дней, считая со дня казни…
Згур слушал суровый голос того, кто мог бы стать его отцом, и в душе просыпался стыд. Ивор лгал – как привык лгать всю жизнь. Згур вдруг понял, что будь приговор настоящим, ему стало бы легче.
– …После чего труп его будет расчленен, и части его будут вывешены у валинских ворот…
Стыд жег сердце. Скорее бы все кончилось! Если бы он мог крикнуть, что все это – игра, очередная игра всесильного Ивора. Палатин выиграл, он, Згур, проиграл…
Представилось, как он приходит к дяде Барсаку, как начинает мямлить, оправдываться. Но разве это поможет? Ему было сказано: любой ценой! Любой! Нельзя лишь трогать Палатина – и Кея. Чего же он ждал?
– Приговор будет исполнен по возвращению в Валин. Такова моя воля!
– Ты ошибаешься, Палатин! – Улада резко вскинула голову. – Сотник Згур – альбир Кеевой Гривны! Его может судить только Светлый! А ты не Светлый, и никогда им не станешь!
– Правильно! – Черемош махнул рукой. – Згур, не сдавайся!
– Ты… У тебя Кеева Гривна?
Палатин явно растерялся, и Згур внезапно почувствовал уверенность. Чернявый прав, сдаваться рано. Он быстро оглянулся. Слева и справа – кметы, тот, что справа держит в руке гочтак…
– Почему… Почему ты не сказал, Згур?
Хотелось ответить что-то резкое, обидное, но Згур лишь усмехнулся и пожал плечами. Сейчас это неважно. Важно то, что в руке у «коловрата» гочтак, и, кажется, заряженный. Кмет стоит всего в одном шаге…
– Тогда… Ты можешь потребовать суда у Светлого…
Згур уже не слушал. Медленно, еле заметно он сдвинулся вправо. Надо успеть! «Коловраты» тоже не глухие, слышат – и уже переглядываются. Он успеет! Ивор сын Ивора слишком рано празднует победу…
Внезапно вспомнилось – ночь, маленькая каморка, холодные губы, целующие его. «Ты ведь не женишься на мне? Тебе запретят, правда?» Но тут другой голос, тоже знакомый, проговорил холодно и властно: «Всех! Всех, кто выше тележной чеки!» Тогда рука его не дрогнула… Прости, Улада!
Он прыгнул, еще в полете выбросив руку вперед. Промахнуться нельзя – на «коловрате» стальная кольчуга, значит бить нужно в узкую щель между стальным воротником и подбородком. Есть!
Тело еще не успело упасть, а гочтак был уже в руках – тяжелый, теплый. Пять «капель» – пять смертей. Миг – и приклад уже у плеча. Впереди, заслоняя шатер, мелькнуло чье-то перепуганное бородатое лицо. Згур выстрелил, упал, откатился в сторону, вновь вскочил и быстро оглянулся.
Вокруг кричали, возле виска свистнула тяжелая «капля», но Згур не обращал внимания. Улада! Где она? Еще один «коловрат» оказался рядом – и «капля» попала прямо в раскрытый от изумления рот. Згур отскочил, прыгнул вперед, оттолкнул стражника – и тут увидел девушку. Улада стояла перед ним – спокойная, невозмутимая. Темные глаза смотрели в упор.
– Стреляй!
Она поняла – все поняла. «Я с тобой рассчиталась! Сполна! Или ты еще чего-то хочешь?»
Да, он хотел. Но не ее смерти…
Рука дрогнула. Гочтак упал на землю. Губы Улады искривились знакомой усмешкой:
– Трус!
Згур улыбнулся в ответ и вдруг понял, что означает «связать души».

Часть вторая. Изгнанник.

* * *

Дальний лес желтел густыми кронами, на траве серебрился иней, белые камни стен слезились влажной сыростью. Солнце ушло, скрывшись за низкими серыми тучами, с близкой реки дул холодный ветер – предвестник скорой зимы. Над черными крышами Савмата медленно опускался сизый вечерний туман.
Згур закутался в плащ и невольно поморщился – мысль прогуляться по стенам Кеева Детинца оказалась не из самых удачных. Впрочем, в город идти тоже не хотелось. Никто не ждал там сотника из Коростеня. В Палатах тоже было скучно. Назавтра предстоял отъезд, и Згур мог лишь жалеть, что не довелось уехать раньше. Его задержали – ответ на послание Государыни Велги обещали вручить лишь наутро.
Да, здесь его не ждали. Светлый вместе с Кейной Танэлой уехали на полночь, к сиверам, Сварг еще не вернулся из-за Денора, а Светлой Кейне Челеди было не до гонца из далекого Коростеня. В Детинце все говорили о войне – той, что догорала в Харпийских горах, откуда недавно вернулся Кей Велегост, и о новой, которой того и гляди суждено разгореться уже в самой столице. Пришлось скучать целых два дня, пока о Згуре не вспомнили и не позвали к Кейне. Еще дольше довелось ждать ответ. Огромный дворец был почти пуст, и только гулкие шаги сторожевых кметов нарушали тишину.
Згур бросил взгляд на желтые вершины далеких деревьев и вновь, в который уже раз пожалел, что он не в Коростене, среди товарищей по Учельне. Что ему делать в Савмате? Поглядеть – и то нечего. После Валина столица Великой Ории смотрелась бедновато и даже неказисто.
Пора было возвращаться. Згур глубоко вдохнул холодный влажный воздух и тут только заметил, что он на стене не один. Кто-то невысокий, плечистый, в таком же сером плаще, стоял неподалеку, глядя на тонущий в сумерках город. Згур было насторожился, но тут же успокоился. Кто бы ни стоял здесь, на холодном ветру, ему нет никакого дела до гонца из Края.
Оставалось пройти мимо. Згур запахнул плащ, поправил фибулу…
– Сотник?
Голос звучал негромко, но Згур отчего-то вздрогнул. Странно, неизвестный и не думал оборачиваться.
– Спустись вниз и поверни налево, там дверь. Подождешь меня.
Полагалось удивиться, быть может, даже возмутиться, но Згур лишь пожал плечами. Почему бы и не подождать? Делать нечего, а если братья-сполоты решили втихаря разделаться с сотником из Коростеня, то для этого не нужны такие сложности.
На лестнице было темно – нерадивая стража позабыла зажечь светильники. Згур больно ткнулся плечом о какой-то выступ, оступился и, наконец, нащупал рукой массивную дубовую дверь. Почему-то подумалось, что сейчас он услышит скрип, но дверь отворилась бесшумно. Похоже, кто-то озаботился заранее смазать петли.
В маленьком коридорчике было темно, как в могиле, и Згуру вновь стало не по себе. В прятки они здесь играть вздумали, что ли? Послышались негромкие шаги.
– Иди за мной, сотник. Через три шага – направо.
И вновь Згур не стал спорить, решив, что в Кей-городе так принято. Кому-то понадобилось без лишних свидетелей переговорить с гонцом из Коростеня. Ну и ладно!
Поворот, вновь поворот, ступени, ведущие сначала вниз, потом вновь наверх. Неизвестный шел впереди, тихо подсказывая, куда поворачивать. Згур уже понял: ход, которым они двигались – тайный. Впрочем, и это не удивило. Если и быть где-нибудь потайному ходу, то, конечно, в Кеевых Палатах.
Незнакомец прошептал: «Стой!» Послышался негромкий скрежет – в замке проворачивали ключ. В отличие от двери смазать его явно не догадались.
– Здесь порог. Иди!
Згур вновь пожал плечами и шагнул вперед.
В глаза ударил свет, на мгновение ослепив и заставив зажмуриться. За спиной глухо хлопнула тяжелая дверь.
– Чолом, сотник!
На этот раз голос был знаком. Еще ничего не сообразив, даже не успев открыть глаз, Згур резко выпрямился, правая рука взлетела вверх:
– Чолом, Кей Велегост!
Наконец удалось открыть глаза. В маленькой комнатке было светло, под ногами лежал красный огрский ковер и таким же красным был плащ на том, кто стоял перед ним.
В первый миг Згуру показалось, что он ослышался. Человек, говоривший голосом Кея, мало походил на Велегоста. И рост тот же, и стать, и даже лицо… Нет, с лицом что-то не так! Згур на всю жизнь запомнил страшную, изуродованную шрамами маску. У этого же человека лицо было каким-то другим…
…Об этом тоже говорили – негромко, шепотом. Будто из харпийской земли молодой Кей вернулся с новым лицом. И что не обошлось здесь без его сестры-ворожеи, узнавшей какой-то секрет, способный изменить то, что не в силах переменить даже боги. Згур отмахивался, не веря. Выходит, зря?
Впрочем, рассуждать было некогда. Перед ним стоял Кей Велегост, тот, с кем он вышел на белый снег Четырех Полей. Тот, чья свадьба…
– Сотник Згур, Вейско Края, третья сотня…
– Не надо, Згур! – широкая ладонь на миг коснулась его плеча. – Я помню. Но ты уже не в третьей сотне, и я – не твой воевода. Садись!
Даже говорил Кея по-другому – негромко, устало. Трудно было даже поверить, что этот голос, звенящий тяжелым металлом, посылал тысячи людей на верную смерть.
– Садись! – вновь проговорил Велегост и повернулся к двери. – Иди, Хоржак!
Сзади послышалось недовольное ворчание, но спорить немногословный проводник не стал. Хлопнула дверь.
Згур присел на небольшой резной табурет, хотел расстегнуть фибулу, чтобы скинуть плащ, но сдержался.
– Не надо, – понял его Кей. – Мы в подвале. Удобное место, чтобы хранить дичь… и чтобы разговаривать… Ты уезжаешь завтра?
– Так точно! – Згур хотел вскочить, но Велегост движением широкой ладони остановил его.
– Сиди! Ты увидишь Велгу?
Ни миг Згур растерялся. Послание Государыни ему передал дядя Барсак, но во дворец все равно придется идти…
– Я смогу увидеть Государыню, Кей. Ты хочешь передать письмо?
Велегост покачал головой:
– Нет. Слишком опасно – и для тебя, и для меня. Просто передай ей…
Кей задумался, затем заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:
– Через несколько дней мой брат Сварг будет провозглашен наследником Железного Венца. Мне запрещено покидать Палаты, моих кметов послали на полночь. Наверное, туда направят и меня, во всяком случае так хочет Светлая Кейна. Она уговорила отца… Велга должна знать, она – сестра Светлого, такое решение не может быть принято без ее согласия…
Згур кивнул. Об этом он уже слышал: и о ссоре Кея с матерью, и о запрете покидать Детинец. Месяц назад отец отозвал Велегоста из харпийской земли, хотя война в далеких горах еще не закончилась…
– Передашь?
Згур кивнул, вспоминая то, что слышал от дяди Барсака. Союз Велегоста и Великого Палатина опасен для Края. Но Огрин Сварг на престоле Кеев – еще опаснее.
– Хорошо. Не думаю, что Велга сможет мне помочь, но все-таки отец с ней считается…
Кей встал. Згур тоже вскочил, понимая, что разговор закончен. Но что-то мешало просто попрощаться и уйти. Может быть, странный, неживой голос того, кого называли Железное Сердце. Меч Ории просит помощи у Велги. Но Государыня Края не в силах тягаться со всесильной Челеди. Внезапно Згур ощутил гнев. Его командира, лучшего воина Ории, хотят сослать куда-то в ольминские болота…
– Кей! Я все передам Государыне, но… Что я могу сделать еще, скажи!
Велегост покачал головой:
– Три месяца назад я мог собрать войско из таких, как ты, Згур. Но я не мятежник. А моя мать… Она понимает только силу…
Широкие плечи ссутулились, Кей словно стал ниже ростом.
– Мне могла бы помочь сестра, но ее тоже нет в Савмате. И… Я не хочу ее помощи…
Голос Кея прозвучал как-то странно. Згур удивился, но тут же вспомнил рассказы о Кейне-чаклунье. В последнее время об этом заговорили всюду, даже в Коростене. Выходит, нет дыма без огня?
– Згур, ты мог быть съездить в Валин? К Палатину?
– Что?!
Темные глаза взглянули в упор, и на миг показалось, что Велегост знает все – и о приказе дяди Барсака, и об Уладе, и даже о той ночи на постоялом дворе Тириса. Стало страшно – и невыносимо стыдно. Кей просит помощи – у него!
– К Палатину Ивору, – повторил Кей, и Згур понял, что напрасно боялся. Кей не знает. Но стыд не исчез, напротив, стал лишь сильнее.
– Ивор обещал мне помощь. Он непростой человек, сотник, и я ему не очень верю. Но сейчас выбирать не приходится. Понимаешь, Згур, Железный Венец – дело только нашей семьи. Но если я стану родственником Ивора, он сможет вмешаться. Тогда матери придется задуматься. Коростень и Валин – это треть Ории…
Згур отвернулся, боясь, что глаза выдадут. Мать Болот, почему его понесло гулять этим вечером!
– Мне некого послать в Валин – мать и Сварг позаботились об этом. Надо сказать Палатину, что я согласен… Нет, не так. Что я прошу руки его дочери, Улады. Запомнил?
Згур кивнул – говорить не было сил. Зачем он не ушел? Ведь теперь он не сможет скрыть этот разговор от дяди Барсака! Внезапно почудилось, что ладонь Улады вновь бьет его по щеке…
– И еще… Свадьбу надо сыграть быстро. Я не могу покинуть Савмат, но этого и не требуется. Ты станешь моим обручником.
Згур хотел переспросить, но не смог. Велегор улыбнулся – впервые за всю их беседу.
– Понимаю! Это потруднее, чем драться с Меховыми Личинами! Все просто, Згур! Это старый обычай, наш, Кеев. Жениху не обязательно ехать за тридевять земель. Он посылает обручника, и тот участвует в обряде. После этого брак считается заключенным. Согласен?
– Но… – слова давались с трудом. – Кей, для этого требуется кто-то… знатный. Дедич, Кеев муж…
Велегост пожал широкими плечами:
– Насколько я помню, твой отец был тысячником. Ты – альбир Кеевой Гривны. К тому же ты – волотич, Ивору это понравится…
Згур не помнил, говорил ли он Кею об отце. Тогда, после Ночи Солнцеворота, они беседовали очень недолго. Наверное, он не удержался, рассказал о Навко Меснике…
– Ехать надо сейчас же. Не скрою, ты рискуешь, сотник Згур. Кое-кто в Савмате будет очень недоволен.
В Савмате! Если бы только! Згур представил, как пересказывает этот разговор дяде Барсаку. Может, глава Варты потому и послал его в Кей-город? То, что не удалось сделать в Тирисе, можно поправить теперь. Сварга вот-вот объявят наследником, а Велегосту трудно будет найти другого обручника…
– Я не могу приказать тебе, сотник. Могу лишь попросить…
Темные глаза вновь взглянули в упор, и Згур еле удержался, чтобы не отвести взгляд.
– Кей! Ты… Ты поверил мне. Почему? Я – волотич, ты – сполот…
– Сполот? – плечи вновь знакомо дернулись. – А разве на Четырех Полях ты думал об этом? Если я не могу верить своему боевому товарищу, то верить больше некому, сотник!
Згур отшатнулся, словно его ударили. Да, верить больше некому! И ему тоже незачем верить! Он уже предал Велегоста – еще летом, когда согласился выполнить приказ Барсака. Предал Кея – и некрасивую нелепую девушку. Ради Края – но предал. Это – его, Згура, грех, значит искупать тоже ему! А он еще смел осуждать отца…
– Хорошо, Кей! Я все сделаю.
Велегост вновь улыбнулся, рука скользнула по щеке, и Згур понял, что не ошибся. Лицо! Оно уже не напоминало ту страшную маску, которую он помнил. Меньше, незаметнее стали шрамы, сросся разбитый в давние годы нос. Казалось, сквозь мертвую личину медленно, нехотя проступает настоящее, истинное лицо красивого двадцатилетнего парня. Значит, правда! Не зря полнился слухами Детинец!..
– Заметил? – Велегост вновь коснулся щеки, губы дернулись горькой усмешкой. – А говорят, чудес не бывает! Но это чудо уже никому не нужно, Згур! Слишком поздно…
Хотелось возразить, но Згур понял – нельзя. Эту боль ему не разделить с Кеем.
– Я все сделаю, – повторил он. – Клянусь Матерью Болот, Кей! Эту клятву не нарушит ни один волотич!
– А если в Коростене тебе прикажут другое?
Згур представил себе лицо дяди Барсака. Он, сын Навко Месника, не выполнил приказ. Хуже! Стал предателем, изменником! Впрочем… Впрочем, он уже давно предатель. Как и отец. И да простят его боги за то, что смел судить Ивора…
Згур улыбнулся, расправил плечи, словно сбрасывая тяжкий, неподъемный груз.
– Ничего, Кей! Двейчи не вмирати!

Глава седьмая. Обручник.

Ждать пришлось долго, и Згур еле сдерживался, чтобы не уйти – прочь, подальше из этого дворца, из Валина, вновь оказаться дома… Впрочем, уходить поздно – двое кметов стояли рядом, недоверчиво поглядывая на чужака-волотича. В коридоре было темно, но Згуру показалось, что он узнал одного из них, бородатого, с рассеченным носом. Тогда, летом, этот парень был с Ивором и, наверно, тоже запомнил приговоренного к смерти сотника, который так ловко сумел «бежать» перед самой казнью.
Згур невольно поморщился. Ивор, опять Ивор! Вновь взглянуть в лицо этому человеку – это казалось даже более трудным, чем встретиться с Уладой. А ведь ему придется видеться с ними, и ничего тут не поделаешь. Сам вызвался!
Згур в очередной раз окинул взглядом полутемный коридор, освещенный лишь небольшим масляным светильником, и внезапно вспомнил рассказы дяди Барсака. Отец, Навко Месник, тоже пришел сюда много лет назад. Пришел тайно, чтобы повидаться со здешним хозяином. И дело тоже касалось девушки. Пришел, чтобы остаться. Как в старой сказке о пещере, где хранилось золото Змея. Смельчаки убивали страшного сторожа, прикасались к золоту – и сами становились Змеями.
Еще можно было уйти. Кметы не казались силачами-альбирами и, конечно, не учились у рыжего Отжимайло. Справиться с ними легко – сбить с ног, оглушить, затем рвануться вниз по лестнице. Там, у двери черного хода, еще один кмет, но это не страшно. А за дверью – знакомый сад, где он когда-то встретился с Уладой, калитка – и свобода. Но думать об этом поздно. Он дал слово. Поэтому он будет ждать – сколько потребуется. Ждать, чтобы вновь увидеть этого страшного человека, вновь…
Наверно, он крепко задумался, поскольку кмету, тому самому, с перебитым носом, пришлось дважды окликнуть позднего гостя и даже слегка толкнуть в плечо. Згур очнулся. Дверь покоя была открыта, из глубины лился неяркий дрожащий свет. Пора!
Згур шагнул за порог, уже зная, что будет делать. Он лишь воин. Воин, получивший приказ. Ничего личного, он здесь, чтобы выполнить волю вождя…
– Здравствуй, волотич.
Голос был женский. От неожиданности Згур замер у самого порога, быстро оглянулся, но почти ничего не увидел. Покои – небольшая комната со стрельчатым потолком, тонули в полутьме. Он заметил лишь кресло у окна. Голос доносился оттуда.
– Чолом! – руки сами собой легли на бедра, подбородок взлетел вверх, ноги впились в покрытый ковром пол. – Мне нужен сиятельный Ивор, Великий Палатин Валинский. Я…
– Ты от Кея Велегоста, знаю…
Темная тень поднялась из кресла. В неярком свете сверкнуло золотое шитье плаща. Лица не разглядеть – но это не Улада…
– Я Милена, дочь Бовчерода. Ивор приедет утром. Если у тебя срочное дело – можешь передать мне.
Згур облегченно вздохнул, хотя радоваться, казалось, и нечему. Эту женщину ему видеть незачем, совсем незачем…
– Дело срочное, сиятельная. Оно касается и тебя. Кей Велегост просит руки твоей дочери и хочет, чтобы свадьба состоялась немедля.
– Так…
Женщина подошла ближе, и Згур, наконец, смог увидеть ее лицо. Странно, Милена ничем не походила на свою дочь. Жена Ивора была красива, и с этой красотой ничего не сделали даже годы. Но красота эта казалась холодной, неживой, словно лицо женщины изваяли изо льда. Светлые глаза смотрели спокойно и чуть презрительно.
– Просит… Значит, дело о наследовании решено?
Згур вновь растерялся. Говорить об этом он был не готов.
– Н-не знаю, сиятельная. Так говорят. Кей Велегост в Савмате, он просил…
– Знаю… Садись, волотич
Откуда-то вынырнул кмет, с легким стуком пододвинув невысокую скамейку. Но Згур остался стоять – главное еще не сказано.
– Сиятельная! Кей послал меня, чтобы я просил руки Улады и стал обручником.
– Что?!
Теперь в ее глазах светилось недоумение, даже растерянность. Милена, наследница великих дедичей земли улебской, даже не соизволила оскорбиться.
– Ты что-то напутал, волотич! Кей может послать вместо себя обручника, но это должен быть кто-то… Кто-то…
Нужное слово никак не подбиралось, и вместо обиды Згур ощутил такое неуместное здесь веселье. «Кто-то!» А хорошо бы и дальше оставаться безвестным «волотичем»! Наглецом, посмевшим занять место потомка Кея Кавада.
– Я и есть «кто-то», сиятельная Милена.
– Ты… Разве… Ты дедич?
Теперь Згур еле сдерживал смех. Сказать, что ли, что у них в Крае дедичи, которые на кол не угодили, землю пашут и коней пасут? Нет, не стоит.
– Я сотник Згур, сын Навко Месника, альбир Кеевой Гривны…
Кажется, Милена не расслышала. Или не поняла его волотический говор. Светлые глаза смотрели недоуменно, и Згур решил, что надо пояснить.
– Я сотник Вейска Края, сиятельная…
– Ты его сын…
Голос прозвучал глухо, словно Милена разом постарела на двадцать лет. В покоях было жарко натоплено, но Згуру показалось, что внезапно ударил мороз. Она знала!
– Ты… Ты его сын. Ты сын Аланы из Бусела. Проклятый мальчишка…
– Да, сиятельная…
Тонкая холеная рука, унизанная кольцами, медленно поднялась, словно Милена хотела его ударить. Згур остался на месте, не зная, как поступить. Он должен ненавидеть эту женщину – ту, что заставляла мать плакать долгими осенними вечерами. Холодную ледяную куклу, лишившую его отца.
– Подойди к свету…
Его разглядывали долго, и Згуру вновь вспомнилась Улада. Та тоже пыталась что-то увидеть на его лице. Но Милена знала…
– Похож… Великий Дий, как ты похож на него, проклятый волотич! Если б ты знал!..
Она не плакала, только голос исчез, превратившись в едва заметный шепот. Згур молчал – говорить было нечего. Он должен ненавидеть эту женщину. Она должна ненавидеть его.
– И ты посмел прийти сюда! Впрочем, ты же его сын! Ты такой же, как Ивор! Ты! Ты и эта Алана!..
Згур вздрогнул. Если Милена посмеет сказать еще слово о его матери…
– А я еще думала, что это был за Згур, который посмел украсть мою дочь! Улада рассказывала мне, но я не верила. Выходит, это действительно ты!
Хотелось сказать правду, объяснить, что он ничего не знал, но Згур понимал – толку не будет. Да и не в чем ему оправдываться – особенно перед этой женщиной.
– Значит, теперь ты станешь обручником… Это захотел он? Чтобы снова унизить меня?
Згур вздохнул – пора внести ясность.
– Сиятельная! Меня попросил об этом Кей Велегост, мой командир. И это – все!
– Лжешь! Ты лжешь, волотич! Так же, как лгал мне Ивор! А ведь я верила ему! Ему все верили, Згур! Ему нельзя не верить!
Да, отцу все верили. Верила мать, доверяла Велга. И Кей Улад, проклятый Рыжий Волчонок, тоже верил своему палатину! И эта женщина тоже…
– Что стоишь, Згур, садись!
Милена ссутулилась, словно став ниже ростом. Згуру внезапно представилось, как эта женщина плачет – ночью, тихо, чтобы не услыхал Ивор.
– Извини… Ты не виноват, Згур, сын Навко Месника. Но и я не виновата. И Улада… Ты хочешь быть ее обручником? Ладно, я не против. Я никогда не спорила с ним. С ним трудно спорить…
Все было сказано, и Згуру хотелось одного – уйти, немедленно уйти, чтобы не видеть ее лица, не слышать ее голоса…
– Алана… И отец… Они рассказали тебе, что было в Савмате?
Згуру показалось, будто ладонь Милены бьет его по щеке. В Савмате? Когда? Наверно, еще в годы Великой Войны, в те дни, когда ни его, ни Улады еще не было на свете? Что могло быть в проклятом сполотском Савмате?
– Я тогда любила одного человека. Не Ивора… Я… Алана ничего не рассказывала тебе?
– Нет…
Слово выговорилось с трудом. Мать ничего не говорила ему. Зато Улада… Наверно, Милена говорит о ее отце – настоящем отце, погибшем возле Утьей Переправы, когда боги послали Сдвиг. Но при чем здесь мама?
– Не знаешь!.. – глаза Милены на миг оказались рядом, и Згур не выдержал – отшатнулся. – И хорошо, что не знаешь, Згур! Улада тоже… знает не все. И хвала богам! Забудь, что я говорила тебе, волотич! Мертвые мертвы, они ждут нас в Ирии…
Милена отвернулась, помолчала немного, а затем заговорила иначе – спокойно и рассудительно, словно и не было ничего.
– Все решит Ивор, но, думаю, он не будет возражать. Завтра утром он вызовет тебя. Рада познакомиться с тобой, Згур, сын Навко Месника. Ты понравился моей дочери, она будет гордиться таким обручником.
Згур не поверил, да и сама Милена явно не верила тому, что говорит. Похоже, ее это и не волновало. Ее мысли были далеко, может быть там, в проклятом Савмате, где много лет назад неведомым образом перехлестнулись судьбы тех, кого Згур любил и ненавидел.
– Иди, Згур, – женщина отвернулась, взглянула в пустое темное окно. – Иди! Ты слишком похож… на него. На своего отца…

Услужливый холоп уже в который раз звал гостя на поварню, где Згура ждал ужин, но есть не хотелось. Не хотелось и спать, хотя в последние ночи, проведенные в пути, удавалось вздремнуть не больше двух-трех часов. Села по дороге в Валин попадались нечасто, а какой отдых у зимнего костра! Но сон не шел, и Згур решил спуститься вниз, надеясь, что холодный ветер, к которому он уже успел привыкнуть, успокоит, расставит все на свои места. В конце концов, ничего страшного не случилось. Он знал, на что идет. Может, даже лучше, что Палатина он увидит только завтра. Пусть сиятельная Милена сама расскажет мужу о наглом волотиче, посмевшем напрашиваться в обручники ее драгоценной дочурки!
После разговора с Миленой стража потеряла к Згуру всякий интерес, и он беспрепятственно спустился вниз. В сад, где чернели в снегу молчаливые яблони, идти не хотелось. Казалось, вновь откроется низкая, сбитая из толстых досок дверь, и из темноты прозвучит: «Подойди сюда, наемник!» Мысль была нелепой: Улада даже не знает о его приезде, а узнав – едва ли захочет говорить. Но в сад Згур не пошел, а спустился на задний двор, где было тихо и пусто, только собака у ворот скосила на незваного пришлеца большой черный глаз, но лаять не стала. Невольно вспомнился совет наставника Отжимайло: сторожевой пес только за ворота смотрит. Достаточно подойти сзади да похвалить за службу – враз завиляет хвостом…
Мороз сразу же вцепился в уши, в кончики пальцев, стал щипать за щеки. Згур усмехнулся и поглядел в холодное небо. Звезд было почти не видать – холодный свет Луны – Серебряного Валадара – заливал небосвод, роняя острые тени на истоптанный за день снег. Было тихо – тихо и хорошо. Внезапно, совсем не к месту, вспомнился отец. Кто знает, может, он тоже был здесь, в день, когда пришел к Волчонку, чтобы вызволить маму. Может, так же стоял, глядел на снег… Хотя нет, тогда было лето, да и не стал бы сотник Велги попусту глазеть по сторонам. Будь отец на его месте…
Внезапно Згуру представилось, как он идет темным коридором, находит дверь, за которой – Улада. Наверно, стражи там нет, разве что сонная холопка, которой нетрудно заткнуть рот. И… И что? Бежать? Однажды Улада уже поверила ему. К тому же он дал слово Велегосту, поклялся Матерью Болот, а эту клятву волотич не способен нарушить. И дело даже не в слове, не в клятве, и даже не в просьбе широкоплечего парня с изуродованным лицом, который назвал его сотником в страшную Ночь Солнцеворота…
Вначале почудилось, что зарычала собака. Згур удивленно оглянулся, но пес и не думал лаять. К тому же звук доносился откуда-то сзади. Там была стена и две двери, одна – через которую он вышел сам, и вторая…
Рычание повторилось, и на этот раз Згур все понял. Рычали люди – там, за дубовой дверью происходило что-то странное. Послышался глухой, сдавленный крик, снова рычание – и тяжелая дверь с треском распахнулась. Даже не распахнулась – слетела с петель. Из темного проема слышалась какая-то возня, сопение, снова крик, уже погромче – и на снег выскочил чугастр.
Згур даже моргнуть не успел – застыл, не веря своим глазам. Чугастров, правда, ему прежде видеть не доводилось, но как выглядит лесное чудище, в Буселе знал каждый мальчонка. Огромный, лохматый, ручищи, словно грабли, а уж рычит…
Чугастр зарычал, и Згур с досадой вспомнил, что отдал меч дворцовой страже. Между тем чудище одним прыжком оказалось посередине двора и, подняв голову к холодной Луне, что есть силы завопило, размахивая руками. В ответ из-за двери послышался дружный вопль полудюжины голосов:
– Держи! Уйдеть! Уйдеть! Веревку, веревку ташшы!
Чугастр быстро оглянулся, ударил в грудь могучим кулачищем и что-то проревел в ответ. Странное дело, рев чудища звучал вполне членораздельно. Згур даже готов был поклясться, что зверюга помянул чью-то матушку или бабушку.
И тут только до Згура начало доходить. «Чугастр» был хоть и бос, зато в рубахе и портках, да и ликом походил скорее на человека. Правда, сей лик был весьма страховиден, седоватая бородища торчала дыбом, длинные нечесаные волосы падали на глаза…
– Хватай! Хватай яво, разбойника! Веревки, веревки ташшы, тудыть-растудыть-перетудыть!..
Згур невольно рассмеялся, дивясь собственной ошибке. И тут же понял, что дал маху. Смех был услышан – зверовидный человек резко повернулся – и вновь прыгнул.
Сработала привычка – многолетняя привычка, доведенная до полной беспамятности. Тело само уклонилось в сторону, спасаясь от быстрого и точного удара. Згур упал, перевернулся, вскочил – и снова упал. Новый удар, нацеленный в голову, попал в плечо, но и этого хватило, чтобы бросить Згура прямо на снег.
– Ты чего? – запоздалый вопрос прозвучал нелепо, но ответ пришел тут же. Удар, на этот раз ногой, – и Згур отлетел в сторону, брякнувшись лицом в землю. Вокруг кричали, кажется, преследователи были уже рядом, но Згур не прислушивался. Растерянность исчезла, сменившись привычной злостью. Значит, так здесь гостей встречают?
Новый удар страшилы пришелся в пустоту. Згур отпрыгнул в сторону, упал, перекатился, вскочил – и ударил сам. Именно так учил Отжимайло: правой под дых, левой – под подбородок…
Правая рука ушла в пустоту. Левая слегка царапнула по колючей бороде, и тут в глазах почернело. Згур согнулся от боли, попытался вдохнуть воздух – и мягко рухнул на снег.
– …Вяжи, вяжи! Не ушел, злыдень! По сусалам, по сусалам яво! Будеть знать!
Голоса доносились глухо, словно из неведомой дали. Згур попытался открыть глаза. Все тело болело, кажется, удар пришелся в живот…
– Эй, там, парню подмогните!
Чьи-то руки подняли его, поставили на ноги.
– Воду ташшыте, сомлел, кажись!
– Н-не надо! – Згур наконец-то смог вдохнуть полной грудью и не без труда разлепил глаза. – Я сам…
Двор был полон стражи, с оружием и без. Крепкие парни возбужденно переговаривались, окружая пленника. Тот был уже связан – толстенными веревками, которыми впору Идрик-зверя стреножить.
– Колодки ташшыте! Щас мы яво в лучшем виде! Ишь, злыдень! А ты молодец, волотич! Не испужался!
Последнее явно относилось к Згуру. Кметы похлопывали его по плечу, посмеивались и советовали хлебнуть по такому случаю глоточек румского вина. Вино было тут же принесено, но Згур пить не стал. Его интересовал пленник. Лесное пугало, на которое тот столь походил, не должно так легко, с трех ударов, справиться с сотником Края. В Учельне были парни посильнее и половчее Згура, но даже им пришлось бы возиться куда дольше.
Страшила, стянутый веревками, стоял недвижно. По вздыбленной бороде текла кровь, лицо чернело ссадинами, но глаза горели огнем. «Чугастр» не смирился и был явно готов начать все сначала. Ноздри перебитого в давние годы носа возбужденно втягивали воздух. Згур представил, что они вновь остаются один на один – и вздрогнул.
– Видал, волотич? Каков красавчик, а? Смотри, смотри, такого только за серебро показывать, ну а тебе, так и быть, бесплатно!
– Погодите! – Згур досадливо махнул рукой и шагнул вперед, прямо к связанному «чугастру».
– Ты… Ты чего на меня напал?
Неизвестный ответил не сразу. Горящие гневом глаза впились в лицо Згуру, волосатые ноздри с шумом втянули воздух:
– Я… Я вольна людь! Не роб!
– Как? – в первый миг Згур подумал, что ослышался, но затем сообразил: «вольна людь» – свободный человек! Ах вот оно что!
– Холоп это! – тут же встрял кто-то. – Купили давеча, да видать, зря серебро извели! Дикун!
– Не роб я! – неизвестный рванулся, но тугие веревки держали прочно. – Вольна людь! Вольного роду!
– Я же тебя не ловил! – Згур даже растерялся, наконец, сообразив, что к чему. На душе стало мерзко. Этот страшный человек считает себя свободным. Как и он сам. Наверно, пленник…
– Я просто вышел воздухом подышать!.. Просто…
– Волотич это! – пояснил «дикуну» один из кметов. – В гости к нам. Да тебе-то что, тебе, лешаку, абы кулаками махать!
– Волотич…
Разбитые губы шевельнулись, повторяя незнакомое слово. Качнулась косматая голова:
– Звиняй, паря! Ошибся, выходит!
– Да ладно! Здорово дерешься!
– Ты тож. Тока подучиться б тебе чуток…
Згур усмехнулся – злость прошла, и он вдруг понял, что сочувствует «чугастру». «Вольна людь» не желает быть холопом. Надо будет поговорить с Ивором…
– Как звать-то?
Ответа долго не было. Взгляд «дикуна» вновь стал настороженным, словно в вопросе мог крыться неведомый подвох. Наконец, негромко прозвучало:
– Ярчук. Роду Бешеной Ласки. Венет я.
Договорить не дали. Дюжина рук вцепилась в «дикуна», оттаскивая назад, к черному зеву подвала. Згур отошел в сторону, повторяя про себя странное имя. «Ярчук» – это, кажется, пес. Да не простой, а тот, кого навы и прочая нежить боится. А вот кто такие венеты, слыхать не приходилось. Видать, издалека попал сюда этот косматый с перебитым носом…

Згур проснулся от скрипа двери, но глаз открывать не стал. Кто-то стоял на пороге. Стража? Но к гостям Палатина принято стучать, а ежели бы пришли в колодки забивать, то не стали б дожидаться.
– Не спишь?
Згур дернулся и открыл глаза. В маленькое окошко лился неяркий утренний свет. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский стоял на пороге, словно не решаясь войти.
Мгновения шли, и Згур наконец-то опомнился. Он ждал этой встречи. Не здесь и не сейчас, но ждал.
– Чолом, Палатин!
Згур вскочил, накинул плащ, руки привычно скользнули на бедра.
– Сотник Згур, Вейско Края…
Ивор усмехнулся, покачал русой с проседью головой:
– Эх, Згур, Згур… Вольно, сотник. Садись, говорить будем.
Садиться не хотелось – стоя разговаривать было легче. Но тяжелая рука Ивора легла на плечо, и Згур послушно опустился на ложе.
– Можешь не рассказывать, знаю. Но почему ты?
Хотелось ответить резко, с ухмылкой: «Не ожидал?» или даже «Не рад?», но Згур вдруг понял, что задираться совсем не хочется.
– Я оказался рядом, Палатин. Наверно, судьба. Или боги.
– И тебе ничего не приказали в Коростене?
Ах, вот оно что! Палатин не верит в судьбу. Впрочем, он прав.
– Мне ничего не приказали. Точнее, приказ был – держаться от всего подальше.
– Тогда я рад.
Ивор улыбнулся, рука вновь легко коснулась плеча:
– Я рад, что ты так решил. Потому, что это решил именно ты. Почему – не так важно. Приказы надо не только слушать, но и отдавать. В том числе и самому себе. Ты становишься свободным, и я рад.
– Свободным?
Перед глазами встал опутанный веревками бродяга. «Я вольна людь!» Наверно, для Ярчука из рода Бешеной Ласки свобода – это отсутствие веревок. Но Ивор говорит об ином.
– Свободен? – повторил Згур, чувствуя, как давняя злость вновь лижет сердце. – Ты тоже стал свободен, когда изменил Краю? И теперь хочешь, чтобы я…
Он не договорил, отвернулся. Злость куда-то пропала. Да и на кого злиться? На Ивора? На себя самого?
– Велга не считает меня изменником, Згур. Но дело даже не в этом. У каждого человека есть выбор – всегда, даже у плахи. У меня он тоже был тогда, двадцать лет назад. Я мог выполнить приказ – и бросить Алану в плену. Если ее свобода – цена моей измены, то я согласен. И ты тоже – цена моей измены. Я ни о чем не жалею, Згур. И, надеюсь, не пожалеешь и ты…
– Я!.. – Згур вскочил, слова мешались, путались. – Я согласился только потому, что меня попросил Кей! Он… Он мой командир! И еще… Я считаю… Я думаю, что Краю не нужен Огрин в Железном Венце. Правительница поймет…
Обо всем этом Згур думал уже много раз – по дороге в Валин. Велга поймет, поймет Барсак. Он – не изменник…
Ивор вновь усмехнулся, но ответил твердо, без улыбки:
– Может, ты и прав, Згур. Велегост нужен Краю, как нужен и мне. Но об этом ты подумал уже потом, правда? А тогда тебе просто захотелось согласиться, пусть даже нарушив волю самого Дия Громовика. Это и есть свобода…
Згур невольно кивнул. Убедили даже не слова, а голос – спокойный, рассудительный, с чуть приметной лукавинкой. Палатин, наверно, прав…
– Нельзя жить по чужой воле, Згур. Те, кто верит в Вознесенного, считают, что свобода выбора – это высший дар богов. Это самое дорогое, Згур. И за это дорогое приходится очень дорого платить. Но пренебрегать этим даром – худший из грехов…
Згур вновь кивнул, соглашаясь, но внезапно вспомнил. Тонкие руки в золотых кольцах, тихий, словно неживой голос. «Ему все верили, Згур! Ему нельзя не верить!» И – слезы матери…
Он словно очнулся. Сирин! Птица Мары-Смерти со сладким голосом. «С ним трудно спорить!» Да, спорить трудно. Но он и не станет.
Згур медленно встал, усмехнулся. Удивленный Ивор умолк.
– Я не верю в Вознесенного, сиятельный. Ты прав, все очень просто. Кею Велегосту грозит беда, и я захотел ему помочь. Вот и все. Если для этого нужна свадьба – то пусть будет свадьба. Даже если это выгодно тебе. Кстати, Улада согласна?
Последние слова он произнес легко, почти небрежно, но сердце замерло. Они говорят о свободе, о власти, но ведь речь идет о человеке – о нелепой, некрасивой девушке, которую он уже однажды предал.
– Улада? – Палатин явно удивился, пожал плечами. – Думаю, согласна. Черемоша словно боги послали. Теперь она уже не верит в эту дурь.
Дурь? Згур вздрогнул, как от удара. Вот, значит, как!
– Я должен поговорить с ней, Палатин. Сегодня.
Ивор, кажется, хотел возразить, но, подумав, кивнул. Згур вздохнул с облегчением. Если Улада не согласится, он пошлет всю эту затею прямиком к Косматому в берлогу.
– И еще. Ты вспомнил Черемоша. Где он?
Палатин, явно удивившись, недоуменно пожал плечами:
– Не знаю. Где-то у лехитов. Я выслал этого сопляка вместе с женой. Пусть охолонет слегка…
Згур облегченно вздохнул. Черемош жив и на свободе. И то хорошо!
– Пойду! – Ивор весело улыбнулся, словно разговор был о сущих пустяках. – Пора к свадьбе готовиться. Тебе, кстати, тоже. Поговори с дворцовым управителем, он расскажет, что надо будет сделать. К Уладе тебя позовут…
– Погоди! – Згур заспешил, видя, что Палатин уходит. – Вчера ночью я видел одного человека. Его зовут Ярчук. Твои люди схватили его. Он не холоп, он свободный человек…
– Как? – Палатин был, похоже, изумлен. – Згур! У меня во дворце не одна сотня таких Ярчуков! Почему ты вспомнил о нем?
Хриплый надсадный голос. «Я вольна людь! Не роб!» Сказать? Навко Волотич понял бы сразу…
– А он хорошо дерется. Меня с двух ударов уложил. Зачем тебе такой холоп?
Ивор удивленно моргнул:
– Как зачем? Ты же сам сказал: хорошо дерется. Как зовут, говоришь? Ярчук? Ладно, узнаю…
Негромко хлопнула дверь, и Згур остался один. Кажется, все, что должно, сказано. Но на душе было тревожно. Может, этот страшный человек в чем-то и прав. За свободу приходится дорого платить.

Дворцовый управитель, толстый одышливый человечек с навечно приклеенной к лицу угодливой улыбкой, поймал Згура сразу же после завтрака. Толстячок был почти что не в себе – свадьба, свалившаяся зимним снегом на голову, привела его если не в ужас, то в состояние, весьма к ужасу близкое. Ничего не было готово – ни посуда, ни столы, ни наряды. Не ведали толком даже кого приглашать – то ли всех подряд, то ли с разбором. А ежели с разбором, то кого звать – всех ли дедичей или только тех, кто познатнее. А как с купцами валинскими? На прежние свадьбы их всегда кликали, да ныне Палатин отчего-то не распорядился…
Все это было сообщено Згуру на едином дыхании. Он уже открыл было рот, чтобы внести ясность, но управитель вновь заголосил, сетуя на то, что скатертей тоже не хватает, а накрывать столы простым полотном – стыд и срам. И ложек серебряных мало. Давно заказать хотели, да все недосуг было, и вот теперь выбирать придется, кому какую ложку класть. А ежели ошибка выйдет? Ему, управителю, голову снимут, да и не в голове даже дело. Честь порушится, а ради этой чести он, толстячок, уже третий десяток лет в Палатах служит. Он еще при Кее Уладе служил, все порядки ведает, а вот теперь даже не знает, как быть…
Згур слушал, стараясь не улыбаться, дабы не обидеть ретивого толстячка. Помочь он ничем не мог – ни с ложками, ни со скатертью. В Коростене свадьбы играли скромно, а в селах, таких как Бусел, и подавно. Звали соседей, пекли каравай, застилали лавку медвежьей шкурой…
Впрочем, нашлось дело и для Згура. Повздыхав и посетовав, управитель сменил тон и принялся подробно объяснять, чего и как надлежит делать жениху. Вскоре Згур понял, что пропал: запомнить все поклоны и приветствия, да еще слово в слово, кивок в кивок, было совершенно невозможно. К тому же он не просто жених – обручник, женихова тень. А обручнику на таких свадьбах всего труднее: вроде как жених, а вроде и нет. Влево шагнешь – себя вкупе с женихом ославишь. Вправо – не заметишь, как сам женихом станешь.
В конце концов Згур взмолился, заявив, что ничего запомнить не может, и не его это, обручника, дело. Пусть сами ложки считают и под руки, ежели надо, ведут. Управителя чуть не хватил удар, но затем, чуток подумав, он тяжко вздохнул и сообщил, что приставит к «господину обручнику» двух холопей посмекалистей. Один будет в левое ухо шептать, второй же – в правое. А надо будет – и под локти поведут, оно и прилично, и «господину обручнику» удобно.
Згур облегченно вздохнул, но его беды на этом не кончились. Управитель лично отвел дорогого гостя к кравцу, дабы тот уже сейчас принимался за свадебный наряд. Кравец, детина – сажень в плечах, радостно осклабился и вцепился в Згура так, словно собирался вздергивать его на дыбу. Без дыбы, правда, обошлось, но пришлось больше часа простоять, раскинув руки, а ухмыляющийся детина вкалывал в Згура иголки и время от времени довольно похохатывал. А на пороге уже ждал чоботарь, но тут обошлось. Новые, еще ненадеванные сапоги Великого Палатина пришлись как раз впору, и Згур был отпущен с миром – до вечерней примерки.
Все это казалось игрой – странным нелепым игрищем, не имеющим отношения ни к нему, ни к Уладе. С трудом верилось, что все это – всерьез, что Уладу действительно отдают замуж, и причиной тому – он сам. То и дело вспоминался далекий Тирис, душная комнатка на постоялом дворе, смятое покрывало на узком ложе. «Ты ведь не женишься на мне, наемник? Тебе не позволят?» Да, ему не позволят. Он и сам себе не позволит…
К Уладе его не пустили, пообещав кликнуть, когда можно будет. Згур не настаивал. Даже если Ивор прав, и девушка согласна, что он ей скажет? Згуру казалось, что он слышит ее удивленный голос: «Почему ты? Почему опять ты, наемник?» Что ответить?
В конце концов Згур махнул рукой, решив не торопить судьбу. Дело сделано, жалеть поздно. А у него еще есть забота.

Стражники у входа в дворцовый подвал долго не хотели пускать незваного гостя, но Згур повысил голос, и дверь все-таки открыли, посоветовав держаться от «дикуна» подальше и рук не протягивать – дабы не укусил. Как выяснилось, кмет-первогодок сунулся было к Ярчуку – и вот теперь лежит, весь в повязках да припарках, и хорошо ежели вообще встанет. Згур невольно усмехнулся – нагнал «чугастр» страху на служивых!
Ярчук сидел на соломе, уткнув бороду в деревянную колодку, сжимавшую руки. Еще одна колодка была на ногах, и от нее змеилась цепь, приклепанная к вбитому в кирпичную стену крюку. Згур покачал головой – даже медведей так не стреножат. Да, свобода стоит дорого…
Он хотел поздороваться, но слова не шли. О чем говорить с вольным венетом? Рассказать о разговоре с Палатином? Но ведь Ивор ничего не обещал!
– Учиться пришел?
Згур вздрогнул. Ярчук говорил, не поднимая головы, и в голосе его звенела злая насмешка.
– Нет! – решение пришло внезапно, само собой. – Ярчук, я рассказал о тебе Великому Палатину. Он обещал разобраться. Давай так: ты дашь слово не убегать, а с тебя снимут колодки. Палатин разберется, обещаю.
Венет удивленно поднял голову и внезапно застонал, ухватившись рукой за поясницу. Наконец, отдышавшись, криво усмехнулся:
– Слово? Слово дорогого стоит, боярин!
– Почему – боярин? – удивился Згур. – Кто такой боярин?
Теперь уже удивился «дикун».
– А скажешь – не боярин? Вона, одет в чистое, да при поясе, выбрит да умыт.
Похоже, в земле неведомых венетов умываться было позволено только боярам. Згур невольно усмехнулся.
– Боярин – это дедич? Ладно, пусть боярин. Если ты согласен, я скажу страже…
– Остынь! – серые глаза сверкнули. – Не надобь мне твого добра, боярин! Колодки – не слово, не удержат. Иди отсель, доброхот!
Узник медленно, с немалым трудом, приподнялся, расправил широкие плечи. Згуру вновь стало не по себе. Он ведь хотел помочь…
– Ты мне не веришь?
– Тебе?
Ярчук вновь зашелся в долгом стоне, откинулся к холодной стене, прижимая руку к пояснице, затем резко отвернулся – беднягу рвало. Згур понял – дела венета плохи. Это не просто застуда от ветра да мороза. Видать, крепко скрутило, если такой, как Ярчук, стона сдержать не может!
Немного придя в себя, чугастр вытер губы рукавом, скривился:
– Верить? Чистой ты больно. Все вы, бояре, мягко стелете! Клятвой связать удумали? Не выйдет! Это ты тут, паря, добрый да ласковый, а у себя дома, небось, робов тож в колодках держишь да батогами ластишь?
Згур скрипнул зубами. Его, воина Края, вольного волотича, смеет попрекать какой-то лесной дикарь! И за что? Поистине, добрые дела всегда наказуются!
– Я служу Велге, Ярчук! У нас в Крае холопов нет. Вы, венеты, видать, горазды людей оскорблять!
Он вышел, не оборачиваясь. Сзади донесся негромкий стон – иного ответа Згур не дождался.

К Уладе его позвали ближе к вечеру. Дородный осанистый слуга строгим тоном велел приодеться да кудри расчесать, дабы видом своим негожим уныние не наводить. Згур лишь плечами пожал. Его новый наряд еще только шился, кудрей же он отродясь не имел – светлые волосы стриг «в скобку», чтобы сподручнее шлем надевать. Оставалось провести по «кудрям» деревянным гребнем и поправить рубаху. Слуга неодобрительно покачал головой, но спорить не стал.
Згур ждал, что его поведут на второй этаж, где, как он знал, были покои Улады, но слуга кивнул на лестницу, что вела вниз. Оставалось лишь удивляться. Они прошли широким коридором, повернули налево и остановились возле высоких дверей, по бокам которым недвижно застыли вооруженные кметы. Згур поразился: красная горница! Тут Палатин суд вершит да послов принимает. Почему здесь?
Долго удивляться ему не дали. Слуга трижды ударил в дверь тяжелой тростью. Послышался скрип – одна из половинок медленно растворилась. Згур невольно усмехнулся. Ну, конечно! Две створки раскрывают лишь для Палатина да для Кеев, ежели они из Савмата в гости пожалуют. Вот где ярчуковы «бояре»!
– Сотник Згур к сиятельной Уладе, дочери Ивора, Великого Палатина Валинского!
Згур вновь улыбнулся, но на душе стало горько. Будь он ровней, этот горластый не забыл бы сказать и о его отце. А так он просто «сотник Згур». Хорошо еще, не «наемник»!
Кресло Палатина смотрелось настоящим троном – ножки и подлокотники сверкали литым серебром, по спинке расползся трехголовый Змей, сверкая глазами-самоцветами, рядом, у подножия, замерли кметы в дорогой алеманской броне. Не хватало лишь мелочи – маленького Железного Орла. Впрочем, место было оставлено – на самом верху резной спинки. Згур еле удержался от усмешки. Орел да Венец – только этого и недостает сиятельному Ивору!
Впрочем, сейчас кресло пустовало. Улада сидела рядом, в кресле поскромнее и пониже. Узнать длинноносую было мудрено, и Згуру подумалось, что голосистый слуга не зря тратил силы, поясняя, кто пришел и к кому. Сам он мог бы и ошибиться.
Девушка сидела ровно и прямо, уронив руки на резные подлокотники. Набеленное лицо было недвижно, даже глаза светились не привычным живым блеском, а больше походили на самоцветы. Серебряная сетка легла на волосы, лоб охватывал сверкающий обруч. На платье лучше и не смотреть – за такой наряд можно купить даже не село, а целый посад. Згур вздохнул. К чему это все? Длинноносая хотела его удивить? Ну что ж, будем считать, удивила.
Его толкнули в спину, и Згур опомнился. Сейчас самое время поклоны бить да в ноги падать. Нет, не дождется, «боярыня»! Згур расправил плечи, улыбнулся прямо в неподвижное каменное лицо.
– Чолом, сиятельная! Здорова ли ты? Не больна ли?
Кажется так и должно послам обращаться, но, конечно, не в таком тоне. Згур почувствовал, как в спину ему вновь воткнулся чей-то ретивый кулак. Он лишь дернул плечом, не желая связываться. Неужели она так и будет сидеть?
– Здравствуй, сотник! Я здорова, здоров ли ты?
Ярко накрашенные губы дернулись и вновь застыли. Згур понял – Улада не шутит. Его вновь ставят на место. Только теперь, в дворцовых палатах, это легче, чем на лесной поляне или в черном подземелье.
– Простыл малость, – Згур вполне натурально кашлянул, почему-то вспомнив Ярчука. – Все в трудах, сиятельная, все в заботах…
Говоря это, Згур, не глядя, показал кулак тому, кто стоял сзади. Кажется, подействовало – невидимый доброхот на этот раз ничем себя не проявил.
– Труды твои на благо Ории вознаграждены будут, сотник. Однако же прибыл ты по делу, и о деле будет моя речь. Ведомо мне, что согласился ты стать обручником жениха моего, славного Кея Велегоста, сына Войчемира…
Да, она не шутила и даже не играла. Игры кончились. Сиятельная Улада говорила с сотником Згуром именно так, как и должна разговаривать дочь одного из первых вельмож Ории.
– …Ведай же и ты, сотник, что радостна мне эта новость, но еще радостней станет день, когда смогу я повидаться с будущим мужем моим, Кеем Велегостом. Тебя же ждет моя благодарность и щедрая награда от отца моего, сиятельного Ивора сына Ивора, великого дедича Дубеня, наместника и Великого Палатина Валинского. Пока же иди, не надобен боле. Как понадобишься, кликнут…
Згуру показалось, что ладонь девушки вновь бьет его по лицу. И поделом! Можно было не смолчать, надерзить в ответ. Да только зачем? Все и так ясно…
Кресло давно опустело, а Згур все стоял, словно надеясь, что Улада вернется. Но горница была пуста, если не считать безмолвной стражи и нетерпеливого слуги за спиной. В конце концов Згура слегка подтолкнули, намекая, что пора честь и место знать. Услужливый холоп перестарался. Згур перехватил руку, резко рванул, бросил обмякшее тело на пол и, не слушая жалобных воплей обиженного в лучших чувствах слуги, повернулся и, не оглядываясь, шагнул к порогу.

Зимний вечер наступил рано, но забот хватило до самой полуночи. Вновь пришлось зайти к кравцу, поспешившему с радостным хмыканьем утыкать Згура иголками, затем в дворцовой кладовой ему долго подбирали шапку, да не простую, а с красным верхом, горлатую, шитую серебром да бисером. А дальше – и того хуже. Толстячок-управитель привел двух ухмыляющихся холопов, дабы те гостю все про свадьбу изъяснили, а буде не изъяснят – подсказали. Холопы оказались почти на одно лицо – оба рыжие, конопатые и ушастые, не иначе – братья. И звали так, что перепутать можно – Лешко да Вашко. Згур был отдан им на милость, но вскоре стало ясно, что милости ждать не придется. Лешко, по всему видать, старший, с усмешкой пояснил, что господская свадьба – не всяким там селянским чета, а посему к делу надлежит подойти серьезно, можно сказать, ответственно. При этих словах Вашко мерзко хихикнул, Лешко тоже осклабился, после чего принялся обстоятельно пояснять, что есть свадьба и как на оной свадьбе жениху себя вести надлежит, дабы не осрамиться и в придачу живым остаться. При этом Вашко то и дело посмеивался и даже гоготал, а Лешко обстоятельно перечислял все хитрости да тонкости, коим не было видно конца. Разошедшись не на шутку, парень напялил на умиравшего от смеха приятеля девичий убрус и начал показывать наиболее важную часть обряда вживую, изображая соответственно жениха. При этом «жених» заговорил густым басом, «невеста» же перешла на писк и даже весьма натурально всплакнула.
Наконец, Згур взмолился, попросив дотошных ребят быть с ним рядом и вовремя подсказывать, что и было ему обещано, после чего Лешко махнул рукой, заявив, что в таком деле главное – принять ковш румского или алеманского, а дальше все само, как по маслу, пойдет. Вашко, гигикнув, добавил, что жениху, конечно, обычай пить не велит, обручник же – другое дело, ему в трезвом виде на свадьбу идти как-то даже негоже. Главное – остановиться вовремя, у брачного ложа, на которое обручнику надлежит ложиться, во-первых, одетым, во-вторых, с мечом в руках, меч же должно положить между собой и невестой, а можно и не класть, особенно если жених приедет не скоро, а невеста хороша. Лешко с видом знатока добавил, что в давние годы обручники так и поступали, и припоздавший жених порой заставал невесту уже с приплодом, который – смех, да и только! – считался вполне законным. Продолжать эту неисчерпаемую тему парни не смогли – хохот буквально валил их с ног. Наконец, Згуру предложили выпить упомянутый ковш уже сейчас, дабы назавтра не оплошать.
Парни Згуру понравились, но пить он не стал, хотя во рту было горько, и несколько глотков того же румского пришлись бы кстати. Странная мысль не покидала его: перед боем не пьют. Мысль нелепая, неуместная, но Згур привык верить предчувствиям. Он даже ощутил знакомый холод, идущий от самого сердца – как тогда, год назад, ранним утром на Четырех Полях. Их сотня выстраивалась, утаптывая глубокий хрустящий снег, а из-за леса уже выкатывались орущие толпы, потрясавшие каменными секирами…
Надо было выспаться, но хлопоты не кончились. В своей комнате Згур застал девицу, которая с озабоченным видом расстилала его ложе. Делала она это, наверно, уже в десятый раз, поскольку, тут же оставив ни в чем не повинную подушку, радостно обернулась и поспешила ухмыльнуться – не хуже самого Лешко. Згур начал понимать. Девица, явно из дворцовых холопок, была хороша, быть может, даже с излишком. Большие, ярко накрашенные губы алели на набеленном лице, высокие груди так и норовили прорвать полотняную рубаху, платье же, предусмотрительно снятое и аккуратно сложенное, лежало тут же, на ложе. Згур застыл у порога, девица же вновь ухмыльнулась и не спеша провела по губам дразнящим язычком.
Згур почему-то подумал об Иворе, затем – об Уладе. Не они ли расстарались? Вспомнилась набеленная кукла в горнице, обещавшая «кликнуть» его, буде возникнет надобность, и душу вновь захлестнула злость. Ну и пусть! Говорят, так тоже мстят. Наглая холопка по крайней мере похожа на женщину, а не на кмета из дворцовой охраны. Пусть сиятельная Улада подавится своей гордыней, а он будет всю ночь сжимать эту послушную плоть, это покорное мясо, с которым не надо ни о чем говорить, как не разговаривают с обжаренной на вертеле косулей…
Девица, словно услыхав его мысли, шагнула ближе, рубаха сама собой приспустилась, оголяя белое плечо, ткань на груди заколыхалась, грозя порваться на клочья. Холопка, явно искушенная в подобных делах, молчала, будто чувствуя, что первое же слово может спугнуть, но молчание ее казалось красноречивее любых слов. Згур усмехнулся, зачем-то поправил ворот рубахи…
«…Я тебе ничего больше не должна, наемник! Слышишь? Мы в расчете!» Большие неумелые губы, скользящие по его лицу, отчаяние в широко раскрытых глазах. «Ты ведь не женишься на мне, наемник? Тебе не позволят?» И крик, отчаянный крик: «Не его! Не его!..»
Згур глубоко вздохнул, помотал головой. Нет, даже если это месть, мстить он не станет. Не имеет права.
Девица, что-то почуяв, нерешительно замерла. Згур облегченно вздохнул, словно избавившись от мары, и весело улыбнулся:
– Постелила? Ну, беги!
Накрашенный рот изумленно раскрылся, но Згур уже шагнул к ложу, взял сложенное платье:
– Лови!
– А-а…
Девица была в растерянности, явно не зная, что делать. Згур вновь усмехнулся, кивнул:
– Беги, беги! Как понадобишься – кликнут!
Похоже, искусительница ничего не поняла, но объясняться Згур не стал и выразительно указал на дверь. Холопка шмыгнула носом, нерешительно шагнула к порогу. Когда дверь с легким скрипом затворилась, Згур облегченно вздохнул и рассмеялся. Интересно, к кому сейчас побежала смазливая девица?
Спать расхотелось. Згур упал на ложе, закинул руки за голову и стал глядеть в низкий неровный потолок. Ну что ж, он, кажется, опять сделал глупость. Не первую и не последнюю. Где же он ошибся? Когда? Впрочем, ответ ясен: прошлым летом он оказался слишком непонятлив. «Не Палатина, не Кея. Ее – как выйдет.» Исполни он приказ – и не было бы ничего. Мертвую Уладу ели бы черви где-нибудь в лесном овраге, а он спокойно служил бы в Коростене. Наверно, ему бы уже дали учебную сотню – дядя Барсак обещал… Не вышло. И хвала Матери Болот, что не вышло! Лучше так, чем всю жизнь видеть по ночам ее призрак…
– Згур!
Знакомый голос сдернул с места, заставил вскочить. Улада стояла в дверях – не в нелепом драгоценном наряде, а в обычном платье, отросшие за эти месяцы волосы падали на плечи, на бледном лице не осталось и следа румян…
– Улада? Я…
Руки зачем-то потянулись к горлу – застегнуть ворот. Девушка хмыкнула:
– А я хотела взглянуть, как ты развлекаешься с Гилкой. Чем она тебе не полюбилась? Под ее подолом все наши парни перебывали. Она и двоих приголубит, и троих. Говорят, шестерых тоже.
Вот, значит, как? Похоже, сиятельной Уладе мало торжественного приема в горнице. Растерянность прошла, Згур развел руками:
– Худую девку прислала… боярыня. Подтоптанную больно. Неужто лучшую не выслужил?
– Выслужил?!
Улада рванулась вперед, схватила за плечи, острые ногти впились в кожу:
– Ты выслужил только одно, наемник! Кол, на который хотел посадить тебя Палатин! Понял? Интересно, как ты с ним сговорился? Пообещал помирить с Велегостом да свадьбу сыграть? Теперь понимаю! Какая же ты сволочь, Згур!
Внезапно она заплакала, как тогда, в Тирисе. Згур осторожно коснулся ее плеча, но Улада отстранилась, помотала головой:
– Неужели ты не понимаешь? Даже если ты трус, даже если не любишь меня – уйди, исчезни! То, что ты делаешь – хуже всего! Ты действительно наемник! Теперь тебе приказали выдать меня замуж, и ты завилял хвостом. Это же подло, Згур, подло!..
– Нет…
– Нет?! – Улада глубоко вздохнула. – Тогда ты просто дурак.
Згур понял – молчать нельзя. Пусть узнает. Сейчас!
– Я не дурак, Улада. И, надеюсь, не трус. И мне не легче, чем тебе…
– Совесть мучает, да? Ничего, стерпишь!
Згур закрыл глаза. Да, сейчас! Сходу, как в омут.
– Помнишь, ты говорила, что у Палатина есть сын? Его сын от другой женщины?
– И что?
Теперь в ее взгляде было недоумение.
– Он ведь твой брат. Даже если ты – не дочь Палатина. Ивор удочерил тебя, значит по обычаю…
– Не хочу слышать про этого ублюдка!
Згур сцепил зубы. Все верно, иначе и быть не могло.
– Завтра я уеду, и ты о нем больше ничего не услышишь…
– Что?!
Улада отшатнулась, губы дернулись, словно девушка пыталась закричать. Згур пожал плечами:
– Твоя мать догадалась сразу. Говорят, я очень похож на… Палатина.
Молчание тянулось долго, невыносимо долго. Наконец, ее губы дрогнули:
– Волотичский ублюдок!
Згур отвернулся, чтобы не видеть ее лица. За эти слова он убил бы любого – не задумываясь, как убивают бешеную собаку.
– Теперь понимаю! Вот почему Велга послала именно тебя! Говорят, месть сладка, правда, Згур? Убить меня было бы слишком просто…
Хотелось возразить, но слова не шли. Кто ведает, знай он все с самого начала…
– Ты расстроил мою свадьбу, опозорил меня и Палатина. Ты даже переспал со мной… Наверно, когда ты лежал на мне, тебе было сладко, наемник? Теперь я никогда не отмоюсь – даже если сдеру кожу. А сейчас ты выдаешь меня замуж – за того, кого я ненавижу. Хорошее утешение для ублюдка из вонючего села, правда? Наверно, твоя мать тоже рада? Жаль, Палатин не продал эту шлюху ограм…
В глазах потемнело. Сильный удар – точно в лицо – бросил Уладу на пол. Она даже не вскрикнула. Згур подхватил обмякшее тело, одним рывком приподнял, кинул на ложе.
– Твоя мать грязная шлюха! – глаза девушки смотрели спокойно, с холодной ненавистью. – Ты сын шлюхи, наемник!
Згур ударил снова – ладонью по лицу. Она даже не вскрикнула:
– Шлюха! Сын шлюхи!
Ворот платья поддался легко. Улада не пошевелилась, лишь разбитые губы вновь дернулись:
– Ублюдок!
Згур замер, рука дрогнула. Да, ублюдок. Как просто – избить, унизить, надругаться! Выходит, именно так защищают честь матери? Боги, что же он делает!
– Уходи!
Улада встала, брезгливо поморщившись, запахнула разорванное платье:
– Не смей приказывать мне в моем доме, холоп! Уйду, когда захочу! А раньше ты больше напоминал мужчину, сотник Згур, альбир Кеевой Гривны! Тебя что, оскопили в твоем Коростене?
Его опять оскорбляли, но Згуру было уже все равно. Наверно, он заслужил такое.
– Прости…
– Простить? – лицо девушки искривилось, пошло красными пятнами:
– Будь ты проклят, ублюдок! Если у тебя еще осталось на понюшку совести, то ступай в нужник и повесся на вожжах. Да от тебя и этого не дождешься!
Дверь хлопнула, Згур остался один. Он медленно опустился на ложе, зачем-то поправил смятое покрывало. Мысли путались, ясно было лишь одно: кончено, все кончено. Мать Болот, как глупо!

Глава восьмая. Посажение.

Почерневший от лет идол хмурился, блестели ярко начищенные серебряные усы, тускло светился зажатый в деревянной руке золотой рог.
– А теперь кланяйся! Три раза. Шапку сними…
Згур едва удержался, чтобы не поморщиться. От Лешко за пять шагов несло перегаром. Впрочем, дело свое парень знал, и без его подсказок Згур не смог бы сделать и шагу. Значит, идол. Уже третий, два предыдущие были без усов. В последнем, однако, Згур не был твердо уверен.
Поклон, еще, еще. Стоявшие вокруг дедичи что-то нестройно запели, и Згур с облегчением перевел дух. Пока поют, можно расслабиться.
– Это кто? – шепнул он, кивая на усатого истукана.
– Дий Громовик, – тут ж откликнулся Вашко, стоявший ошую.
– Сам ты Дий! – хмыкнул в ответ Лешко, занявший почетное место справа. – Дий на горе был. А это, стало быть, Горос-Солнце, башка куриная!
Згур не выдержал и наморщил нос. Винный дух шел слева и справа, трудно было даже сказать, кто из его подсказчиков усерднее приложился к ковшу. Уже в который раз Згур пожалел, что не последовал совету и не хлебнул от души за завтраком. Наверно, стало бы легче.
Жениху завтрак вообще-то не полагался, но для обручника сделали исключение. Но в остальном все шло строго по давнему обычаю: сани, толпа богато одетых дедичей, длинный поезд, неспешно ползущий по Валину под нестройные крики горожан. Где-то неподалеку такой же поезд вез Уладу – тоже от идола к идолу. Увидятся они только под вечер. И хорошо, что не раньше.
Ему еще повезло, что свадьбу справляли наскоро, с великим поспехом. Двадцать лет назад, когда женился сам Ивор, гуляли две недели. Сначала сватов засылали, после кликали жениха в гости, после… Как пояснил Лешко, этого «после» было столько, что валинцы истребили все немалые запасы не только румского и алеманского, но и всей браги в округе. При этом Лешко печально вздохнул, посетовав, что гибнут ныне славные обычаи.
Откуда-то появилась чаша, золотая, тонкой алеманской работы, туда сыпанули муки, пшена, затем снова муки. Послышалось обиженное кудахтанье. Белый петух попытался взмахнуть крыльями – и отчаянно дернулся, почувствовав острое лезвие на горле. Через миг обезглавленная птица билась на снегу, темная кровь рывками лилась в чашу. Хор на мгновение стих, и чей-то голос громко воззвал к среброусому. Згур прислушался – кажется, все-таки Дий. Всезнающие спутники уже сумели объяснить, что жертву – и эту, и все прочие, должен приносить он сам, но поелику свадьба господская, обручнику не требуется даже рукой шевелить, все за него и сделают, и скажут. Згура это вполне устраивало. Он не верил в милость чужих богов. Будь здесь святилище Маташи, Матери Болот, он не стоял бы равнодушным столбом. Но сполотский Дий и улебский Горос – какое им дело до чужака-волотича? Пусть разбирается сами на своих Семи Небесах!
К подножию идола плеснули вина из высокогорлой румской посудины, и Згуру почудилось, будто Лешко тяжело вздохнул. Похоже, утренний ковш показался парню недостаточно глубоким. Вокруг снова запели, Згур попытался вслушаться в слова, но улебская речь понималась с трудом. Утром он чуть не сбился, когда, стоя посреди красной горницы, просил у Ивора руки Улады. К счастью, Лешко вовремя подсказал. Он и забыл, что по-улебски «жена» будет «женка».[MI]«У женки поям дойчу тою Уладу».[MID] Мужи улебские довольно ухмылялись, лицо же Ивора казалось высеченным из камня. Згур невольно позавидовал этому ледяному спокойствию.[MI]«Яз, Ивор Иворов сэн, дойчу суою Уладу тем отдам деля Кея Велегоста сэна Светлаго Кея Воучеймира…"[MID] Потом были подарки от жениха, якобы из Савмата привезенные – целые тюки, и Згур лишь подивился, когда это дворцовые холопы успели все приготовить. Впрочем, у такого, как Ивор, припасены не только подарки. Летом он вооружил три новые сотни. Сейчас, говорят, еще четыре. И это не ополченцы-желторотики, а обученные кметы с новенькими гочтаками. И еще – лехиты. Гурсары кнежа Саваса – вестники смерти со стальными крыльями за спиной, помогавшие Велегосту в Духле, не вернулись домой. Они стояли в Дубене, чего-то ожидая. Чего – слишком понятно. Но ведь и Велга призвала новую тысячу! Згур успел узнать об этом, уезжая в Савмат…
– Кланяйся! – хриплый шепот Лешко отвлек от невеселых дум. Кажется, с этим идолом все улажено. Интересно, сколько еще осталось? Спросить? Згур повернулся было к своему поводырю, но густой винный дух отбил всякую охоту к расспросам. В общем, это и не важно. Идолом больше, идолом меньше…
Последнего истукана миновали уже в сумерках. Хор успел изрядно охрипнуть, хотя в санях «ковшики», столь любезные Лешку и Вашку, гуляли вовсю. Згур и сам приложился, но легче не стало. Хмель не брал, накатывала усталость, хотя главное было еще впереди.
Свадебный поезд свернул на Великий Торг – главную валинскую площадь. Ярко горели факелы. Сотни людей собрались у высокого помоста, украшенного разноцветными лентами и еловыми ветвями. Згур лишь вздохнул, сообразив, кому на этом помосте быть.
К счастью, обычай «господской» свадьбы помог и здесь. Делать ничего не пришлось, лишь стоять с шапкой в руке да в бессчетный раз кланяться – на этот раз жителям славного города Валина, пришедшим взглянуть на жениха сиятельной Улады. Когда же из слов голосистого глашатая выяснилось, что жениха увидеть не удастся, площадь обиженно взревела, а затем послышались ехидные расспросы. Как тут же пояснил Вашко (Лешко как раз прикладывался к ковшику), на таком сонмище принято привселюдно ругать – «хаять» жениха, но раз уж Велегоста на месте не оказалось, заготовленные шишки достанутся обручнику. Шишек, правда, не кидали, зато «хаяли» от души, в десятки глоток. Згур не без интереса узнал, что нос он имеет кривой, спину – горбатую, а все прочее, под одежой незаметное, и того хуже. Когда «хаяльщики» подустали, Згур, следуя указанию Лешка (Вашко тем временем сменил приятеля у ковшика) вновь поклонился, решив, что и тут дело кончено. И вдруг, в наступившей тишине, кто-то крикнул: «Четыре Поля! Четыре Поля!» Крик подхватили, над толпой взлетели шапки, валинцы размахивали руками, кто-то бросился вперед, к самому помосту. Згур решил, что славные валинцы славят Велегоста, но тут же услыхал: «Коростень! Коростень! Третья сотня!» Его узнали. Похоже, в толпе оказалось немало тех, кто вместе с ним выстоял страшную Ночь Солнцеворота. И впервые за долгий бестолковый день Згур ощутил гордость. Это – было. Этого не отнимет у него никто – даже Мара-Смерть.
В санях, отмахнувшись от предложенного «ковшика», он с облегчением узнал, что путь подходит к концу. Теперь дорога вела во дворец, а там «посажение» и пир, долгий, на всю ночь. Высиживать все застолье Згур (гори огнем все эти обычаи!) не собирался, «посажения» же было не избежать, ибо оно и являлось главным, без чего – и свадьба не свадьба.
Странно, в этом улебский обряд ничем не отличался от привычного, памятного с детства. Посажение – лавка, обитая медвежьим мехом, на которую жених сажает невесту и садится сам. Вот и все.[MI]«Яз, Згур Навка Месника сэн, поям тя, Улада, дойча Ивора Иворова сэна в женки деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучеймира.»[MID] Эти слова почему-то запомнились сразу. Озабоченный Лешко, забыв на время о шутках-прибаутках, не преминул напомнить о важности последних слов. Ежели обручник позабудет прибавить «деля», то сам не заметит, как в мужьях окажется. Згур невесело улыбнулся и покачал головой: не спутает.[MI]«Деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучеймира»…[MID]
Возле красного крыльца уже выстроились дедичи и валинские мужи. В свете факелов тускло сверкнула сталь. Улебская знать озаботилась надеть латы, словно пришла на бой, а не на свадьбу. В толпе Згур заметил крепких усатых молодцов со стальными крыльями за спиной. Значит, и лехиты здесь. Как это Ивор успел всех пригласить? Или всезнающий Палатин ведал, когда к нему прибудет вестник из Кей-города?
Згур шагнул на крыльцо, но не тут-то было. Молодцы, словно по команде, заступили путь. Грянул дружный крик. Бородатые и усатые лица грозно хмурились, кто-то хлопал по рукояти сабли, а протолкавшийся вперед молодой лехит в полном доспехе с грохотом упал прямо Згуру под ноги. Крик стал еще пуще. Молодцы повторяли одно и тоже слово, причем подступали все ближе, хмурились все грознее. Наконец, слегка опешивший Згур расслышал то, что пытались втолковать ему удальцы. «Выйкуп! Выйкуп!» Ну, конечно! Какая же свадьба без выкупа!
«Выйкуп» тут же нашелся. Кто-то из дедичей извлек большой ларец, и в толпу полетели серебряные алеманские шеляги. Послышался хохот, мрачные лица сразу же повеселели, и вскоре проход оказался свободен. Лехит, которому явно было лень вставать, перышком взвился вверх, лишь только увидел ожидавший его золотой перстенек. Згура хлопали по плечу, звали в гости и просили передать жениху, что этот выкуп – еще не выкуп, а вот когда Кей сам за женой пожалует, одним серебром ему не отделаться.
На пороге Згура встретили трое дородных дедичей в богатых шубах. Он уже собрался поклониться, но Лешко поспешил шепнуть, что кланяться не след, напротив, надлежит грудь выпятить да «вид принять». Оказывается, здесь, на пороге, кланялись уже ему. Згур «принял вид», подождал, пока самый толстый из дедичей завершит длинное приветствие, из которого не понял и половины, после чего можно было входить внутрь.
Вдоль широкой лестницы стояли дедичи, но уже помоложе, с огрскими саблями наголо. Згур ступил на красный ковер, но внезапно почувствовал чью-то руку на своем плече. Рука была слева, где нес службу Вашко, но, оглянувшись, Згур понял, что не смешливый холоп тому причиной. Высокий широкоплечий кмет с короткой черной бородой приложил палец к губам и указал куда-то вбок, в сторону небольшой полуоткрытой двери.
Стоявшие вдоль лестницы стали переглядываться, и Згур понял, что это уже не обряд. «Тысячник Ворон» – поспешил сообщить Лешко, и Згур, решившись, шагнул за чернобородым.
В небольшой комнате было пусто, если не считать широкой лавки, на которой Згур с изумлением увидел сверкающие начищенной сталью кольчуги – лехитские, алеманские, румские – одна другой краше. Он поглядел на тысячника, но Ворон лишь кивнул и коротко бросил: «Плащ!»
Ворон ошибся, вероятно по давней военной привычке. На обручнике по случаю торжества был, конечно, не плащ, а лисий полушубок с алым подбоем, но спорить Згур не стал и быстро сбросил одежду. За полушубком последовал пояс с раззолоченным огрским кинжалом, затем кафтан – новый, серебряного шитья, слегка жавший подмышками. Чернобородый тысячник вновь кивнул и, взяв с лавки первую кольчугу, начал деловито примерять ее на Згура. Тот, наконец, начал что-то понимать. Сразу же проснулось любопытство. Едва ли это обряд. Значит, во дворце о чем-то доведались, причем совсем недавно, иначе обрядили бы в кольчугу с утра.
– Зачем? – не выдержал он, привычно натягивая тяжелую стальную рубаху. В ответ последовало короткое и невозмутимое: «Приказ!» Тысячник тщательно проверил, как сидит кольчуга, поправил воротник и затем велел одеваться. Оставалось надеть все в обратной последовательности и поспешить к дверям, где Лешко с Вашком тут же подхватили «господина обручника» под локти и повели наверх.
Згур уже знал, что пир состоится в большой гриднице, что в левом крыле. Но вначале следовало попасть в уже знакомую красную горницу, где и должно было быть «посажение». Там он увидит Уладу. Згур вздохнул, порадовавшись лишь тому, что скоро все кончится. С пира он твердо решил удрать после третьей или четвертой чаши, когда гостям станет не до жениха.
У входа в горницу путь вновь заступили. Згур решил, что снова придется откупаться, но внезапно увидел Милену. Жена Ивора стояла в окружении полудюжины богато одетых женщин, держа в руках серебряное блюдо. Набеленное лицо сиятельной Милены было невозмутимым, улыбались лишь ярко накрашенные губы.
– Бери! – шепнули справа, и Згур вспомнил. На блюде – хлеб да солонка, хлеб надлежит взять, отщипнуть чуток и передать назад. После чего можно идти дальше, но не просто так, а…
С хлебом было покончено быстро. Згур поклонился, и тут одна из женщин, очень похожая на Милену, поклонилась в ответ и протянула Згуру три колоска.
– Бери! – послышался шепот слева.
Згур улыбнулся, протянул руку… и едва не выронил колоски на чисто выскобленный пол. Он узнал ту, что сейчас стояла перед ним. Тогда, летом, они уже встречались – в маленькой комнатке где-то на окраине Валина, и эта женщина плакала, лежа на его плаще, а потом он вручил ей тяжелый мешочек с серебром…
Надо было идти дальше. Интересно, узнала лазутчица дяди Барсака парня, что утешил ее той ночью? Наверно, узнала, но виду, конечно, не подала. Теперь Згур понял, откуда ей было все известно. Не иначе, родственница сиятельной Милены. И Згуру представилось, как сегодня же ночью эта женщина пишет донесение в Коростень – тайнописью, на тонком шелке…
Днем раньше красная горница показалась Згуру огромной. Теперь же, когда в ней собралось полно народу, он понял, что ошибся. Невелика горница, полсотни человек – и уже ни стать, ни сесть. Но смотреть на толпу не хотелось. Он уже это видел: горлатые шапки, собольи да лисьи шубы (даром что топлено!), женщины в огрских шапочках с шитьем да бисером. Внезапно вспомнился непримиримый Ярчук. Да, вот они, «бояре»! Странное слово почему-то застряло в памяти…
Узкий проход вел к уже знакомому креслу. Теперь оно не пустовало. Странно, но в отличии от всех, сиятельный Ивор был одет очень скромно. На нем было что-то серое, знакомое. Згур присмотрелся, вздрогнул: военный плащ! Серый плащ, какой носили ополченцы Велги в Великую Войну! Згур вначале не поверил своим глазам, но затем понял. Ивор сын Ивора, Великий Палатин Валинский, надел свой старый, шитый да штопаный плащ для него. А может, и не только для него. Згур еле удержался от усмешки. Конечно, Ивору лестно вспомнить былое. Пусть видят все – Навко, безвестный подкидыш, выдает дочь за сына Светлого. Наверно, он тоже едва сдерживает улыбку, слушая изумленный шепот за спиной. Всесильный Ивор может себе позволить и не такое.
Уладу он узнал не сразу. Глухое красное платье, легкое, полупрозрачное покрывало, скрывавшее лицо. Згур отвернулся. Говорят, жениху нельзя смотреть на невесту. Он и не станет. Сейчас – Ивор…
Поклон, еще поклон. Ивор улыбнулся, медленно встал. «Яз, Згур, Навко Месника сэн…"– поспешил прошептать Лешко.
Слова ложились спокойно и ровно, словно говорил кто-то другой. Да, он, Згур сын Навко Месника, просит сиятельного Ивора сына Ивора… «Деля! Деля!» – тревожно просвистел за левым ухом Вашко, и Згур послушно повторил. Да, он просит Уладу в жены для Кея Велегоста, сына Светлого Кея Войчемира, и в том порука его слово и его честь…
Ответ Ивора Згур слушать не стал. Едва ли Палатин в последний миг передумает. Сейчас – главное.
«Главное» стояло чуть в глубине, слева от кресла наместника. Скамья, самая обычная, широкая, покрытая густой медвежьей шкурой. Все почти так же, как на скромных свадьбах в Коростене, на которых приходилось бывать. Там, правда, шкуру иногда стелили просто на печной лежанке…
Вашко легко тронул его за плечо, и Згур очнулся. Перед ним стоял Ивор, держа Уладу за руку.
– Бери! – шепнули справа, но Згур лишь дернул плечом. Теперь уже можно не подсказывать. Он помнит.
Протянутая рука повисла в воздухе. Улада стояла неподвижно, скрытое под покрывалом лицо глядело куда-то в сторону. Мгновения шли, Згур заметил, как начали переглядываться гости…
По лицу Палатина промелькнула еле заметная усмешка. Миг – и его широкая ладонь сжала запястье девушки. Згур услышал, как Улада негромко вскрикнула. Палатин вновь улыбнулся, на этот раз уже по-настоящему, и вложил ее ладонь в протянутую руку сына.
Пальцы Улады были холодны, словно Згур взял за руку мертвеца. Он едва сдержался, чтобы не повернуться, не броситься к выходу. Нет, поздно! Згур сцепил зубы и сделал шаг вперед, к скамье. Улада замешкалась, чуть не упала, какая-то женщина подскочила, поддержала под локти. И вот они у скамьи. Згур медленно повернулся, прикрыл глаза…
[MI]– Яз, Згур, Навко Месника сэн…[MID]
В горнице стояла мертвая тишина. На мгновение Згур замешкался, вдохнул поглубже теплый горьковатый воздух…
[MI]– Поям тя, Улада…[MID]
– Прекратить!
Згур изумленно открыл глаза. Прямо в проходе стоял высокий худой человек в черном, подбитом медвежьим мехом плаще, из-под которого сверкала сполотская бронь.
– Внимание и повиновение! Именем Светлого Кея Войчемира!
Згур почувствовал, как дрогнула рука Улады. Он быстро оглянулся – гости, похоже, оцепенели от неожиданности. Ивор… Если он и был удивлен, то виду не подал, только чуть побелел старый шрам на правой щеке.
– Я тысячник Рух, выполняющий волю Светлого Кея, его рука и голос. Вот его тамга!
В поднятой руке блеснуло что-то небольшое, горящее ярким золотом. Згур заметил, как переглянулись гости, как словно ветром вымело стражу, заглянувшую в открытую дверь.
– Внимание и повиновение! Светлый Кей Войчемир сын Жихослава, владыка Ории, повелевает: свадьбе не быть!
Внезапно Згуру показалось: это уже было. Свадебный стол, гости, бледная, как смерть, Улада. Да, было. Только свадьбу играли не в Валине, в маленьком, затерянном в лесах Злочеве, и посреди горницы стоял он сам со взведенным гочтаком в руке.
По горнице пронесся легкий шум. Пронесся – и стих. Тысячник быстро оглянулся: в горницу, чеканя шаг, входили кметы в тяжелой сполотской броне. На щитах гордо разевал клюв андский сокол. Рух дернул щекой, повернулся к Палатину:
– Ведомо тебе, Ивор сын Ивора, что лишь по воле Светлого сын его жену себе взять может. Кею Велегосту, что ныне в Савмате пребывает, таковое дозволение отнюдь не дано было. А посему Светлый повелевает…
– Здесь мой дом, – голос Ивора звучал негромко и спокойно. – В своей дочери я волен, как и Кей Велегост – в своем слове. Вот обручник его, и обряд почти свершен…
– Не быть сему! – Рух нахмурился, вновь обернулся. Кметы с соколом на щите подняли копья. – Именем Светлого приказываю расходиться! А ты, парень, – тысячник с усмешкой взглянул на Згура, – Ступай себе, пока плетей не отведал!
Послышался негромкий злой смешок – смеялась Улада. Згур почувствовал, как пересыхает от ненависти горло. Плетей? Эта сполотская сволочь смеет грозить ему, сыну Навко Месника!
– Иди! Иди! – ухмылка на лице тысячника стала еще шире. – Беги, парень, гнаться не будем!
Згур поглядел на отца. Губы Палатина беззвучно шевелились, словно всесильный Ивор не решался возразить. Наверно, так оно и было. Уже двадцать лет никто в Ории не смел нарушить волю Светлого. Згур глубоко вздохнул. На каком слове его перебили? «Улада»? Да, кажется…
[MI]– …Дойча Ивора, Иворова сэна в женки…[MID]
Рух взмахнул рукой. Тяжелый дротик ударил Згура в грудь, сбив с ног и отбросив назад, прямо на мягкий медвежий мех. Рука вцепилась в край скамьи. Удалось усидеть, не упасть. Краем глаза Згур заметил рядом Уладу. Наверно, оступившись, он потянул девушку с собой.
Кольчуга спасла, но боль на миг стала невыносимой. Згур закусил губу, вздохнул. Как там дальше? «Деля»?
[MI]– …Деля Кея Велегоста, сэна Светлаго Кея Воучеймира, и у тому богов и прэдков благословия пройшу…[MID]
Последние слова Згур выговорил с трудом – боль в груди билась толчками, мешая дышать. Наконец, он открыл глаза. Все! Он и Улада на медвежьей шкуре, слова сказаны…
– Убейте! – вновь прокричал тысячник. Один из кметов поднял копье…
– Назад!
Ивор выхватил висевший при бедре короткий меч. В неровном свете масляных ламп тускло сверкнула сталь.
– Мои улебы! Сюда! Валин!
– Валин! Валин!
Крик всколыхнул людей. Между Згуром и сполотами выросла живая стена. Кметов окружили, кто-то навалился на ближайшего, вырывая из рук копье.
– Прочь, улебские собаки! – Рух отбросил в сторону тянущиеся к нему руки. – С тобой, Ивор сын Ивора, с этого часа буду говорить не я, а войско Ории. А ты, – его рука протянулась к Згуру, – наглый сопляк, посмевший презреть волю Светлого, тебя я объявляю вне закона и обычая. Отныне каждый, кто верен Светлому, обязан убить тебя, как бешеного щенка! И да не найдешь ты ни земли, ни воды от Харпийских гор до Итля!
Згур знал, что означали эти слова. Но страха не было. Боль мешала ответить, и он лишь улыбнулся врагу – широко, весело, как улыбались его друзья, умирая на истоптанном грязном снегу Четырех Полей.
Улебы угрожающе зашумели, сверкнули обнаженные мечи.
– Не убивать! – Ивор расправил плечи. – Забрать оружие и выгнать вон! Славьте молодых, мужи улебские!
На мгновение настала тишина, но вот прозвучало громкое: «Здравье!»
– Здравье! – откликнулись десятки голосов. – Здравье на сто лят! Щастя Кею Велегосту та Уладе Иворовой!
Згур вновь прикрыл глаза. «Приказ выполнен» – когда-то он часто повторял эти слова. Только теперь этот приказ был его собственный. Но легче не стало. Кому это было нужно? Ему? Уладе? Велегосту? Перед глазами встало страшное изуродованное лицо, и Згур невольно вздохнул. Он не мог отказать тому, кто вел их в бой на Четырех Полях. И он сделал. Но, Мать Болот, как тяжело!
Внезапно ему показалось, что разом погасли все светильники. Тьма навалилась, закружила, Згур протянул руки, пытаясь не упасть. Последнее, что он слышал, был испуганный крик Улады: «Скорее! Скорее!»…

Голоса доносились глухо, словно издалека, хоть Згур и понимал, что люди совсем рядом. Кажется, он лежит. Рубашка расстегнута, на груди что-то холодное, мокрое…
– …Ничего страшного, сиятельный. Смею заметить, ребра целы, это ушиб, просто ушиб. Если бы удар не пришелся прямо против сердца…
– Хорошо, – голос Ивора звучал тихо, еле слышно. – Делай, что надо! А ты уходи. Гости ждут!
Кажется, Палатин разговаривает со знахарем. Да, все верно, дротик клюнул как раз в сердце, и если бы не кольчуга и не стальная пластинка на ней… Но кому Ивор велит уходить? Неужели Уладе?
– Храбрый мальчик! – Згур с удивлением узнал голос Милены. – Зачем ты прятал его от меня, Ивор?
– Ты не понимаешь…
– Да, правда. Я никогда не понимала тебя, Палатин. Жаль, что ты приносишь людям только зло – даже когда хочешь добра…
Вновь тишина, легкий шорох совсем рядом, затем что-то мягкое ткнулось в лицо. В ноздри ударил резкий колючий запах, стало трудно дышать. Згур закашлялся и открыл глаза.
– Лежи, лежи, – Ивор сидел рядом, слегка сгорбившись, неяркий свет факела прорезал незаметные прежде морщины на сразу постаревшем лице. – Придешь в себя, тогда и бегать станешь!
Он усмехнулся, и Згур улыбнулся в ответ, но улыбка тут же погасла. Он не дома. И радоваться нечему.
Откуда-то сбоку вынырнул седой сгорбленный старикашка с пучком пахучей травы в руках, но Ивор повелительно махнул широкой ладонью, и знахарь исчез, оставив после себя острый лесной дух.
– Отдыхай! – Ивор медленно поднялся, по лицу вновь промелькнула улыбка. – Ну и наломали же мы с тобой дров, Згур! Ладно, пока отдыхай, завтра с утра тебе уезжать…
– В Коростень? – Згур удивился, а затем почувствовал горькую обиду. Не то, чтобы он хотел надолго остаться в Валине, но все-таки! «Надобен будешь, кликнут.» Выходит, кликнули, теперь «кыш» говорят…
– Куда? В какой Коростень? – Палатин замер у двери, обернулся. – Згур! Очнись! Ты вне закона! Тебе нужно бежать немедленно, и даже не к лехитам, не к румам – там достанут. У Челеди руки длинные.
– Бежать?!
Об этом он еще не думал – некогда было. Только сейчас Згур начал понимать. «Ни огня, ни воды.» Бездомный бродяга, последний нищий не поделится с ним куском хлеба. Всякий Кеев подданный – от Харпийских гор до Денора – не только может – обязан убить сотника Згура! Нет, теперь уже бывшего сотника! За него не заступится даже Велга…
Згур с трудом встал, потер ноющую грудь. Рядом, возле низкого ложа, он заметил свой праздничный кафтан с рваной дырой на груди. Да, повезло! Значит, бежать? Сполот назвал его бешеным щенком. Теперь щенку надо уносить ноги…
– Нет, мне надо вернуться. Если Велга скажет, поеду в Савмат. Я – альбир Кеевой Гривны, пусть меня судит Светлый!
– Нет!
Палатин вздохнул, покачал головой:
– Тебя просто убьют, Згур, мальчик! Светлого сейчас в Савмате нет, он на полдне, ведет переговоры с румами. А в Кей-городе тебя ждет Челеди. Никто судить тебя не станет, зарежут где-нибудь в подвале и выкинут волкам. А потом мне придется глядеть в глаза Алане…
Згур молчал, не зная, что ответить. Да, наверно, так и будет. Но бежать? Куда? Что делать на чужбине?
– Поговорим завтра, – Палатин осторожно дотронулся до черного пятна на груди сына. – Болит? Хорошо еще, меня Кобник предупредил. Мышь ему с левой стороны пробежала. А не ошибся!
Кобник? Згур только плечами пожал. Ко всему еще и какой-то кобник!

Во сне он увидел реку. Серая, тронутая рябью вода окружала его со всех сторон, заливала рот, захлестывала ноздри. Згур был на самой стремнине, течение несло его вперед, переворачивало, а он не мог даже двинуть рукой. Згур невольно удивился – плавал он прекрасно, лучше всех мальчишек в Буселе. Подумаешь, река! Но вода уже достигала глаз, стало трудно дышать, и он понял, что до берега, далекого, похожего на узкую желтую полоску, не добраться.
Згур не испугался – он понимал, что спит, удивление лишь выросло. Почему он не может двинуть рукой? Может, он уже мертв, и его труп несет стремнина? Но мертвые не тонут, не захлебываются в холодной мутноватой воде, не видят далекий песчаный откос, над которым недвижно парят черные чайки. Нет, он жив, с ним все в порядке, это с водой что-то не так! Река какая-то неправильная!..
Згур собрался с силами, на мгновение сумев приподняться над водой. Кажется, Денор. Наверно, Савмат где-то рядом, такие откосы он видел, когда был в Кеевом городе пару лет назад. Но почему он не может плыть? Почему так болит грудь?
И вдруг он понял – вода! Она стала другой, не держала, тянула вниз. Резкий дух бил в ноздри, острый, когтями скребущий по горлу, как то снадобье, которым пользовал его знахарь. Потом он заметил дым – легкий дымок, клубящийся на серой рябью. Нет, не дым – пар, как будто вода вот-вот закипит. Но река оставалось холодной, ледяная стужа сковала все тело…
И тут он увидел огонек. Маленький, еле приметный, он плясал над волнами. Згур попытался вздохнуть и почувствовал, как рот заливает горечью. Нет, это не вода! Вода не бывает такой горькой! Вода не может гореть!
Огонек рос, крепчал, наливался силой, и вот пламя уже окружило его со всех сторон. Огонь был холодный, но он жег, вгрызался в кожу. Згур отчаянно рванулся, поднял голову – и вздрогнул. Река горела – вся, от берега до берега, синевато-алое пламя ходило волнами, испуганные чайки улетали прочь, одна из птиц замешкалась и огненные клубком рухнула в горящую пучину…
Згур закрыл глаза. Бороться не было сил. Он не мог даже приказать себе проснуться, чтобы вынырнуть из огненного моря. Затрещали волосы на голове, боль впилась в глаза. Згур закричал, и внезапно ему почудилось, что все это даже не сон – мара. Сгинуло пламя, исчез далекий берег. Вода стала ровной, черной, и впереди мертвым блеском сверкнули острые грани льда. Глаза оставались закрыты, но он видел. Река, Черная Река, куда уходили души, скрываясь за ослепительно-белыми льдинами. Згур видел это. Тогда, стоя на берегу, он еще успел подумать: что чувствуют те, кто входит в Реку, в которую можно вступить только один раз? Значит, это и есть Смерть?

Згур проснулся поздно, когда неяркое зимнее солнце уже било в слюдяное окошко. Странно, но он чувствовал себя почти бодрым. Ночной кошмар забылся, оставив лишь легкое недоумение. Кажется, он видел дурной сон. Но мало ли, что приснится! Не всякий сон посылают боги!
Грудь по-прежнему ныла, но боль вполне можно было терпеть. Згур потер черный синяк, расползавшийся по коже, и вздохнул. Вот и справил ты свадебку, бывший сотник Згур! Но почему бывший? Мало ли, что сказал этот сполот!
Згур быстро оделся, плеснул в лицо ледяной водой и долго обтирался твердым льняным полотенцем. Да, Ивор прав, он должен уехать. Но, конечно, не на неведомую чужбину. Он – воин Велги. Если правительница прикажет, он поедет в Савмат. И пусть его судит Светлый! Говорят, Кей Войчемир не худший из тех, кто правил Орией!
У дверей стояла стража – полдюжины кметов во главе с суровым пышноусым десятником. Згур ничуть не удивился – подобного следовало ожидать. Интересно, о ком больше беспокоится Ивор? О нем – или все-таки о себе? Выдать обручника дочери на расправу – хуже проигранной битвы. А ведь схватка только начинается…
Пышноусый кмет не стал спорить и тут же согласился проводить «господина сотника» к Палатину. Проходя мимо лестницы, ведущей на первый этаж, Згур услыхал гул десятков голосов, доносившийся снизу. Он было удивился, но потом понял – пир! Наверно, пировали всю ночь, и будут гулять дальше, как и положено на таких свадьбах. Интересно, там ли Улада? Наверно нет, по обычаю жена без мужа на пирах не сидит. Хотя кто их знает, «бояр»!
Палатин был не один. В небольшой горнице, у дверей которой застыла вооруженная стража, Згура встретил невысокий лысоватый человечек в нелепо сидевшей на нем богатой ферязи. Человечек быстро поклонился, моргнул близорукими глазами и отошел к столу, на котором была разложена огромная мапа. Сам Ивор стоял у окна, глядя на раскинувшуюся внизу площадь.
– Чолом! Я хотел… – начал было Згур, но Палатин, не оборачиваясь, махнул рукой, коротко бросив: «Садись!» Згур не стал спорить, решив подождать. Похоже, Ивор занят. Ничего, освободится.
Сутулый человечек закивал, шагнул к столу, длинный худой палец ткнулся в бересту мапы:
– Опасность для Рум-города не так велика. Мятежников много, но у них нет стенобитных орудий…
Згуру показалось, что он ослышался. О чем разговор? Рум-город, какие-то мятежники…
– …Насколько можно судить, Катакит – слабый полководец. Думаю, он простоит возле Рум-города еще пару недель, но потом ему придется отступить. Местность разорена, ему не хватит припасов…
– Значит, – нетерпеливо бросил Ивор, – Кей-Сар не снимет войска с нашего берега?
Человечек потоптался у мапы, взъерошил редкие волосы, вздохнул:
– Снимет! Снимет, господин Ивор! Когда столица в осаде, любой правитель трижды перестрахуется…
– А Войчемир?
Человечек вновь начал терзать остатки своей шевелюры, что явно помогало ему думать. Згур, наконец, начал понимать. У румов мятеж, какой-то Катакит осаждает столицу, и Палатину очень интересно, что сделает Светлый, когда румы уведут войска с низовьев Денора. Вот почему Кей Войчемир уехал на полдень!
– Будет ждать, – наконец, рассудил близорукий. – Господин Ивор должен понимать, что когда у тебя на границе начинаются перемещения войск, всегда лучше быть наготове. Светлый может решить, что это какая-нибудь хитрость. Тем более сейчас, когда хэйкан умер, и Кей Сварг собирает войско на левом берегу. Думаю, еще месяц сполоты будут у Страж-города…
– Хорошо, Кошик! – Ивор улыбнулся и кивнул Згуру:
– Вот, знакомься! Потом продолжим.
Згур изумленно поглядел на странного человечка. Кошик! Великий Кошик Румиец!
Руки сами легли на бедра, щелкнули каблуки:
– Чолом, тысячник! Сотник Згур, Учельня Вейскова, третья учебная сотня!..
Кошик моргнул, затем неуверенно улыбнулся:
– Чолом, Згур! Ты, наверно, к отцу? Может, я мешаю?
Згур помотал головой. Его даже не удивило, что Кошик знает, кем он приходится Ивору. Кошик Румиец, наверно, знает все на свете.
– А теперь, Кошик, – Палатин подошел к мапе, прищелкнул пальцами, – расскажи-ка нам, начнется ли из-за этого нахального юнца война?
Згур даже не обиделся на «юнца». Все стало ясно. Вот почему Палатин не с гостями! Большая игра «Смерть Царя» началась, и надо продумать очередной ход.
– Война? – Кошик вновь почесал затылок. – Война не начнется, господин Ивор. Но…
Человечек замялся, вздохнул.
– Тут важен повод. Одно дело, господин Ивор заступится за своего зятя и потребует пересмотреть вопрос о передаче престола. Господин Ивор – Великий Палатин, он имеет право…
– А совсем другое – защищать храброго дурака, осмелившегося не выполнить волю Светлого, – спокойно кивнул Ивор. – Вот так, Згур. Ссориться из-за тебя со Светлым я не стану. Ясно?
Згур усмехнулся:
– Яснее некуда, сиятельный! Я избавлю тебя от хлопот…
– Нет! Нет! – Кошик вскочил, замахал руками. – Господин Згур не может ехать в Савмат! Даже если забыть, что господин Згур – сын господина Ивора, это невозможно! Это будет выглядеть, как выдача! Господин Ивор, так сказать, потеряет лицо! Пусть господин Згур уедет – на год, на два, и как можно скорее. Тогда господин Ивор сможет дать клятву Светлому, что господина Згура нет в Валине…
Згур отвернулся. Великий Кошик с его «господином Ивором» и «господином Згуром» успел быстро надоесть.
– К сожалению, господин Згур не может поехать и в Коростень, иначе Правительница Велга окажется перед таким же выбором. Это нам совершенно ни к чему! Сейчас нужно собирать силы. Смею заметить, господин Ивор, момент сейчас очень удобный, огры выбирают хэйкана, а мы можем потребовать созыва Сабора. Сто лет назад при Кее Горае Длинноруком Сабор уже собирали и как раз по вопросу о наследовании. Правда, нельзя забывать и о сиятельной Танэле. Если то, что говорят о ней – правда… Пусть даже и не вся правда…
Палатин кашлянул, и Кошик, явно смутившись, замолк. Кажется, такие разговоры не предназначались для посторонних ушей. Згур даже не удивился. Выходит, и тут, в Валине, побаиваются Кейну-чаклунью?
Кошик вновь кашлянул и заговорил о каких-то давних обычаях, но Згур не стал слушать. Почему-то вспомнилось, как он сам учился ходить деревянными фигурками. Наставники в Учельне считали, что «Смерть Царя» помогает овладеть хитрым искусством войны: всадники направо, пехота – вперед. Но Згуру игра не пошла. Все время казалось, что он посылает на смерть живых людей, и не за родину, как бывает на настоящей войне, а ради собственной прихоти. Пусть всемогущий Палатин и всезнающий Кошик играют без него!
– Пойду! – Згур усмехнулся, кивнул на мапу. – До Савмата далеко.
Палатин и Кошик переглянулись. Ивор покачал головой:
– Пойдешь? Да кто же тебя отпустит, сынок?

В подземелье было сыро и холодно, что, конечно же, не удивляло. Не удивляла и стража – дюжина крепких хлопцев при полном вооружении. И то, что отобрали оружие, казалось вполне в порядке вещей. Но вот остальное сбивало с толку. Згура привели в уже знакомый подвал, усадили на колченогую скамью у входа и оставили сидеть, причем стража не уходила и запирать его вроде не собирались. Чего-то ждут? Наверно. Не кузнеца ли с жаровней или плотника с колодками?
Згур оглядел невеселое убранство подземелья, гнилую солому, железные крюки в стенах, и брезгливо поморщился. Наверху, в большой горнице, продолжается пир, где-то там Улада, гости поднимают кубки да братины за здоровье молодых. Все это казалось чем-то далеким, уже не имевшим к нему никакого отношения. Наверно, его оставят здесь. Светлому Ивор скажет, что мятежный сотник куда-то пропал, а если Велегост все-таки победит, то Згура ему предъявят – в целости и сохранности, разве что слегка отощавшего на здешних харчах. А если Войчемир потребует от Ивора клятвы, что Згура нет в Валине? Сможет ли Палатин солгать пред ликом Матери Болот?
По ступеням простучали шаги. Еще один кмет, по всему видать, старший, подозвал двоих, что-то прошептал. Те, кивнув, направились куда-то в темноту. Згур проводил их взглядом, пожал плечами. Не ему ли место готовят?
Внезапно из глубины подвала послышался шум. Что-то упало, раздался сдавленный крик. Еще трое кметов бросились туда, шум приблизился, стал сильнее, в сыром воздухе повисла густая ругань. Наконец, в проходе появились стражники, волочившие что-то, слегка напоминавшее человека.
Згур чуть не присвистнул от удивления. «Чугастр»! Его-то за что?
Колодки и цепи не смирили Ярчука. Спутанные волосы торчали во все стороны, в бороде запеклась кровь, от старой домотканой рубахи уцелели лишь клочья, но взгляд оставался прежним – непримиримым, полным злого отчаяния. Четверо стражников с трудом справлялись с рассвирепевшей «вольной людью». Пятый, с трудом переступая непослушными ногами, плелся сзади.
Венета выволокли к двери и бросили на холодный глиняный пол. Ярчук зарычал и в тот же миг один из кметов с воплем отскочил в сторону – пленник, воспользовавшись удачным мгновением, вцепился в его ногу зубами, прокусив прочную ткань.
– Хорош!
От неожиданности Згур вздрогнул и резко обернулся. В дверях стоял Ивор.
– Этот? – рука в плотной перчатке указывала на буйного венета. Услыхав нестройный хор, извещавший Палатина, что «этот и есть», Ивор быстро кивнул и подошел к Згуру.
– Завтра на рассвете ты уезжаешь. Тебя проводят до полуденной границы. Уедешь подальше, вернешься через год. С Аланой я повидаюсь и все объясню. Согласен?
Згур медленно покачал головой.
– Я напишу Велге. Ты не будешь считаться беглецом…
– Нет.
Лицо Ивора дернулось, тонкие губы побелели:
– Ты мне не нужен здесь. Ни живой, ни мертвый. Если бы не Алана, я бы знал, как от тебя избавиться!
– Не сомневаюсь, сиятельный! – Згуру внезапно стало весело. – Граница велика. Вышлешь на полдень, вернусь с заката.
– Так значит…
Палатин помолчал, затем, словно забыв о сыне, резко повернулся к Ярчуку.
– Этого сюда! Снять колодки!
Кметы с опаской приблизились к венету. Тот угрожающе заворчал, но на этот раз обошлось без драки. Вскоре пленник уже стоял перед Ивором, потирая затекшие руки.
– Так говоришь, свободный человек? – в голосе Ивора звенело легкое презрение.
– Я – вольна людь! – угрюмо пробормотал венет, расправляя широкие костистые плечи. – Ярчук я, роду Бешеной Ласки. Мы, венеты, вольны суть!
– Вольный, значит? Тебя же, как холопа, продали?
Взгляд пленника налился злобой:
– Бояре! Злы бояре опоили, связали да на торг повели! Не по сердцу я им! Я – людь вольна, за волю кого хошь убью!
– Отменно!
Снятая перчатка легко хлестнула по рукаву. Палатин улыбнулся.
– Говорят, драться умеешь? Или врут?
Ярчук недоверчиво покосился на Палатина, двинул плечами:
– А ты проверь, боярин!
Перчатка вновь хлестнула по рукаву:
– Трое! Без мечей. Но – не калечить!
Кметы явно не спешили выполнить приказ. Наконец, под строгим взглядом старшего, трое отложили в сторону оружие и без особого рвения подступили к пленнику. Згур встал, заранее желая победы венету. Пусть он и лесное чудище, но все-таки трое на одного…
Первый кмет рухнул сразу – молниеносный удар в незащищенное кольчугой горло отбросил его к стене. Другой размахнулся – и с криком упал, вцепившись в коленку. Что случилось с третьим, Згур так и не понял, но смотреть на растянувшего на полу парня было неприятно.
– Отменно, – голос Ивора звучал равнодушно, словно такое доводилось видеть десять раз на дню. – Мечом можешь?
Пленник угрюмо кивнул и медленно, словно нехотя, коснулся поясницы. Згур понял – венет еле сдерживается, чтобы не зайтись стоном.
– Пошли на двор!
На земле лежал свежий, только что выпавший, снежок. Згур невольно зажмурился – полчаса в подземелье не прошли даром. Между тем один из кметов вручил пленнику меч. Ярчук недоверчиво покрутил его в руках, что-то буркнул под нос и вопросительно взглянул на Палатина.
– Двое! – распорядился тот. – До первой крови!
На этот раз кметы держались посмелее. Драка – дракой, меч же дело совсем иное, благородное. Двое парней переглянулись и, не спеша, вразвалочку, начали подступать к пленнику. Ярчук даже не смотрел на них, уставившись куда-то в землю. Згур едва сдержался и не крикнул венету, чтобы становился в стойку. В Валине рубиться умели – это он знал…
Первый удар он пропустил. Меч пленника взметнулся настолько быстро, что его не увидел не только Згур, но и тот, кому удар предназначался. Короткий крик – и стражник отскочил в сторону, сжимая рассеченную кисть. Выбитый из руки меч сиротливо лежал на снегу.
Сталь вновь ударила о сталь. Второй кмет оказался поопытнее, но вскоре и он завопил от боли. Удар пришелся по правому плечу. Кольчуга защитила, но рука повисла плетью. Стражник перехватил меч в левую, но сумел лишь размахнуться. Короткий, почти незаметный выпад, удар – второй меч упал рядом с первым.
Згур невольно охнул. Его учили драться. Этих кметов – тоже. Все они служат не первый год, и тут какой-то дикарь…
– А теперь со мной!
Ивор сбросил на землю теплый плащ, отстегнул пояс. Солнце блеснуло на лезвии франкского меча.
– Зашибу, боярин! – хмуро проговорил Ярчук, но Палатин лишь нетерпеливо махнул рукой.
Во двор уже выбегали кметы с длинными копьями, выскочил какой-то очумелый дедич в незастегнутой беличьей шубе, появился толстячок-управитель. Венет с угрюмой усмешкой окинул взглядом собравшихся и повернулся к Ивору:
– Изволь!
Внезапно он пошатнулся, рука, сжимавшая меч, безвольно опустилась вниз. Болезнь оказалась сильнее. Из груди вырвался стон, венет согнулся, с трудом удерживаясь на ногах, рука схватила горсть холодного снега. Когда Ярчук, с трудом переводя дыхание, смог выпрямиться, лицо его казалось даже не серым – зеленым.
Ивор спокойно ждал, не сводя глаз с пленника. Наконец, когда тот вновь поднял меч, медленно шагнул вперед. Во дворе стало тихо, только издали, из глубины дворца, доносился нестройный шум – свадебный пир продолжался.
Первым ударил Ярчук. Удар оказался настолько быстрым, что Згур еле успел заметить, как дрогнула рука венета, и клинок змеей рванулся вперед. Ивор, чуть шевельнув кистью, легко отбил удар и напал сам – почти столь же быстро. Зазвенела сталь. Ярчук, уклонившись от нацеленного в плечо клинка, отпрыгнул в сторону.
На мгновение показалось, что схватка закончена. Противники не двигались. Ивор опустил меч, обернулся, нашел глазами Згура. Ярчук тоже смотрел в сторону, словно бой стал ему неинтересен. Но вот его тело чуть заметно дрогнуло. Венет пригнулся, повел плечами и дикой кошкой бросился на врага.
Несколько мгновений трудно было даже понять, что происходит. Клинки звенели, противники то сходились совсем близко, то вновь отбегали в сторону. Люди, заполнившие двор, застыли с открытыми ртами, стража опустила копья, дедич в беличьей шубе отступил назад, поскользнулся и мягко сел в снег. Згур лишь головой покачал – такого боя видеть еще не доводилось.
Теперь Ивор наступал, тесня Ярчука ко входу в подвал. Меч Палатина словно ожил, выискивая слабые места в защите венета, но удары не достигали цели, Ярчук уворачивался, отпрыгивал – и бил сам. Згуру начало казаться, что «дикун» долго не выдержит. Похоже, Палатин догадывался, насколько его противник болен. А такого темпа не выдержит и здоровый.
Наконец, лопатки Ярчука коснулись стены. Отступать было некуда. Меч Ивора взметнулся вверх, чтобы обрушиться прямо на голову врага, и тут венет, чуть пригнувшись, быстро перехватил рукоять левой рукой. Палатин отпрянул, спасаясь от прямого колющего, но не успел. По двору пронесся негромкий вздох – на правом плече Ивора расплывалось темное пятно. Ярчук легко отбил ответный удар, пригнулся, упал, откатился в сторону, легко вскочил на ноги… и опустил меч.
– Доволен ли, боярин?
В его негромком голосе не слышалось торжества – только усталость. Наверно, лишь сам венет знал, чего стоил ему этот бой.
Ивор поморщился, рука скользнула по раненому плечу.
– Доволен.
Подозвав к себе одного из кметов, он отдал меч, накинул плащ, оглянулся:
– Згур, сюда!
Ярчук даже не взглянул на своего знакомца. Венет смотрел на Ивора – настороженно, недоверчиво, явно не веря незнакомому «боярину».
– Ты прав, – Палатин вновь коснулся раны, криво усмехнулся. – Дерется он неплохо. Как зовут, напомни.
– Ярчук, – подсказал Згур. – Он венет…
– Ну что ж, пошли, Ярчук!

Они вновь оказались в знакомой горнице. Правда, ни Кошика, ни мапы на столе здесь уже не было, зато появился поднос с двумя серебряными кубками и высокогорлый кувшин. Пока прибежавший знахарь наскоро перевязывал рану Ивора, Ярчук, отказавшись садиться, угрюмо переступал с ноги на ногу, глядя куда-то вниз, на покрытый ковром пол. Згур наполнил кубки (в кувшине оказалось алеманское), кивнул венету, но тот даже не соизволил отозваться.
Наконец, знахарь был отослан. Ивор быстро подошел к столу, отхлебнул из кубка.
– Хорошо дерешься, дикарь! Но это еще не значит, что я должен отпустить тебя на волю.
– Я вольна людь, – буркнул венет. – Злы бояре опоили…
Палатин нетерпеливо дернул щекой:
– Я заплатил за тебя много серебра, Ярчук! Ты сможешь мне его вернуть?
Голос Ивора звучал странно. Згур уже понял – дело не в серебре. Палатин что-то задумал, все это не зря…
– Отслужу, – мрачно ответствовал «чугастр». – Дай службу, боярин!
Ивор улыбнулся:
– И чего ты умеешь, Ярчук? Людей резать?
– Я не убивец, боярин! Добру людь убивать – грех великий!
Ярчук был явно обижен, Ивор же – удивлен.
– Грех? Чем же ты занимался?
Широкие плечи венета приподнялись, затем вновь опустились:
– Всяким. Лес валил, уголь жег, добрую людь охоронял. Отпусти, боярин! Богов за тебя молить буду! Все одно – сбегу. А не сбегу – помру, да холопом не буду!
Ивор долго молчал, затем поглядел на мрачного «дикуна», усмехнулся:
– Я знал одного холопа. Его звали Навко. Он тоже хотел стать свободным… Я отпущу тебя, Ярчук. Дам одежду, оружие, серебро. Можешь возвращаться домой. Доволен?
Згур заметил, как дрогнули плечи венета. Ярчук глубоко вздохнул, покачал головой:
– Мягко стелешь, боярин. Видать, нужон я тебе!
– Верно! – Ивор шагнул ближе, заговорил негромко, быстро:
– Говоришь, телохранителем был? Это хорошо!..
– Кем? – «чугастр» явно удивился. – Этим не приходилось, боярин. Я людь охоронял. Повадятся в какую деревню злодеи – станичники али мытари кнесовы – так я их, супостатов, к ногтю!
– Так ведь людь убивать – грех! – не выдержал Згур.
– Так то добру грешно! – снисходительно пояснил венет. – А какую и боги велели…
– Ладно! – резко перебил Палатин. – Мне нужно, чтобы ты охранял одного человека. Так охранял, чтобы и волос с его головы не упал! И днем, и ночью, и даже во сне!
Згур начинал понимать. Вот оно что! А ему начало казаться, что бывший холоп Навко просто пожалел бедолагу-венета!
– Этому человеку грозит большая опасность. Очень большая! Он должен немедленно уехать – все равно куда. Пусть он едет с тобой. Ты будешь беречь его год… Нет, два года! И эти два года он не должен возвращаться сюда! Ты станешь его тенью, его близнецом – но он не должен вернуться и не должен погибнуть! Понял ли?
Згур замер, ожидая ответа. Что скажет Ярчук? Неужели согласится? Своя свобода в обмен на чужую неволю…
– О нем ли говоришь, боярин? – венет кивнул на Згура, на изуродованном лице промелькнула усмешка. – Такого устеречь трудно. Быстрой он – вроде тебя…
«Дикун» оказался неглуп. Кажется, он все понял, и Згур облегченно вздохнул. Нет, не согласится!
Ивор кивнул, положил ладонь на плечо сына:
– Быстрой? Верно. Вначале ему будет очень хотеться назад. Но это пройдет, обещаю. Твое дело – его беречь. Ну так что, согласен?
Ярчук задумался, рука огладила нечесаную бороду:
– Ин ладно, боярин! Будь по-твоему! Устерегу!
Згур сцепил зубы. Значит, так? «Вольна людь» согласна стать сторожевым псом! А он еще сочувствовал «чугастру»!
– Ты говорил о холопе Навко, сиятельный? Я тоже слыхал о нем. Слушай, Ярчук, это интересная история. Навко очень хотел свободы и поэтому пошел служить к одному… боярину. Он очень хорошо служил, этот Навко. Убивал, предавал, казнил. И теперь он сам боярин – богатый, знатный, у него много холопов. Хорошо, правда?
Ярчук молчал. Згур бросил быстрый взгляд на Палатина, но Ивор смотрел куда-то в сторону.
– Не гневись, молодой боярин, – наконец, вздохнул венет. – Я – вольна людь. Не можно мне робом быть. Не обессудь! Ждут меня, должон я вернуться…
Згур пожал плечами – все стало на свои места. Свобода стоит дорого. Этот дикарь согласен заплатить за нее чужой неволей. Пусть! Теперь Згур знал цену своей свободы. Зря венет надеется его «устеречь»!

…Тени надвинулись, склонились низко, черные, уродливые, от них веяло холодом и промозглой могильной сыростью. Голоса звучали глухо, еле слышно.
– Нельзя волю людскую ломать, человек себя потеряет, себя забудет, чужое хотение сердце гложет, печень гложет, с ума сводит. Помнишь ли, как нитку заговоренную, Извиром притоптанную, тебе дал? Хорошо ли было?
– Помню. Но все равно – сделай!
Это был не сон, а если и сон, то какой-то странный. Страха не было – только недоумение. Прошлый раз ему снилась горящая река. Теперь же… Эти двое сидят у его ложа, в комнате горит светильник, его глаза раскрыты, но ничего не видать, только тени. Может, он болен? После ужина Згур почувствовал слабость и еще подумал, что вино имело какой-то странный привкус…
– Трудно это, господин Ивор! Заговор – словно цепи, слабый покорится, нести их будет, сильный же бороться начнет, или сбросит, или погибнет…
Згур попытался шевельнуться, но тело словно исчезло. Ивор! Значит, не сон? В вино что-то подмешали, и теперь эти двое пришли сюда… Кто же с Ивором? Кошик? Нет, голос совсем другой, хотя и знакомый…
– Придумай что-нибудь, Лантах! Ты ведь кобник, ты умеешь!
– Придумать легко, сделать трудно. Человек Родом-Соколом свободным сотворен, даже Извир эту свободу не трогает, стороной обходит…
Внезапно Згур вспомнил. Лантах-кобник! Ивор как-то обмолвился о нем. Ну конечно! Старик на торге! Серебряный браслет, способный связать души! Згур вновь попытался привстать, двинуть рукой – тщетно. Что же они задумали?
– Не связывать душу надобно, господин Ивор, напротив! Душу свободной сделать должно, вольной сделать, от пут освободить. С малых лет душа людская к дому привязана, к родичам да знакомым, к земле родной. Крепко привязана, да узелки развязать можно, а какие нельзя – то разрезать. Поболит, поболит – и затянется. И тогда душа вольной станет, и человек вольным станет…
– Погоди! – голос Ивора стал громче, отчетливей. – Он что, ничего не будет помнить?
Згур затаил дыхание. Значит, Палатин привел проклятого чаклуна, чтобы заставить его все забыть! Родную землю, Бусел, маму? Но ведь этого не может быть! Или может? Если бы он мог хотя бы пошевелиться!
– Помнить будет, да не как свое, а словно чужое. Положу печать на сердце его, печать крепкую, верную. Запечатаю сердце от тоски по тому, что было, и по тому, что будет. И тогда любовь уйдет, без любви же родная земля чужой станет. А вольный человек с душой вольной о себе думать будет, ведь себя человек разлюбить не сможет, так богами поставлено, богами заведено…
Если бы он мог, Згур рассмеялся бы, слушая этот бред. Чтобы родная земля стала чужой? Нет, его сначала нужно убить! Не выйдет, чаклун, не поможет твоя ворожба!
– Хорошо! – голос Ивора прозвучал тихо, еле различимо. – Пусть так! Делай!
Тени исчезли, темнота внезапно стала тяжелой, словно могильная земля, и Згур почувствовал, что проваливается в глухую бездну, откуда нет пути, нет выхода. Он попытался закричать, но губы не двигались, не слушалось тело. На миг показалось, что сердце вот-вот остановится. Тягучая, цепкая боль захлестнула, сковала смертной тоской. В глаза ударил ослепительный свет…
…Згур крикнул, дернулся – и открыл глаза. В комнате было пусто, в углу догорал забытый светильник, а в слюдяное окошко нехотя сочился неяркий утренний свет. Он глубоко вздохнул, провел рукой по ноющей груди и рассмеялся. Все-таки сон! Как хорошо, что он кончился!
Згур потянулся, вскочил, плеснул в лицо холодной водой и вновь засмеялся. Привидится же такая чушь! Забыть родную землю, родной дом! Да собери Ивор всех чаклунов Ории, такому не бывать! Но почему ему приснился кобник? За эти месяцы Згур ни разу не вспомнил о старике.

Конские копыта нетерпеливо били по свежему снегу, оставляя четкие отпечатки изогнутых подков. Згур начал считать всадников и сбился, дойдя до двадцати двух. Всего же не меньше трех десятков, да еще при полной броне, да с тысячником Вороном во главе! Велика честь для простого сотника! Прямо не стража – свита!
На заднем дворе было полно народу. Кроме отряда, уже севшего в седла, тут толпились холопы, таскавшие мешки с провизией, дворцовая стража и просто зеваки, глазевшие на пышные проводы Кеева обручника. Со стороны оно так и выглядело, если, конечно, не знать, что не провожают, а высылают, и не домой, а в кудыкину даль.
Ярчук тоже был здесь. На венете был новый полушубок, мохнатая шапка, налезавшая почти на самые брови, и ярко-красные сапоги с меховым верхом. Умыться «чугастр» явно не удосужился, зато борода, прежде торчавшая неопрятной метлой, теперь была заплетена в несколько мелких косичек, смазанных то ли салом, то ли конопляным маслом. Згур не стал подходить к своему стражу. Разговаривать не о чем, а наглядеться друг на друга еще успеют.
Приказ был уже известен. Тысячник со своими латниками довезет Згура до полуденной границы и покинет в чистом поле. Не одного, а с Ярчуком. Предусмотрительный Ивор велел не оставлять им коней, и Згур понял, что уйти от «чугастра» будет непросто. А он так надеялся, что умчится от неумытого дикаря на верном коне! Но пешим, по пустой, засыпанной снегом лесной дороге далеко не уйдешь. Впрочем, Згур особо не волновался. К нему приставили сторожевого пса, но человек умнее зверя. Пусть стережет – до поры, до времени!
Подбежал запыхавшийся Лешко, поинтересовавшийся, что еще требуется «господину обручнику». Згур даже не стал заглядывать в мешок, приготовленный для него заботливыми холопами. Еда, теплые вещи да огниво – чего еще надо в пути. Хорошо хоть оружие вернули! При мече да кинжале стало сразу веселее. Правда, не было ни лука, ни настоящей брони, ни шлема, а только легкая кольчуга, но на ясный намек кметы лишь развели руками. Зато хватало серебра – целый мешок, болтавшийся у пояса. Туда Згур тоже не стал заглядывать. Сколько бы ни было – хватит! Не в серебре сила.
Чуть подумав, Згур вспомнил бородищу Ярчука и поинтересовался, положили ли ему бритву. Бриться он решил каждый день, хотя бы для того, чтобы не походить на дикаря-венета. Лешко хлопнул себя по лбу и умчался, пообещав принести бритву, да не простую, а румскую, какой и в мороз щеки скрести не больно. Згур представил, как заплетает косички на собственной бороде, как обмазывает их салом, и поморщился. Это же сколько вшей заведется!
К нему подвели коня, но Згур не спешил садиться в седло. Неужели Ивор не выйдет проститься? Они плохо поговорили напоследок, но все-таки… И Улада… Нет, Уладе здесь делать нечего, но он мог бы передать ей…
В толпе послышался шум, холопы поспешили расступиться, образуя широкий проход, и Згур облегченно вздохнул. Ивор! Все-таки пришел!
Палатин махнул рукой, и кметы отступили в сторону, оставив его наедине с сыном. Ивор подошел совсем близко к Згуру, большая ладонь легко коснулась плеча.
– Не будем ругаться напоследок! Потом поймешь, что я был прав.
– Не будем, – кивнул Згур. – Хотя ты и не прав.
Палатин помолчал, затем усмехнулся:
– Все будет в порядке. Я съезжу к Алане, напишу Велге…
– Ты уже говорил…
– Да… Скоро может завариться каша – покруче, чем двадцать лет назад. Лучше тебе побыть вдалеке от всего этого. Наверно, тебе не нужны советы…
– От тебя? – Згур покачал головой. – От тебя – нет!
– Но все-таки выслушай. Мы говорили с тобой о свободе, помнишь? Теперь ты свободен. Будет трудно, но попытайся понять, кто ты есть на самом деле, чего хочешь, что ищешь… Это очень важно, Згур!
Згур не ответил, вспомнив странный сон и бродягу-кобника, почему-то привидевшегося ему. «Вольный человек с душой вольной о себе думать будет…» А вдруг это был не сон? Неужели быть вольным – значит забыть родину, дом, семью? Кому нужна такая свобода?

– А ты это понял? – не выдержал он. – И когда? Когда стал палатином Кея Улада?
Ивор задумался.
– Чуть позже, когда я уже был савматским тысяцким. Я говорил себе, что служу Волчонку, чтобы помочь Алане, что это все для нее и ради нее. А потом она сама спросила, что я делаю у сполотов: спасаю ее или мне просто по сердцу править Савматом? Тогда я обиделся, а потом решил, что твоя мать права. Мне нравилось быть савматским тысяцким. А после, когда Улад погиб, я наконец-то понял, чего хочу…
Палатин говорил искренне, и от этих слов Згуру стало не по себе. И это свобода? Мать Болот, чего же может хотеть савматский тысяцкий?
– Ты… Ты же не можешь стать Светлым! Зачем?
Ивор улыбнулся, развел руками:
– Я? Наверно, уже нет, хотя кто ведает волю богов? Но есть еще ты… Но об этом поговорим через два года. Кое-что изменится, и очень сильно… Возвращайся живым, Згур! Мы с Аланой будем ждать!
Згур хотел ответить, но не успел. Ивор резко обернулся и зашагал прочь, махнув рукой кметам. Те поняли, заторопились, дюжие холопы бросились отворять ворота…
Конь нетерпеливо дышал над самым ухом, но Згур не двигался, словно окаменел. Впервые за эти дни он ощутил страх, и не во сне – наяву. Что задумал Ивор? Ведь это – безумие! Даже Кеи – и те гибнут, протянув руку к Железному Венцу!
Передовой кмет крикнул, взмахнув плетью, и отряд тронулся с места. Ждать было больше нечего. Згур вскочил в седло, краем глаза заметив, что Ярчук уже пристраивается рядом. Згур отвернулся. Разглядывать заплетенную в косички бороду «вольной люди» было противно.
На валинских улицах оказалось полно народу. Слух об отъезде Кеева обручника успел облететь город, и любопытные улебы спешили еще раз взглянуть на гостя. Люди что-то кричали, махали шапками, вездесущие мальчишки цеплялись за стремя, но Згур не видел и не слышал всего этого, глядя прямо перед собой, на черную конскую гриву. Выходит, все? Сейчас он уедет, даже не поняв до конца, правильно ли поступил, имело ли смысл платить за все так дорого?..
Стража уже открывала городские ворота, когда сзади послышался громкий топот копыт. Всадник догонял отряд. Один из кметов выехал из строя, на всякий случай держа руку на рукояти меча, но тут же замер, не решаясь двинуться.
– С дороги, дурак!
Знакомый голос заставил вздрогнуть. Улада? Нет, не может быть! Здесь ей нечего делать!
Згур не выдержал, оглянулся. На девушке был короткий военный плащ, нелепая круглая шапочка съехала на левое ухо, светлые волосы падали на лоб. К Уладе уже спешил тысячник, но она только махнула рукой. Наконец, заметив Згура, девушка поторопила коня, подъехала ближе.
– Убегаешь, наемник?
В голосе звенело знакомое презрение. Згур пожал плечами. Что тут говорить? Убегает.
– Не гордись, приехала не из-за тебя. Я заставила Палатина кое-что рассказать, и теперь хочу извиниться за свои слова об Алане. Она не виновата. Я извиняюсь, наемник, но только за это.
Згур кивнул. Интересно, что рассказал длинноносой Ивор? Жаль, что он не решился сам поговорить с отцом…
– Ну, а тебе – скатертью дорога! Надеюсь, Ивор хорошо заплатил за труды!
Згур лишь усмехнулся. Тогда, в Тирисе, длинноносая тоже пыталась говорить о серебре…
– А это кто? – взгляд Улады скользнул по Ярчуку. – Твой телохранитель? Эй, ты, чучело, к тебе обращаюсь?
Згур не без интереса покосился на венета. На месте «вольной люди» он бы обиделся. Но его страж лишь поклонился, в густой бороде мелькнула усмешка:
– Меня зовут Ярчук, госпожа!
– Мне плевать, как тебя зовут! – Улада наклонилась, словно стараясь разглядеть венета получше. – Ты, чудище! Если со Згуром что-нибудь случится, я найду тебя даже в Ирии, понял? Найду и сдеру с тебя шкуру вместе с грязью!
Згур даже не решился удивиться. Ярчук же вновь усмехнулся, покачал головой:
– Спокойна будь, госпожа! Уберегу боярина…
– Как он тебя назвал? – Улада резко повернулась в седле. – «Боярин»? Это у них так баранов зовут? А знаешь что говорят, боярин Згур? Ты даже не смог довести обряд до конца. Помнишь? Так что теперь я – не жена Велегоста, а твоя верная супруга. Надеюсь, это испортит тебе настроение, наемник!
На этот раз Згур поразился по-настоящему. Что за бред? Ведь он сказал все верно, и «деля» не забыл! Правда, они сели на эту дурацкую шкуру до того, как… Интересно, что говорится в обряде о дротике, которым целят в обручника?
– Не надейся, муженек, плакать по тебе не буду! – Улада рассмеялась, откинулась назад, окинув взглядом невозмутимого венета. – А ты, чучело, вырасти себе еще два глаза, а лучше – четыре. Что, Згур, хорошего спутника тебе нашел Палатин? Иногда он удачно шутит…
Голос девушки дрогнул. Внезапно она подалась вперед, покачнулась, с трудом удержалась в седле. Крепкие ладони вцепились Згуру в плечи, губы ткнулись в лицо. Кажется, она плакала. Згур осторожно коснулся ее руки, пальцы наткнулись на что-то знакомое. Браслет! Тот самый! Девушка зашипела, словно кошка, отпрянула:
– Не смотри на меня, наемник! Отвернись!
Конь взвился свечкой, заржал. Миг – и Улада исчезла, только конский топот еще слышался вдалеке. Згур отвернулся, закрыл глаза. Что ей надо? Мать Болот, что ей надо?
Серебряный браслет из неведомой могилы связывает души. Но разве дело в браслете?

Глава девятая. Кобницкий шлях.

Ярчук надел вторую лыжу и долго стучал ею по притоптанному снегу. Згур уже успел заметить, что венет старается делать все основательно, не спеша. Приметил он и другое: перед тем, как взять ложку или сесть на коня, «чугастр» обязательно постоит мгновенье-другое, шевеля губами и уставившись взглядом в землю. Похоже, венет готов был просить помощи у своих богов по любому поводу, даже надевая лыжи.
Згур оглянулся. Нерла, пограничная река, осталась за лесом. Их отвезли подальше, в самую глушь. Вокруг – холодный заснеженный лес, под ногами – полуденный шлях, ведущий к далекому Нистру, а сзади – граница. Будь это летом, можно было попытаться обойти посты, но зимой в лесу не спрячешься…
– Пошли что ль, молодой боярин?
Згур даже не оглянулся. За эти дни, пока они ехали от Валина к Нерле, он не сказал Ярчуку ни слова. О чем говорить? Згур уже понял – венета не подкупишь, не уговоришь, не напугаешь. Палатин не ошибся, подбирая ему спутника. Или все же попытаться?
Згур быстро надел лыжи, закинул за спину тяжелый мешок, поправил меч на поясе. Порядок!
– Поспешить надоть, молодой боярин! Сказывали, деревня есть по пути, успеть бы до темноты…
– Какая деревня? – не понял Згур. – Роща, что ли?
Ярчук задумался, почесал бороду:
– Деревня… А и вправду, вроде как «дерево». Деревня – там люди живут. Село, по вашему. На снегу ночевать – не мед, однако!
Згур вновь оглянулся. За лесом – мост, там стража, но можно обойти с восхода…
– Ярчук! Ты теперь свободен. Иди куда хочешь, а я попытаюсь вернуться…
Венет покачал головой. Згур отвернулся, сцепил зубы. Ведь это он просил отца отпустить «чугастра»!
– Мне надо вернуться, понимаешь? Я тоже свободный человек! Иди своей дорогой…
Ярчук вновь помотал кудлатой головой:
– Не можно. Слово я большому боярину дал да клятву. Духами предков клялся, овинником да тем, кто во ржи сидит. Буду тебя оберегать, молодой боярин! Сказывал мне большой боярин, что неможно тебе вертаться! А большой боярин – он добрый! Меня отпустил, серебра дал, одежу дал, зброю. У нас таких бояр и нет. Злы они у нас…
Згур покосился на разговорившегося венета, пытаясь понять, не шутит ли тот. Добрый Ивор! Куда уже добрее!
– И не пытайся меня убить, молодой боярин! – внезапно добавил Ярчук. – Не выйдет, однако!
Тон был такой, словно Ярчук разговаривает с мальчишкой-недоростком. Згур решил не отвечать. Слова стоят дешево! Интересно, сколько этому «чугастру» лет? Наверно, все сорок будет.
Тем временем венет поправил заплечный мешок, вновь огладил бороду – и внезапно согнулся, схватившись за поясницу. Цепкая хворь вернулась. Ярчука опять рвало – без пощады, выворачивая наизнанку. Приходил он в себя долго, стонал, скрипел зубами, жадно глотая морозный воздух.
Згур покачал головой, невольно сочувствуя, но тут же понял – не время. Он уже пожалел этого дикаря, а теперь грязный венет смеет куражиться! Ладно! Мечом его не достать, сонным не зарезать. А если по-другому?
Згур свистнул, и, сильно оттолкнувшись, помчался вперед. Снег выпал дня три назад и уже успел покрыться звенящим настом. Смазанные лыжи скользили легко, и даже тяжелый мешок за плечами, казалось, стал наполовину легче. Морозный ветер ударил в лицо, и Згур весело усмехнулся. Вперед, сотник!
На лыжи он встал еще в Буселе, но в Учельне пришлось побегать по-настоящему. Безжалостный Отжимайло каждую зиму гонял их сквозь заснеженный лес – с утра до вечера, с полной выкладкой. Два года назад рыжий сполот, никому ничего не сказав, построил их на лесной опушке и внезапно заявил, что отсюда они пойдут прямо до Савмата – восемь дней пути с ночевками у костра. Трусам и слабакам было предложено остаться, остальных же наставник пообещал сделать слегка похожими на настоящих бойцов – ежели доползут, само собой.
Згур дошел – вместе с двумя десятками тех, кто не отстал, не ушел отогреваться в придорожные села. Савмата он не увидел: вначале отсыпался в жарко натопленной гриднице, а затем Отжимайло вновь приказал надевать лыжи и идти домой – тем же путем. Потом, в сиверских лесах, преследуя Меховых Личин, они часто вспоминали наставника. Сам Отжимайло – полутысячник Жмайло Резан, погиб от случайной стрелы в первый же день похода, который привел уцелевших на Четыре Поля…
Из-за туч выглянуло неяркое зимнее солнце. Небесный Всадник с трудом продирался сквозь облака. Сзади послышалось сопение – Ярчук нагонял, лыжи со свистом скользили по твердому насту. Згур специально замедлил ход, желая поглядеть, как дикарь управляется с лыжами. Вскоре он убедился, что бегать Ярчук обучен, но вот скорость дается венету не без труда. Згур немного подождал, вновь услыхал знакомый стон, и что есть сил припустил вперед, как будто за ним гнался сам Косматый.

«Деревня», то есть попросту небольшое село о пяти засыпанных снегом домах, показалась под вечер. К этому времени Згур вымотался до предела, ныли ноги, огнем горело обожженное ледяным ветром лицо. Но бежал он не зря. Ярчук остался далеко позади, и Згуру пришлось несколько раз останавливаться, поджидая своего спутника. Убегать он не собирался – рано. Он еще успеет.
В селе, стоявшем возле самой дороги, привыкли к гостям. Згур, сунув хозяйке обрезок гривны, проглотил огромный кус жареной кабанины и мгновенно уснул, велев разбудить себя на рассвете. О Ярчуке заботиться не стал, решив, что венет не пропадет. И действительно, проснувшись ночью, он увидел «чугастра», негромко похрапывающего у порога. Згур осторожно приподнялся – и храп тут же стих. Венет повернулся голову, прислушиваясь, и Згур, невольно улыбнулся. Стереги пес, не спи! Все равно уйду!
Следующий день запомнился морозом да легким снежком, падавшим из низких серых туч. Теперь бежать стало легче. Старые навыки проснулись, и Згур легко скользил по насту, стараясь не сбить дыхание и не оступиться. Ярчук, вначале хекавший и постанывавший совсем близко, начал быстро отставать. Это было на руку. Згур останавливался, отдыхал, ожидая, пока его страж подойдет поближе, и опять припускал что есть духу. Он думал, что венет возмутится, вспылит, потребует сбавить ход, но Ярчук угрюмо молчал, лишь время от времени кривясь и жадно глотая снег.
Снег падал, Солнце – Небесный Всадник – утонуло за серыми тучами, а Згур бежал все дальше, решая, что предпринять, когда «чугастр», наконец-то, свалится. Возвращаться назад? Но границу стерегут зорко, а единственная дорога в обход ведет через Выползнев Лаз. Згур невольно пожалел, что серебристый обруч остался в Коростене. Впрочем, даже будь чаклунская диадема с ним, Згур не сунулся бы в гнездо бескрылых «ос». Одного раза хватит! А интересно было б покатать «чугастра» на Змее! Итак, Лаз отпадал, а с ним – и дорога через горы. На закате тоже горы – Харпийские, но туда ходу много дней, к тому же харпы до сих пор воюют. Оставался путь между полуднем и восходом – к Тирису. Говорят, лодьи ходят по Змеиному морю даже зимой…
А потом? Конечно, он обязан вернуться в Коростень. Его сочтут беглецом, а то и предателем! Но Згура не оставят в покое. Значит, в Савмат, на суд? А может, отец и прав, суда не будет, дерзкого волотича просто зарежут, всем прочим на страх. Он – вне закона. Значит, все? Тогда стоит ли возвращаться?
Згур отогнал невеселые мысли, замедлил ход, оглянулся. Ярчук отставал. Еще утром венет выломал две ровные палки, и теперь шел, опираясь на них. Згур лишь усмехнулся – с палками и детишки могут! Ты без палок попробуй, дикарь!
Уже не в первый раз Згур вспомнил Учельню. Наставники много раз повторяли: учись понимать врага. Всякий человек и силен, и слаб. Венет с перебитым носом мастак драться – тут Згуру и пытаться нечего. Лес «чугастр» тоже знает, слышит сквозь сон, он умен и опытен. Но Згур здоров и крепок, как может быть крепок двадцатилетний парень, с детства не голодавший и не знавший серьезных хворей. К тому же вещей у него немного, а «чугастру» надо тащить полную бронь, шлем, лук с колчаном да впридачу тяжелый топор. Значит, надо бежать дальше, следить за дыханием – и ждать.
Ночевать свернули в село, на этот раз большое, на полсотни домов. В нем оказалась харчевня, и Згур с удовольствием посидел у горящего очага, глядя, как нехотя разгораются толстые поленья. Ярчук пристроился рядом, но разговора не вышло. Згур на все вопросы лишь пожимал плечами, и венет замолчал, вероятно, сообразив, что «молодой боярин» не в настроении. В его руках очутился складень – две деревянные дощечки, скрепленные у основания, и «чугастр», подсев ближе к огню, углубился в их изучение, время от времени шевеля треснувшими на морозе губами. Згур чуть было не поинтересовался смыслом этого странного занятия, но все же сдержался. Наверно, амулет. Без своих домовых да овинников венет, похоже, не может сделать и шагу.
Наутро Ярчук вновь удивил, когда, уже став на лыжи, достал из заплечного мешка свиток бересты и, развернув, принялся разглядывать. Згур даже глазам своим не поверил – мапа! «Чугастр» читает мапу! Тут же захлестнула обида. Ему-то мапу не дали! Згур покосился на хмурого венета, водившего по мапе узловатым пальцем с кривым желтым ногтем, и решил, что пора кончать.
Дорогу он помнил. Наставник Барсак не зря гонял его по Большой Мапе Ории, заставляя запомнить каждый поселок, каждый речной поворот. Путь на полдень не представлял трудностей. Згур закрыл глаза, вспоминая. Кажется, следующее село далековато. Разве что ходу прибавить? Нет, не стоит! Наоборот, следует слегка помедлить…
На этот раз Ярчук мог передохнуть. Згур шел не спеша, стараясь лишь не замерзнуть. Солнце – Небесный Всадник – вынырнуло из-за туч, и по яркому ореолу Згур понял, что ночью ударит мороз. Он заранее поежился, но ходу не прибавил. Интересно, что увидел дикарь на своей мапе? Неужели Згур ошибся?

Солнце уже уходило за верхушки деревьев, сизые тени тянулись от опушки, и Згур удовлетворенно улыбнулся. Вот и вечер! Мороз щиплет щеки, холод начинает заползать за ворот, а ночевать-то и негде! Ну-ка, Ярчук, сообрази!
Похоже, венет тоже начал что-то понимать. Озабоченно взглянув на уходящее солнце, он достал мапу, поводил по ей пальцем и нахмурился. Згур решил не ждать. Пройдя чуть вперед, он приметил слева небольшую поляну и направился туда, заранее присматривая дерево посуше.
Ночевка в снегу – не шутка. Даже для здорового парня, с детства привыкшего к долгим зимним переходам. Ярчуку придется туго – после сырого подвала, скудных харчей и двух дней на морозе. Ну что ж, сам напросился, «чугастр»!
Згур бросил в снег мешок и направился за хворостом. Впрочем, хворост – не главное. Хорошо бы найти сухое дерево, а лучше – несколько. Березу, чтоб пылала жарче и что-нибудь покрепче, клен или ясень. А дальше – просто. Один конец бревна ложится в костер…
Ужинали молча – за весь день не было сказано ни слова. Згур подсел поближе к огню, протянул ладони. Хорошо! Правда, возле такого костра не поспишь, этак и замерзнуть можно, но ночь-другую можно и потерпеть. Не так ли, друг Ярчук?
Венету явно нездоровилось. Он уже не постанывал – подвывал, вновь и вновь хватаясь за поясницу, задыхался, жадно ел мокрый снег – и снова хватался за ноющий бок. Наконец, с трудом привстав, он направился в лес и вскоре вернулся с кусками какой-то коры. Згур усмехнулся и поставил на костер небольшой котелок. Отвар, конечно, вещь полезная, но в такой холод и от такой хвори едва ли поможет.
Ночь тянулась долго – бесконечная, холодная. Вдали, в самой глубине леса слышался волчий вой, в костре трещали сучья, а над поляной равнодушно сияли острые ледяные звезды. К полуночи мороз ударил по-настоящему. Згур надвинул шапку на самые брови и закрыл глаза, пытаясь задремать. Спать слишком опасно. Если б Ярчук был и вправду другом, спали бы по очереди…
– Поспи, молодой боярин!
Голос венета прозвучал внезапно, и Згуру почему-то стало не по себе. Поспать? Ну уж нет!
– Прошибся, однако! – Ярчук виновато вздохнул. – Мыслил, до деревни доберемся. Ну да ниче! Ты, вижу, паря опытный, бывалый, даром, что боярин!
Надо было смолчать, но Згур не выдержал:
– Сиверский волк тебе боярин! С чего ты взял? У вас что, по утрам умываются только бояре?
Ярчук только моргнул, затем прозвучало удивленное «Вона!»
– Чего «вона»? – окончательно озлился Згур.
– Я-то мыслил… Мыслил, убить меня хочешь.
На миг Згур растерялся, но тут же пришел в себя. Ну и скачут «мысли» у «чугастра»!
– Значит, ежели я «боярин», то должен тебя всенепременно убить?
– Не потому. Не молвил ты ко мне, а то – примета верная. Убивец, коли замыслил чего, к убиенному бысть слова не молвит. Ино молвит – то запомнит убиенная душа и на третий день придет, и с собой потянет! Али не ведал, боярин? То у нас и чада ведают!
Згуру почудилось, что «чугастр» уже бредит, причем на совершенно непонятном наречии. «Чада», вероятно, «дети». Итак, у венетов даже дети знают, что убитые приходят на третий день, а посему убийце с жертвой говорить опасно… Ну и чушь!
Хотелось спросить, из какой норы, а если не из норы, то из берлоги, Ярчук родом, но Згур все же сдержался. Небось, он там в своей Венетии, пням да корягам поклонялся, с бубном плясал да на Луну волком выл! Вспомнилась детская байка про глупый до одури народец «шукши», что на полночи живет да гнилой рыбой питается. «Шукша» и есть!
– А ты сам видел, как мертвые приходят?
Венет с самых серьезным видом кивнул, и Згуру расхотелось спорить. Может, у «шукшей»-венетов навы и вправду такую силу взяли?
Он подбросил дров в гаснущий костер, протянул ладони к огню:
– Ладно, приходят – так приходят. Давай про бояр лучше.
– Чего – про бояр? – буркнул Ярчук. – Говорил – чистой ты!
Згур только вздохнул. Так и есть! У «шукшей» только бояре умываются! Венет, усмехнулся, почесал бороду:
– Видать, не понял, боярин! Не чистый – чистой. Кожа гладка, плечи держишь ровно, глядишь без страха. Небось, ни разу не голодал, хомут не таскал, плетей не пробовал! Чистой и есть! Оно всегда приметно. А что не боярином зовешься, так слова всяки есть!

Костер разгорелся, и ледяной холод на время отступил. Сон тоже прошел. Нелепый разговор внезапно заинтересовал. Из какой же дали прибыл этот дикарь, что таких вещей не понимает?
– Я из Края, Ярчук. Из земли волотичей. У нас нет дедичей. И холопов тоже нет.
– И где ж така земля? – недоверчиво поинтересовался венет. – Аль в Ирии? И какой-такой кнес вами правит? С Пятого Неба спустился, что ль?
– Кнес нами не правит, – вздохнул Згур, вновь вспомнив байки про «шукшей». – Правит нами Государыня Велга…
– Женка? – внезапно встрепенулся Ярчук. – Верно ль?
Пришлось объяснять с самого начала. Рассказ вышел долгий, в костре успели перегореть пять огромных поленьев, а Валадар-Месяц – подняться от верхушек деревьев в самый полдень. Волчий вой стал ближе, но Згур даже внимания не обратил. Впервые доводилось говорить о Велге да о Великой Войне чужаку, ничего о Крае не слыхавшему. Ярчук не перебивал, но взгляд венета оставался недоверчивым, даже насмешливым, словно Згур пересказывал байку или старину. Внезапно почудилось, что он и в самом деле рассказывает сказку – дивную сказку о вольном крае, где нет господ, где все счастливы…
– Слыхал о таком, – молвил, наконец, венет. – Было, что бояр прогоняли, а чужаков в колья встречали. Да только не так все кончается, боярин молодой! Одних бояр прогнали, да вместо них новы пришли. Вот ты новый боярин и есть. Слыхал, сотник ты?
Згур кивнул, даже не зная, как возразить. «Новы бояре»? Но ведь у него – ни холопов, ни земли…
– Сотник! А летов тебе – хорошо, ежели двадцать. Вот оно и есть. Не то дивно, дивно, что вами женка правит. Вот то – добре…
– Почему? – удивился Згур. То, что Краем правит Велга, хорошо, слов нет. Но в Савмате всем вершит Светлая Кейна Челеди…
Взгляд венета стал строгим, даже суровым:
– Потому, что женки – святы!

К утру все-таки удалось подремать. Спали по очереди, чтобы не погас костер. Когда Солнце – Небесный Всадник – поднялось над верхушками деревьев, Згур докрасна растерся снегом, поставил на пригасший костер котелок и задумался – на этот раз всерьез.
Надо было что-то решать. Всю ночь Ярчук стонал, и Згуру даже стало не по себе. Кажется, он добился своего – хворь, одолевавшая венета, вырвалась наружу. Ярчуку нужно тепло, нужен покой. Бросить его посреди дороги Згур не мог – не «боярин» же он в самом деле! Оставить в каком-нибудь селе? Места были дикие, и кто ведает, как отнесется здешняя «людь» к больному чужаку с серебром за поясом?
Итак, ко всем заботам прибавилась еще одна. Згур махнул рукой и потребовал у Ярчука мапу. Тот не понял, пришлось долго объяснять, что есть мапа и как на нее смотрят. Оказалось, мапа на Ярчуковом наречии именуется «картой», показывать же ее венет явно не хотел – не велено. Но в конце концов «карта» была извлечена, развернута, и Згур привычно повернул ее верхним обрезом к полночи.
Да, дорогу он помнил. Полуденный шлях вел к Нистру, сворачивая затем на закат, к Тирису. Еще в Коростене, ползая по Большой Мапе и запоминая каждую мелочь, Згур немало удивлялся, отчего шлях не проложили напрямую. Но затем понял – горы. Точнее, заросшие лесом холмы, через которые не пройти повозке. Шлях обходил холмы стороной, чем удлинял путь до Тириса вдвое. А вот если идти прямо через холмы…
Оказалось, такой путь тоже есть. Извилистая линия на мапе тянулась от маленького домика, что обозначал село со странным называние Загора, прямо между полуднем и восходом. Вдоль линии были нацарапаны маленькие деревья. Понятно – лес. А вот дальше…
Дальше начинались странности. Линия упиралась во что-то, напоминающее маленькие ворота. Сбоку имелась надпись, но настолько мелкая, что Згур смог разобрать лишь начало и конец: «Ро» и «он». Итак, ворота (или что-то похожее) на «Ро», а дальше линия становилась желтой до самого спуска с холмов. Оставалось лишь подивиться. Зато дальше все становилось понятным. Путь выводил на полуденный шлях, что вел прямо к Тирису. Згур еще раз присмотрелся и понял, что бывал в этих местах. Где-то там, где странная желтая дорога соединяется с большим шляхом, стоит село, куда они заходили с Черемошем. Маленькое село, где живет бабка Гауза и ее внучка со странным именем Ластивка. А вот это удача! Дотащить хворого венета до села, сдать с рук на руки знахарке, и пусть Гауза его в порядок приводит. А ежели бабка еще не вернулась, то и Ластивке работа найдется. Он ведь обещал девочке вернуться. Вот и вернется! Погостить пару дней – и в Тирис!
Эти соображения Згур, понятно, оставил при себе. Ярчуку же объяснил просто: лес – везде лес, и лучше свернуть через холмы, чтобы на полуденный шлях выйти. А там – путь всюду, что на восход, что на закат. А ежели морозы совсем допекут, то и зазимовать можно – места знакомые.
Ярчук долго глядел на мапу, хмурился, чесал завитую бороду и, наконец, кивнул. Згур еле скрыл усмешку. Хорошо бы, чтобы «чугастр» своими ногами до бабки Гаузы дошел, а то тащи еще такого на загривке!
Ярчуку и вправду было худо. Весь следующий день он шел с немалым трудом, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Его вновь тошнило, венет хватался за бок, поминая какие-то «клятые огнища», где, вероятно, и заработал свои болячки. Переспрашивать Згур не стал, хотя странное слово позабавило. Кажется, у лехитов «огнище» – это «печь». Не иначе «чугастр» печником трудился!
Теперь шли не спеша. Торопиться было некуда: по прикидке Згура, до Загоры, откуда путь на холмы поворачивает, оставалось всего два дня неспешного пути.

Загора оказалась даже не селом – поселком, причем немалым, с высоким тыном и большим домом на холме – обиталищем здешнего дедича. Дедича, правда, на месте не оказалось, зато стража, очумевшая от зимней скуки, сразу же поспешила разобраться с нежданными гостями. Особенно заинтересовал их Ярчук. Даже серебряная тамга, которую венет получил от Ивора, только усилила подозрения. Стражники хмурились, ворча, что лихих людей ныне развелось – девать некуда, и не иначе венет тамгу у торговых людей вместе с душой позаимствовал.
Згур не без любопытства ждал, чем все это кончится. Опасаться было нечего. Стражников в Загоре оказалось всего-ничего – полдюжины, да и те явно не альбиры. При желании поселок можно взять голыми руками, а уж с мечом да секирой – и говорить нечего. Однако вскоре стало ясно, что венет видал виды. Разговор как-то сам собой перескочил с разбойников-душегубов на тяжкую жизнь сторожевых кметов да на худое довольствие. А дальше спор свелся к тому, сколько надлежит гостям отрубить от серебряной гривны – с ноготь или с полтора.
Но тут вмешался Згур. Смерив взглядом старшого – пожилого бородача с хитрыми лисьими глазами, он решительно заявил, что за такую гору серебра он лучше переночует в чистом поле, а еще лучше – прогуляется в Валин, чтобы вернуться уже с сотней «коловратов» при полной броне и гочтаках. А уж Иворовы кметы рассудят, сколько должно отрубить и от чего – то ли от гривны, то ли от иного. Особенно у тех, кто путает людей военных, по державной надобности посланных, с купчишками, с которых и нужно серебро лупить.

Згур ничем не рисковал. В Нистрии уже привыкли бояться Ивора. Прошлогодний налет на Тирис только подбавил страха.
Бородач оказался, однако, упорен, смекнув, что волотич да неведомый заброда – едва ли из числа Иворовых «коловратов». Сошлись на том, что от гривны отрубят ровно на ноготь, зато путников накормят, да спать на мягком уложат, а ко всему еще и про путь-дорогу поведают. Последнее устраивало Згура более всего.
Ночевали в доме у старшого, решившего честно отработать свое серебро. На стол была водружена огромная румская посудина с изогнутыми ручками, появились деревянные братины, и разговор пошел. Служивый откровенно скучал и был готов часами расспрашивать о делах в Ории, в Савмате да Коростене, а особливо в Валине. Более всего старшого интересовало, супротив кого Палатин собирает войско. При этом он жаловался на скупость здешнего дедича, прибавляя, что и сам горазд из гочтака стрелять, а уж ежели Палатин вновь в Нистрию пожалует, то без верных и знающих людей ему тут не управиться…
Згуру же хотелось узнать о пути на полдень. Однако, стоило ему упомянуть о дороге через холмы, старшой повел себя странно. Согласившись, что путь и вправду короткий, он замялся, а потом посоветовал «дорогим гостям» на него не сворачивать.
Згур переглянулся с мрачным насупленным Ярчуком, поинтересовавшись, не разбойники ли на холмах озоруют. Хозяин тут же пояснил, что зимой станичников в здешних местах не встретишь, потому как тут и грабить нечего, а зимовать холодно. Так что дело не в лихих людях, а совсем в ином.
Сообразив, что гости от него не отстанут, чернобородый хлебнул из тяжелой братины и со вздохом заметил, что вся беда в здешнем народе. Народ же в Нистрии пошел ныне пугливый да темный. Добро б в леших да нав верили, а то понавыдумывали страхов, да так, что сами себя запугали. В волатов верят, в карлов лесных и в такую ерунду, что и сказать противно.
При этих словах Згур украдкой взглянул на Ярчука, но венет был серьезен. Решив на досуге побеседовать с ним о лесных карлах, Згур улыбнулся и попросил бородача все-таки рассказать о дороге через холмы. Просто для интересу.
Старшой поскреб бороду и повторил, что народец в здешних местах темен, а посему всяким байкам верить не должно, но если «дорогие гости» хотят слегка повеселиться…
Згур согласился и попросил Ярчука достать мапу. Старшой разгладил хрустящую бересту и еще раз повторил, что ничему этому он не верит. Но вот темные люди говорят…
Первым делом он указал на значок, напоминающий ворота. Это и в самом деле оказались ворота – каменные, построенные в неведомые годы. Назывались они действительно на «Ро», но как-то странно: то ли Роземон, то ли Ромесон. Ворота как ворота, камень тесаный, серый, но «темные люди» напридумывали Дий ведает что. Например, ежели ворота обойти, то и дорога сгинет. Или – еще смешнее: каждый у этих ворот свое видит, потом рассказать – ни один рассказ с другим не совпадет.
А дальше – и вовсе ерунда. Болтают, будто дорога желтой становится. Точнее – рыжей. Ее так и зовут – Рыжий шлях, чтобы с Полуденным не перепутать. Конечно врут, никакая дорога ни желтая, ни рыжая. Бородач клятвенно заверил, что сам ее видел, и ничего такого не заметил. Ну, желтоватая слегка, так ведь камень такой. А камнем этим дорогу в давние годы волаты выстлали. То есть, конечно, не волаты, но народ здесь темный, в волатов верит. И в карлов лесных верит. И в Костяную Девку верит, что в Голубце живет. Все это чушь, а посему спрашивать у Девки Костяной дорогу и смысла нет, и бояться ее тоже смысла нет. И уж совсем глупо Рыжим шляхом идти, когда есть Полуденный – такой удобный да спокойный. А шлях этот Рыжий, будь он трижды неладен, лучше Кобницким назвать. Отчего? Оттого!
Более ничего добиться от старшого не удалось. После очередной чары он встрепенулся и принялся рассказывать бесконечную историю о каких-то братьях Пандах, чей дворец до сих пор, говорят, за холмами стоит. Дворец стоит, а братья сгинули – убил их Вареный Мужик, что из ковша родился им на погибель. Правда, иные говорят, будто все наоборот было, и братья Панды сами Вареного Мужика на куски разрубили да обратно в ковш кинули. А ковш этот непростой, его сам Баламут Сивая Вишня тем братьям подарил, да не на радость подарил, а на беду…
Дальше можно было не слушать. Згур еще раз поглядел на мапу, запоминая. Ворота на «Ро», выстланная камнем дорога и Голубец, где какая-то Девка живет. Ярчук, пристроившись рядом, молча указал на процарапанную линию. Згур кивнул – она была желтой. Наверно, те, что мапу рисовали, тоже верили в смешные байки.

Поворот нашли быстро. Сразу за селом из земли косо торчали два каменных столба, от которых дорога расходилась надвое. Полуденный шлях вел прямо, Рыжий – поворачивал налево, к ближайшему холму. Правда, рыжим назвать его было затруднительно. На дороге лежал снег – свежий, нетронутый, на котором нельзя было заметить ни следочка. Даже наглые вороны почему-то облетали его стороной.
Ярчук бросил быстрый взгляд в сторону холма и прикрыл глаза, что-то беззвучно шепча. Згур и сам помянул Мать Болот, хотя не очень-то верил в Костяных Девок или в неведомых карлов, тем более лесных. Лешие – иное дело, но леших можно и стороной обойти, равно как и нав. Да и какие навы зимой? Скорее следовало опасаться очередного Крутя Немерянного, но Крути здесь, по счастью, не водились. Равно как и Змеи. Так что и бояться нечего.
Ярчук, отшептав свое, деловито поправил лыжи и вопросительно взглянул на Згура. Тот лишь усмехнулся. Не решил ли «чугастр», что его, сотника Края, какая-то Костяная Девка испугала?
Шли молча. Згур был не прочь завести беседу. Обида на Ярчука почти прошла, к тому же все складывалось как должно, а поговорить с «чугастром» было даже интересно. Но кое-что сдерживало. Венет не из тех, кто спешит выкладывать душу случайному знакомцу. Значит, придется рассказывать самому, а этого делать не хотелось. Все время вспоминался бедняга-Черемош. Сын войта тоже поглядывал на Згура свысока – и охотно болтал себе на беду. Ярчук хитер, каждое слово, каждый жест примечает. Значит, и потакать нечего. Захочет – сам расскажет.
За первым холмом оказался второй, чуть побольше, заросший редким молодым лесом. Згур оглянулся, но ничего опасного не заметил. Дорога как дорога. Пустая, конечно, но в такое время и по Полуденному шляху никто не ездит. Разве что ночевать придется у костра, но Згур понадеялся, что и тут люди живут. Глядишь, волаты да карлы на огонек пригласят, а там и Девка Костяная щей поставит.
Как ни странно, разговор все же завязался, тем более шли теперь рядом, плечом к плечу. Ярчук, в очередной раз откашлявшись, поинтересовался, кто над кем в Крае верховодит: «женки» над «мужами» или наоборот.
Згур вначале даже растерялся. В его семье «верховодила» мама, потому как больше некому. И во всем Буселе было так, и в других поселках сходно. Мужья не вернулись с войны, и кому еще хозяйство вести да детей на ноги ставить?
Венета, однако, это не устроило. Ему хотелось знать, в чей род идут жить новобрачные – мужа или опять же «женки». Похоже, этот вопрос весьма интересовал «чугастра». Згур принялся добросовестно вспоминать. В конце концов он рассудил, что бывает по-разному, но чаще «женка» идет жить к мужу. Бывает наоборот, но таких мужей не уважают и дразнят «приймаками» и «запечниками».
И тут Ярчук возмутился. Похоже, бесхитростный рассказ Згура задел его за живое. Оказалось, на родине венета все наоборот. Точнее было все наоборот, а ныне «людь» обеспамятовала и «добры» обычаи рушит: «женок» не почитает, забыв, что оные «женки» – святы. А обычаями теми земля стоит. А стоит она на том, что муж должен «женки» бояться, а «женка» мужа в великой строгости держать, да наказывать, не спуская, тогда и порядок будет.
Згур был готов порасспросить Ярчука о забавных венетских обычаях, но вовремя прикусил язык. Успеется, дорога длинная. Жаль, Улада этого не услышит, ей бы с ее норовом такое – как мед на душу!
За вторым холмом оказался третий, за ним еще один, а затем дорога нырнула в глубокую лощину и вновь стала взбираться вверх. Внезапно Згуру показалось, что вверху мелькнуло что-то серое, приземистое. Ворота?
Он невольно ускорил шаг. Ярчук попытался последовать его примеру, но закашлялся, схватился за грудь и махнул рукой, показывая, что догонит. Згур кивнул, подумав, что венета не так уж и трудно провести. Знать бы дорогу чуток лучше! Впрочем, ни к чему бросать «дикуна» посреди зимнего леса. Вот доставит его к бабке Гаузе, там уж…
Серое пятнышко приблизилось, стало больше. Правда, на ворота это мало походило, скорее напоминало серую вежу, зачем-то поставленную посреди лесной поляны. Хотя что вежа, что ворота. Похоже, те, кто в давние годы решили взгромоздить такое среди леса, были изрядными шутниками. Или тогда здесь леса не было? Стоял город, к нему и вежа полагается…
Згур быстро поднялся вверх по склону и замер от удивления. Все-таки ворота! Все, как и обещано: серые, из больших потрескавшихся от времени камней, с высокими стрельчатыми арками, высеченными из цельных блоков. Да, ворота, но не простые.
Он подъехал ближе и остановился, поджидая Ярчука. Итак, поглядим! Прежде всего ворота шли на все четыре стороны: четыре арки, внутри же – пусто. Вроде как вежа, только без верха. Точнее, верх-то был, но рухнул или был разобран еще в незапамятные годы.
Подъехал Ярчук, покрутил кудлатой головой, а затем, прикрыв глаза, привычно зашевелил губами. Згур молиться не стал. Ежели богов из-за каждого камня тревожить, то небожители и обидеться могут. А вот посмотреть не мешает!
И слева, и справа снег был ровный, чистый. Только звериные следы да отпечатки птичьих лап. Згур завернул за угол – и оторопел. Дорога исчезла – впереди ровной стеной стоял старый густой лес.
Згур поспешил назад, к воротам. Сквозь арку тоже был виден лес, но его рассекала надвое широкая просека. Оставалось помянуть Мать Болот и поглядеть на этакое диво с другой стороны. Так и есть! Просека вновь исчезла, впереди темнела непроходимая чаща.
Ярчук долго чесал бороду, моргал, а затем заметил, что подобное видеть уже доводилось. Оказывается, на родине венета так тоже умели строить: слева поглядишь: одно, справа же – совсем иное. Правда, иногда и без злых духов не обходится…
По поводу злых духов Згур спорить не стал и первым въехал под высокую арку. Сразу же стало темнее. Почему-то показалось, что уже вечер, хотя время еще не подошло и к полудню. Наверно, виной тому были высокие своды, бросавшие густую тень. Осмотревшись, Згур заметил на одной из стен странный узор. Нет, не узор! Рука мастера высекла целую сцену – маленькие человечки, приземистые, с большими головами…
Понять, что имел в виду тот, кто резал камень, оказалось мудрено. В центре двое – один в широкополом платье, другой – почти что голый, увлеченно размахивали странными кривыми мечами. Чуть в стороне сидел прямо на земле третий. Точнее, сидела – Згур догадался, что мастер имел в виду женщину. А еще дальше некто, прижавшись к земле, то ли молился, то ли украдкой наблюдал за происходящим. Похоже, в незапамятные годы в этих местах что-то случилось, и строители дивной вежи решили сие увековечить. А может, просто в голову взбрело.
Решив, что с человечками все ясно, Згур поглядел налево, в арку, выходящую прямиком на полночь. Если верить бородатому старшому… И тут его рука сама собой оказалась на рукояти меча. Рядом послышалось удивленное «Ы-ы!» Ярчука. Оба переглянулись и, не сговариваясь, упали в глубокий снег.
Они были не одни. Прямо из лесу к воротам двигался целый отряд. Згур замер, начав считать. Трое, пятеро, семеро, девятеро! Девять человек при доспехах и оружии! Станичники? Да что им делать в пустом зимнем лесу?
Оставалось подождать. Путники приблизились, и Згур вновь удивился. Те, что шли к воротам, выглядели весьма странно. Впереди бодро вышагивал белобородый старик с большим мечом у пояса. В руке он держал посох, светившийся неярким серебристым огнем. Далее один за другим двигались кметы, трое повыше, четвертый – хоть невысок, зато в плечах сам себя шире. А следом за ними вприпрыжку бежали четверо коротышек – в локоть ростом. Згуру даже показалось, что ноги у малышек покрыты черным волосом, и ступают они по снегу голыми пятками. Ступают – но не оставляют следов…
Внезапно странные гости запели, громко, вразнобой. Слов не разобрать, что-то вроде «Айхо! Айхо!». Згур закрыл глаза и начал быстро, сбиваясь, произносить полузабытое заклинание, слышанное в детстве. Правда, годилось оно лишь при встрече с лешим, но выбирать не приходилось. Рядом с шумом и присвистом дышал Ярчук, и Згур запоздало пожалел, что не узнал у венета пару заклинаний посвежее.
Голоса стали тише, смолкли. Когда Згур решился открыть глаза, поляна была пуста, чистый, нетронутый снег сверкал на солнце. Незваные гости сгинули без следа. Згур вскочил, бросился назад, к арке, выглянул – пусто! Все-таки мара!
Сзади послышался негромкий голос венета. Згур поспешил обратно – и вновь застыл. Из лесу выходил новый гость – на этот раз один. Теперь в снег можно было не падать, один – не девять. Згур подошел к самой арке, выглянул…
Человек был голый. Згур невольно поежился, всмотрелся – голый и есть, только на бедрах темнела небольшая повязка. На плече странного гостя пристроился огромный двуручный меч, а за плечами – большой мешок, похоже, весьма увесистый. Голый человек быстро приближался, и Згур лишь подивился его резвости. Или мешок пухом набит?
Детина подошел ближе и внезапно остановился, явно заметив Згура. На небритом лице заиграла довольная усмешка. Человек остановился, поставил мешок на снег и ударил себя в грудь огромным кулачищем. В светлых волосах что-то сверкнуло, и Згур с изумлением заметил на голове у детины золотую диадему.
Гость постоял, словно желая насладиться произведенным впечатлением, затем вновь взгромоздил мешок на плечи и бодро двинулся дальше. Згур не выдержал, бросился к выходу. Пусто!
Читать заклинания расхотелось. Ай да ворота! А еще говорят, байки!
Згур кивнул Ярчуку, быстро надел лыжи и направился к арке, ведущей на восход. Оглянувшись, он заметил в одном из проемов новых гостей – на этот раз конных. Всадники в черных плащах летели над нетронутым настом, и Згуру почудилось будто под низко надвинутыми капюшонами ничего нет – только густая темень…
Когда ворота остались позади, Згур не вытерпел и коротко пересказал венету виденное. Ярчук был явно удивлен. Похоже, он видел нечто совсем иное. Оставалось вновь вспомнить рассказ чернобородого старшого. Выходит, и это правда! Каждый видит свое. А может, ворота, просто запомнили тех, кто в давние годы проходил мимо? Згур попытался вспомнить странное название на «Ро», но сбился. Интересно, что за наречие? Не сполотское, не огрское и даже не румское!

О воротах можно было рассуждать целый день, поскольку ничего иного по дороге не встретилось. Вокруг стоял молчаливый зимний лес, под ногами – нетронутый наст, и – никого, ни человека, ни зверя. Становилось скучно, и Згура так и подмывало копнуть снег, да поглубже, дабы проверить, какого цвета камни на дороге. Впрочем, какая разница! Главное – шлях ведет куда надо, а Рыжий он или Зеленый, кому это интересно?
С Ярчуком он не заговаривал, каждый раз вспоминая бедолагу-Черемоша. Нет, болтать он не станет! Венет, по всему видать, молчун, только стонать горазд. Что ж, Згур был согласен поиграть в молчанку. Зато ничто не мешало понаблюдать и поразмыслить. Они по-прежнему шли рядом, плечом к плечу, и Згур то и дело бросал любопытные взгляды на своего спутника. Тот время от времени отвечал тем же.
Черемоша Згур раскусил сразу. В чернявом не было ничего непонятного: славный парень, горячий, слегка самовлюбленный, любящий покрикивать, зато смелый и искренний. Такого легко понять, с таким просто ладить. А вот Ярчук…
Згуру представилось, что он в Коростене, на занятиях, и дядя Барсак дает ему задание: понаблюдать за Ярчуком, а затем изложить виденное. Это называется «сколок». Интересно, какой «сколок» получится с венета?
Згур вновь покосился на невозмутимого «чугастра» и начал привычно перечислять: рост, черты лица, особые приметы. С приметами ясно: нос пополам, борода в косичках да еще болячка. А вот все остальное…
С остальным не получалось. Згур давно уже понял, что «дикун» – совсем не «дикун». Лесной насельник, конечно, может научиться руками-ногами махать, но вот меч – дело другое. Итак: Ярчука учили, учили всерьез – и выучили. Далее: людям не верит, значит, есть причины. И еще, конечно, «женки»…
Выходило не особо складно. В таких случаях дядя Барсак советовал разговорить человека. В душу не лезть, а нащупать что-нибудь этакое, чего к этой самой душе поближе. Ну, например… о «женках». Нет, рано, «чугастр» обидеться может…
Часа через два решили передохнуть, благо по пути подвернулась подходящая полянка, посреди которой черным пауком лежал старый сухой ясень. Венет вопросительно поглядел на Згура, тот кивнул и принялся ломать сучья.
Язычки пламени весело заплясали над черными, покрытыми сухим мхом ветками. Венет прикрыл глаза, зашевелил губами. Згур вздохнул: опять молится! Каждому пню поклоны кладет! Поговорить, что ли, о «женках»? Нет, лучше о другом! Вот сейчас губами шевелить перестанет…
– Людь, значит, охранял?
«Дикун» задумался и, наконец, соизволил кивнуть. Згур еле сдержался от улыбки. Сейчас разговоришься!
– Да какой из тебя вояка? Вон, ноги еле волочишь! Кулаками да мечом махать – это еще не все! А если бежать придется?
– Добегу, боярин. Не сумлевайся!
Венет не обиделся. Голос звучал снисходительно, словно «дикун» говорил с мальчишкой. Но Згур не отставал:
– Как же ты меня охранять взялся? Беги – не беги… Выстрелят из-за кустов – и бегай потом!
Венет задумался, покачал головой:
– А ты не ходи, где не велено, боярин! Куда скажу, туда и пойдешь. В том и бережение – дорогу верну сыскать, да ворога заране приметить.
Невольно вспомнилась Улада. Помнится, Згур пытался объяснить ей нечто подобное.
– И кого ты от станичников охранял, Ярчук? Бояр, наверно?
– А и бояр! – невозмутимо ответствовал венет. – Бояре – они разны. Каких и охоронять не грех. Да и в деревне не только бояре, там и люди простой много. Их и охоронял. А супостатов, само собой – к ногтю!
Разговор грозил замерзнуть, и Згур решился:
– Я ведь тоже людь охранял. Помнишь ту девушку, что у ворот нас догнала? Ее Улада зовут…
– Ведаю. Дочь большого боярина. Так ведь ты ее обручник?
Згур кивнул, сообразив, что и так сказал слишком много. Венет задумчиво почесал бороду:
– Оно бывает…
– Что бывает? – удивился Згур.
– А то! Когда людь охороняешь, только о деле должно думать. Иначе до беды близко…
Похоже, его опять учили. Згур поморщился: тоже мне, наставник!
– А ты, значит, только о деле и думал?
Ярчук нахмурился, уставился в огонь, явно не желая отвечать. Но Згур не отставал:
– А драться где научился?
Об этом хотелось узнать с первого же дня их странного знакомства, но Згур все не решался спросить. Из гордости: вдруг не ответит?
Венет поморщился, но все же не стал отмалчиваться:
– Драться? Да везде учился. А особливо – у скандов. Я, боярин молодой, как с огнища подался, к скандам пристал. С ними и ходил почитай с три года…
Згур чуть не присвистнул. Сканды! О морских разбойниках слыхать приходилось. Теперь и удивляться стало нечему. Сканды – первые рубаки, тем и славятся.
– А что такое огнище?
Этому тоже учили: быстро меняй тему разговора. Иногда помогает.
Ярчук нахмурился, сдвинул кустистые брови:
– Али сам не ведаешь, боярин?
– У нас нет такого слова, – как можно спокойнее пояснил Згур. – Оно что, лехитское?
«Чугастр» долго молчал, словно не веря, наконец, вздохнул:
– Лехитское? Наше оно, венетское. Огнище – уголь там жгут. Сперва лес валят, затем ямы роют…
Згур невольно удивился.
– Так ты углежогом был? И у нас такие есть. А почему огнища проклятые? За добрый уголь серебром платят!
Ярчук покачал головой:
– Ровно мальчонка ты, боярин! Серебро! Когда в лес еще дитенком загоняют да кнутом к работе охотят. Когда на морозе дерева валишь, руками голыми сучья обламываешь, а потом не спишь – дым глотаешь! Много серебра унесешь! Видал, как крутит меня? Там мне все нутро и отбили. Совсем дохожу, особливо в мороз…
Згуру показалось, что он ослышался. Детей? Да еще кнутом? У них там что, людоеды живут?
– Дитенки – они малые, шустрые, всюду пролезут. Да и опаски у них нет. Дым там такой, что иной и месяца не выдерживает. Вот и свозят их на огнища. Понял ли, боярин?
Згур покачал головой:
– Нет, не понял. Не понял, как это вы такое терпите? У нас бы!..
– У вас? – на лице Ярчука промелькнула злая усмешка. – Ой, не хвались, боярин! Тебя б туда, к яме вонючей, чтоб червей жрал! Да и неправ ты, не все и у нас терпят…
Згур уже не удивлялся. Скорее, чувствовал странную неловкость, будто невзначай обидел «чугастра».

Солнце уже склонялось к верхушкам деревьев, когда на дороге появился след. Он выворачивал прямиком из лесу: две ровные полосы, одна подле другой. Вероятно, сани, однако следов копыт почему-то не было. След вел прямо, и Згур невольно ускорил шаг. Где след, там и люди. Ночевать среди сугробов не хотелось.
Они поспешили дальше, надеясь выйти к жилью. Но вокруг был все тот же лес, а след вел в самую глушь, словно заманивал.
Сани прошли совсем недавно, легкий снежок, падавший с серого неба, еще не успел запорошить неглубокие борозды. Несколько раз Згур остановился, пытаясь услышать далекий перезвон колокольчика. Но вокруг стояла мертвая тишь, и Згуру внезапно стало не по себе. Сани едут без лошадей, колокольчик не звенит…
Вскоре все стало ясно. Деревья слева поредели, за ними забелел снег. След свернул на большую поляну. Згур переглянулся с Ярчуком, резко оттолкнувшись, проехал с десяток шагов – и замер, едва не упав. Перед ними был погост.
Большая поляна горбилась рядами деревянных надгробий-голубцов, небольших, едва видных под снегом, и огромных, в человеческий рост. По темному старому дереву змеились хитрые узоры, среди которых Згур сразу же заметил застывших голубей со сложенными крыльями. Потому и «голубцы». Голубь – душа людская, прилетит и вновь вспорхнет.
Погост казался древним, брошенным. Некоторые голубцы покривились, иные и вовсе упали, однако кто-то здесь явно бывал. Санный след петлял прямо среди могил, и Згуру захотелось немедленно повернуть назад. Это кто же на санях без лошадей на погост ездит? Ответ прост, да отвечать не тянет.
– И при погосте людь живет, – внезапно заметил Ярчук, и Згур облегченно вздохнул. Стало стыдно: «дикун» вроде как успокаивает. И вправду, чего бояться? День на дворе!
– Ну, пошли!
Санный след повел влево, затем резко свернул, потом вновь пошел в сторону, словно неведомый ездок объезжал знакомые места. Чем дальше они шли, тем менее заброшенным начинал казаться погост. Возле некоторых могил снег был убран, на голубцах зеленели сосновые ветки, а кое-где, прямо на снегу, были положены куски лепешек, а то и целые куличи.
– Не иначе, сороковины правили, – предположил венет. – Потому и след…
«Только лошадей забыли, " – хотел добавить Згур, но все же промолчал. Кто их знает, обитателей здешних?
Погост заканчивался. Впереди уже темнела лесная опушка, перед которой стоял неровный ряд голубцов – последний, самый древний. Некоторые и на голубцы не походили – целые столпы-домовины: ладно срубленные, с маленькими окошками, с заколоченными, забитыми надежной осиной, дверями, высоким крыльцом и даже резным коньком. Слева стояла самая большая – на четырех толстых сваях. Крыльца не было, не видать и двери, хотя наверх вела короткая широкая лестница. Не иначе, ход с другой стороны прорубили, хотя зачем – непонятно.
Згур оглянулся, пытаясь найти санный след, но он будто сгинул. А может, и в самом деле сгинул – оборвался у старых надгробий, словно сани с седоком сквозь землю провалились. А вдруг и вправду провалились?
– Эй, заблудились никак?
Згура из холода бросило в жар. Голос был негромкий, женский, и доносился он как раз слева.
– Аль спужались?
Згур медленно досчитал до десяти, рука скользнула к рукояти меча и тут же бессильно опустилась. Кого рубить?
– Здорова будь, матушка! – Ярчук явно отнесся к происходящему более спокойно. – Что-то не видать тебя!
– И мне вас не видать, люди добрые, прохожие. А вы налево сверните, да подойдите поближе…
Налево – к домовине на сваях. Згур помянул Мать Болот и нерешительно повернулся. А может, то и не домовина вовсе. Может, просто дом? Живет себе наузница либо кобница, за погостом смотрит…
Снег возле лестницы был нетронут, сама лестница обледенела, словно ее нарочно водой поливали. Згур нерешительно взглянул наверх.
– Теперь лучше слышу. Чего ищете? Службу правите или от службы лыняете?
Прежде всего он заметил дверь – невысокую, полуоткрытую. Згур протер глаза. Когда же она появиться успела? Или дом сам собой повернулся? Не на куриных ли он ногах?
Возле непонятно откуда взявшейся двери стояла женщина. Несмотря на мороз, на ней было лишь темно-красное платье да белый платок поверх волос. Лицо показалось каким-то странным: и молодое, и вроде бы как старое, не разобрать. Зато глаза приметные: светлые, большие, неподвижные. Женщина чуть повернула голову, прислушиваясь, и Згур понял – слепая! Оттого и лицо странным показалось.
– Чего молчите? Или заговорили вас?
Згур облегченно вздохнул. Наверно, здешняя кобница, вроде бабки Гаузы. Рядом с присвистом вздохнул Ярчук. Губы венета шевелились, узловатые пальцы шарили по груди – не иначе амулет искали. Згур улыбнулся:
– А ты бы, матушка, сначала покормила нас, а после и спрашивала! Может, и ответим.
Кажется, так и положено отвечать в сказках. Правда, там речь идет о Яге, что в ступе летает да помелом машет…
– А вот хлеб справа лежит, отщипни чуток да съешь!
Згур повернулся – точно. Прямо в снегу лежал небольшой хлебец. Наверно, кто-то тризну оставил.
Шутить – так шутить. Згур наклонился, коснулся рукой – и улыбнулся. Хлебец оказался горячий, словно только из печи. Похоже, их хозяйка и вправду горазда шутить.
Корочка показалась горьковатой, с приятным тминным духом. Згур кивнул Ярчуку, тот помедлил чуток, но последовал его примеру.
– Теперь вижу. Ну, поднимайтесь, если не боязно!
Боязно? А чего бояться? И тут взгляд вновь скользнул по лестнице, по припорошенным снегом перекладинам, и Згур замер. Как же она хлеб на снег положила? Скинула, что ли? А если это все не шутка?
Згур вновь поглядел наверх. Теперь глаза странной кобницы уже не казались слепыми. Женщина с усмешкой глядела на гостей.
– Поднимайтесь, не съем! Уже обедала! Был у меня обед на четырех ногах, а вас, молодцов, на ужин оставлю!
После такого приглашения медлить было стыдно. Згур сбросил лыжи прямо в снег, взялся рукой за перекладину, но Ярчук покачал головой и полез первым. Згур не без злорадства представил, как венета сажают на лопату да в печь отправляют. Или сперва ощипывать станут? Зарос больно.
Он подождал, пока «чугастр» поднимется, поклонится хозяйке и в дверь войдет, а после и сам поставил ногу на обледенелую перекладину.
Из открытой двери пахнуло теплом. Хозяйка кивнула, Згур не без опаски шагнул за порог и облегченно вздохнул. Изба как изба, вот и печь, Ярчук уже руки греет…
Внутри дом казался больше, чем снаружи. Невелик, но троим как раз впору. Остро пахло чем-то пряным, душистым. Хозяйка прикрыла дверь, кивнула на печь:
– Грейтесь, служивые! Грейтесь да рассказывайте. А то скучно одной в этаком месте дни коротать!
Згур не спешил, тепло манило, расслабляло. Он расстегнул ворот полушубка, снял мешок с плеч. Хозяйка стояла рядом, с усмешкой наблюдая за гостями. Вблизи стало ясно – не старуха, но и не молодка, а как раз посередине, годов сорока с небольшим. На красной ткани старым серебром сверкали тяжелые бусы, уши оттягивали массивные серьги. Згур мельком вспомнил: навы серебра боятся.
– Чего ж ты, матушка, в этаком месте дни коротаешь?
Кажется, женщина удивилась:
– Наузница я. А где же наузнице жить, как не тут? Сельчане меня и кормят, чтоб я здесь порядок блюла. Погост без порядка – хуже стаи волчьей.
Згур кивнул – о чем-то таком он и догадывался.
– Меня Костяной Девкой зовут. Слыхали, небось? Смешной народ! Сами хлебом кормят, а боятся.
Вспомнился бородатый старшой в Загоре. Кому здешний народ темным кажется, кому – смешным.
– Бояться не след, – внезапно проговорил венет. – Коли людь честна, всяка нежить ее стороной обойдет!
Наузница склонила голову, прислушиваясь, затем усмехнулась:
– Нездешний, вижу. Бояться, конечно, не надо, но и порядок блюсти должно. Деды – они как дети. К солнцу тянет, к жилью, к дыханию живому. Не можно – а тянет. Какие не утерпят, времени показанного не дождутся – выходят, добрым людям на страх. А какие и того хуже – злобу копят, а после беду творят…
Вначале Згур не понял, о чьих это дедах речь, но потом вспомнил. «Дедами» иногда мертвяков кличут. Ну, ясно – наузница! Он вновь огляделся и тут же заметил в углу то, что упустил прежде – большие связки трав. Так вот почему в избе такой дух!
– Не ищи, ступы нет, – хозяйка вновь улыбнулась. – Не к Яге зашли, молодцы! Что, небось пуганулись попервах? Яга не так живет. Да и не живет вовсе. Она ведь и не мертва, и не жива. Не видит, не слышит, только чует. В Ирий ей хода нет, и на белый свет не пускают. Вот и сидит сиднем вроде как на пороге, стережет…
Згур кивнул, вспомнив детские сказки, но внезапно замер. Наузница их тоже не видела! А вот когда они от хлебца отщипнули… И дверь… То ее нет, то есть она. На миг вернулся страх, но Згур взглянул на печь, на серебряные бусы и успокоился. Не иначе, почудилось! Вон, у ворот чего было!
– Да и от Яги беды не бывает. Она тоже дедов пасет. Без этого нельзя, вот и приваживают сторожа, живого ли, мертвого. Иначе от нав да упырей покоя не будет. Вот осенью схоронили парня, да того не вспомнили, что нездешний он. Схоронили, а маком домовину не посыпали. Хорошо, я спохватилась. Он, бессчастный, уже домовину рвал, дерево трощил. А перед ночью родительской тут такое бывает! Ладно, а то и вправду испугаетесь, альбиры! Щи будете? Горячие, из печи!
Щи и вправду оказались горячими. Отведав их, успокоился даже вечно подозрительный Ярчук. Он даже заулыбался, немногословно благодаря хозяйку. Кажется, венет не был лишен вежества. Згур решил воспользоваться удобным моментом и заговорил о дороге. Послушав его, наузница кивнула:
– Дойдете. Шлях удобный, чистый. Нежить да станичники его стороной обходят. Говорят, шлях этот волаты камнем вымостили…
– А ворота – тоже волаты? – вспомнил Згур.
– Ворота? – удивилась наузница. – Не ведаю, да только для волатов они маловаты. Из-за ворот люди сюда ходить опасаются – мары боятся. Но мара – мара и есть, мелькнет и сгинет. Тут и хоромы стоят, да не хоромы – руина. Тож из камня, может, волаты строили, а может, и румы.
Вновь вспомнился рассказ старшого из Загоры. Дворец Пандов! Значит, и это правда?
– Увидите – не спутаете. Да только туда лучше не сворачивать. Не упокоились хозяева – иногда забредают. Ну а вы чего ищете?
Згур замялся, не зная, что сказать. Отозвался Ярчук:
– К дому иду, матушка! К дому да свому языку! Ждут меня. Сильно ждут…
Наузница внимательно взглянула на венета, задумалась.
– Похожи вы – спутать можно. Один к дому, иной, видать, из дому, а похожи. Одна дорога у вас, да по-разному пройти можно. Назад повернете – тихо пройдете, вперед пойдете – шум будет, сперва шорох, а после – гром. Одного, вижу, хотите, да не всем достанется.
От изумления Згур даже руками не смог развести. Шорох-то ладно, но чтобы они с Ярчуком похожими были? Шутит, видать, хозяйка!
– Разве одного хотим, матушка? – венет тоже был удивлен. – Из разных земель мы, разной крови…
– Вижу, а вы не видите. После поймете, да поздно будет. Лучше бы вам назад повернуть, откуда пришли. Глядишь, и шорох не прошуршит, и гром не грянет.
Згур покосился на венета. Верит ли «чугастр»? Если верит – к лучшему. Можно и вернуться! Тихо перейти Нерлу, обойти Валин стороной…
– Не можна нам, – мрачно ответствовал Ярчук, почесывая бороду. – Ежли чего знаешь, подскажи, матушка!
Похоже, «чугастр» поверил. Вновь вспомнилась детская сказка: зашли путники к Яге, совета просят, а она им посох железный дает да наливное яблочко…
– Подскажи! – наузница покачала головой. – Подскажу, так слушать не будете! Ты, красавчик, девок беги да за меч не хватайся, у перекрестка особливо. А ты, бородач, как до места доберешься, первым делом в баньку сходи! Бороду сбрей да кудри подстриги, да одежу новую справь. Глядишь, и поможет!
Смотреть на Ярчука стало просто приятно. Венет растерялся – впервые за их знакомство.
– Матушка! Вся людь в роде нашем бороды носит да власы долгие! От того и сила. И в баню просто так ходить не след – банник накинется!
– Вот и советуй такому! Ладно, недосуг мне, за дело пора. Вон, вечер уже! А вы у печи ложитесь, да не вставайте, а шум услышите – отвечать не вздумайте. А то ответил один, одни валенки остались!
Вечер? Да ведь и часу не прошло? Згур недоуменно взглянул в маленькое, затянутое слюдой окошко и головой покачал. И вправду – стемнело совсем. Ну и заговорились они!
Хозяйка достала лучину, долго возилась с огнивом, затем накинула старую, всю в заплатках, шубу, прислушалась и покачала головой:
– Шумно сегодня будет! Не иначе волков укрывных с цепи кто-то спустил. Спите, моя то забота!
Дверь хлопнула. Пахнуло морозом, послышался отдаленный гул, словно застонала сама земля. Гости остались одни.
– А могла бы и в печь посадить. – заметил Згур, – Что, Ярчук, у тебя дома такие живут?
– Всяки живут, – неохотно откликнулся венет. – Смел ты, боярин, да глуп. Не с тем шутишь!
Згур даже не обиделся.
– Бритву дать? Хорошо бреет – румская!
Ярчук схватился за бороду и нахмурился. Згур совсем развеселился. Ну, конечно, в бороде – вся сила! И в баню ходить опасно.

Ночью разбудил шум – громкий, у самой двери. Не открывая глаз, Згур сжал рукоять лежавшего рядом меча. В избе? Вроде нет, снаружи…
– Выходи-и-те! Выходи-и-ите!
Згур встал, быстро осмотрелся. Лучина давно погасла, сквозь окошко сочился неяркий серебристый свет. Наверно, луна уже высоко…
– Выходи-и-те! Ску-у-учно нам! Тошно-о-о!
Меч сам собой оказался в руке. Если войдут…
– Молчи, боярин! – прошелестело рядом. – Не отвечай!
– Ску-у-учно нам! Выходи-и-ите! Выходи-и-ите!
Внезапно показалось, что в избе похолодало. Ледяной ветер ожег лицо, забрался за ворот.
– Выходи-и-ите! Ску-у-учно нам! Тошно-о-о нам!
Згур присел, отложил в сторону бесполезный меч. Все верно, хозяйка предупреждала. Оно и не дивно, на погосте ночуют…
Что-то заскреблось в дверь, дернуло, навалилось.
– Отзови-и-итесь! Впу-у-устите! Ску-у-учно!
Страх отступил. Не исчез – спрятался, не мешая соображать. В дверь не войдут – кто бы ни стоял там, снаружи. Ну и местечко! Впрочем, и на постоялый двор лихие люди напасть могут. Тех и приглашать не нужно!
– Ску-у-учно нам, тошно-о-о! Земля холодна, держит – не пускает! Отзовитесь! Окликни-и-ите!
Голоса стали тише, послышался глухой протяжный стон – и, словно в ответ, что-то заголосило, завыло, совсем рядом, за спиной. Згур вспомнил, сзади – опушка. Волки? Но волки воют иначе…
Внезапно настала тишина – звенящая, гулкая. Згур вскочил, прислушался. Ничего! Только дом поскрипывает, рассохся, видать.
– Ложись, молодой боярин! Ушли, не вернутся!
Згур вздохнул, вытер пот со лба и прилег на теплый, нагретый пол. Интересно, испугался ли венет? Наверно, испугался, тут любой храбрость потеряет. А если бы они в лесу заночевали? Где-нибудь поблизости? О таком и думать не хотелось.

Разбудил его холод. Згур поежился, открыл глаза. Утро, в окошко солнышко светит. Но почему так холодно?
На полу лежал снег – нетронутый, чистый. Печь обжигала, но не жаром, а льдом. Неужели за ночь так остыла?
Сзади послышалось знакомое постанывание. Ярчук уже собирался, деловито застегивая полушубок.
– Пошли, молодой боярин! Ждать нечего!
Згур не ответил, разглядывая избу. Теперь она показалась совсем маленькой, словно съежилась на ночь. Исчезли связки трав, миски, даже лучина.
– Не понял, видать? – Ярчук покачал головой. – А ты дверь открой!
Згур накинул полушубок, шагнул к порогу. В глаза ударил яркий свет. Перед ним была опушка – молчаливые заснеженные деревья, нетронутый снег под ними. Ни лестницы, ни погоста.
Згур спрыгнул вниз, обошел избу – и только вздохнул. Вот и лыжи – в снегу, где и лежали, вот и лестница. Он поглядел наверх – дверь пропала. То есть не пропала, а была там, где и положено – с другой стороны. Он осмотрелся, думая найти следы тех, кто приходил ночью, но ничего не заметил. Да, дела!
Уходили молча, быстро, стараясь не оглядываться. Згуру все время казалось, что кто-то смотрит в спину, ждет. Только на дороге, когда погост скрыла стена леса, он облегченно вздохнул и помянул Мать Болот. Выручила!
– Ну что, бритву дашь, боярин? – поинтересовался венет, поправляя крепления. – Аль мне так бородатым и бегать?
Згур даже рот от изумления раскрыл. «Чугастр» оказывается, еще и шутить умеет!
Оставалось пообещать Ярчуку бритву да гребень с рушником и мылом впридачу. Не удержавшись, Згур спросил, отчего это борода силу дает?
На этот раз изумился венет. Покрутив головой, он наставительно заметил, что такое любому «дитенку» у них ведомо, а «молодому боярину», что подбородок каждый день невесть зачем скребет, такое и подавно знать должно.
На этот раз Згур все-таки обиделся. Этот дикун его что, за мальчонку принимает?
– Что-то ты больно мудр, Ярчук из рода Бешеной Ласки.
– Мудр – не мудр, – венет поскреб бороду, – да только тебя постарее. Кой-чего и видал.
– И сколь же тебе годков? – не утерпел Згур.
Ответом был знакомый хмурый взгляд. Венет укоризненно вздохнул, словно и впрямь с мальчишкой речь вел:
– Сколько, сколько! Не дитенок, чай! Месяц назад двадцать четыре набежало!

Глава десятая. Хоромина.

Вокруг стоял тихий, заснеженный лес, где-то далеко перекликались какие-то птицы, радуясь вышедшему из-за туч солнцу. Дорога сверкала нетронутым снегом, идти было легко, лыжи сами бежали вперед. Подъем кончился, шлях повернул вниз, и Згур заскользил по твердому насту, оставив далеко позади одышливого венета.
Удивление прошло. Подумав, Згур рассудил, что Ярчук, вероятно, ошибся. То ли оговорился, то ли у них, у лесовиков, годы иначе считаются. Двадцать четыре! Выходит, этот «чугастр» его всего на четыре года старше! Да быть того не может! На вид венету сорок пять будет, а держится и говорит – на все полста! Двадцать четыре! Смешно!
Правда, Ярчуку следовало отдать должное. Вспомнив, как вел себя венет, Згур понял: тот сразу догадался, отчего изба на столбах к лесу дверью стоит. Правда, сейчас, когда Небесный Всадник ярко светил на чистом – ни облачка – небе, вчерашнее стало казаться нелепым сном. Может, и не было ничего? Мало ли что ночью померещится? Интересно, каких это ему девок избегать следует? Не Улады же, в самом деле! Да и не девка она теперь – чужая жена. И что за перекресток, где меч трогать не надо?
В подобные советы не очень верилось, особенно днем, при ярком свете. Кобники да наузники горазды над людьми смеяться. А ежели их хозяйка и вправду была Костяная, то и подавно. Згур помнил с детства – нежить никогда правды не скажет. Значит, и совет лучше забыть. А жаль! Славно было бы Ярчуку бороду подкоротить!
На привале, у маленького костерка, венет вновь достал мапу. Згур присел ближе, пытаясь понять, где они, и сколько еще добираться. Выходило немного – дня три пути от силы. Первый раз можно заночевать в селе. Вот оно – маленький домик возле самой дороги. Ну, а дальше, до самого шляха – пусто. Лес, один лес. Правда, и погост на мапе не обозначен. Глядишь, и подвернется избенка с дверью да крышей! Згур еще раз смерил расстояние, попытался пересчитать. Ничего, дойдут!
Он занялся костром, грозившим погаснуть. Между тем Ярчук, неспешно спрятав мапу, извлек из-под рубахи уже знакомый амулет – две створки, друг с другом скрепленные. Важно насупив брови, он пристроил его на колене, раскрыл…
Згур не утерпел, глянул. Между створок оказались тоненькие листочки, по которым муравьями бежали странные значки.
– Литерник это! – сурово заметил Ярчук, не оборачиваясь.
– Лит… Что? – не понял Згур.
– Литерник. Потому что литеры. Чтоб книги разуметь.
Хотелось вновь переспросить, но тут пришла догадка. «Литеры» – наверно, просто значки для письма! Ишь, грамотный!
– А на каком это наречии?
– На нашем, венетском. – Ярчук закрыл «литерник», вздохнул. – Добра людь подарила. Переглядываю, не запамятовать чтоб. Я и верши знаю!
Заметив недоуменный взгляд своего спутника, венет приосанился и снисходительно пояснил:
– Верши – это как песня, тока петь не надоть. Говорить их надоть громким голосом, чтоб слышно было. Аль у вас вершей не складывают?
Згур внезапно почувствовал себя желторотиком, впервые взявшим в руку деревянный меч. Меч-то ладно, а вот «верши»!..
– Послушай вот! Друг мой склал. Верш про людь убогу да бедну, котору злы бояре со свету сжить хочут…
Ярчук нахмурил кустистые брови, откашлялся, набрал побольше воздуха и заговорил мерно, покачивая кудлатой головой:

О горе бедным людям на свети,
Що не могуть скутечнои радости имети!
А багатому аще и скорб часом ткнеться,
То в том же йому часи рыхло и минеться.
Бо багач суддям очи мздою забивает
И тоею до конца очи ослипляет.
А убогий неборак, хоч мало споткнеться,
Певне, побиденному, дармо не минеться…

Сильный стон не дал продолжить. Ярчук откинулся назад, широкая ладонь прижалась к пояснице. Наконец, приступ прошел, венет жадно глотнул холодный воздух…
– Клятые огнища! Вот, злы бояре меня туды и отправили! Я много вершей знаю! И петь тож могу…
Згур с ужасом представил, как венет с его голосом сейчас затянет что-нибудь этакое, про «бедную людь», но на этот раз обошлось. Ярчук, вновь бросив снисходительный взгляд на «боярина», «вершев» не знающего, достал «литерник» и углубился в тайны венетских значков. Згур не возражал. Пусть учит, лишь бы петь не начал!
…Как ни спешили, но сумерки застали их в пути. Только через час после раннего заката вдали показались черные крыши села.

Засады они не заметили. То ли сумерки помешали, то ли те, что в кустах хоронились, свое дело знали. Резкий свист – и на дорогу выбежала дюжина крепких парней в лохматых полушубках. Одни заступили путь, другие стали с боков.
– Аригэ!
Румское слово показалось знакомым. Ну, конечно! «Аригэ!» – «Стойте!»
Згур быстро оглянулся. Оружия у парней не было, зато каждый держал в руках увесистую дубину, а еще двое грозно сжимали длинные колья с обожженными на огне концами.
– Аригэ! Амэ – гер!
Оружие Згур бросать не собирался. Еще чего! Краем глаза он заметил, как Ярчук медленно опускает руку к поясу…
– Погодите! – драться с дубинщиками совершенно не хотелось. – Вы чего?
Вопрос получился не особо понятным, но как ни странно, подействовал. Дубины и колья нехотя опустились.
– Румы? Венты?
Вначале Згур не понял, почему-то подумав о своем спутнике, но затем сообразил. Для румов все они «венты», что сполоты, что лехиты, что ярчуковы венеты.
– Валин. Войско Палатина Ивора. Слыхали?
О Коростене Згур решил промолчать. Велгу в этих местах могли не знать, Ивор же – другое дело.
– Так вы Иворовы кметы? Не Катакита?
Странное имя показалось знакомым. Ну, конечно, мятеж у румов, войско Катакита осаждает Рум-город!
– Вам что, валинские ворота перечислить? Что-то давно наши «коловраты» сюда не заезжали!
И вновь подействовало. Парни отошли в сторону, кто-то буркнул: «Ну, звиняйте!» Но Згур вовсе не собирался «звинять».
– Спрашивать надо, а после с дубинами бросаться! Вы что, забыли, как гостей встречают?
В ответ послышались обиженные голоса, что гостям здесь всегда рады, да вот времена пошли худые. Катакитово войско под столицей разбили, так оно по всем углам разбежалось, и сюда, в Нистрию, того и гляди нагрянет. Да и зима выдалась тяжкая: то волки, то навы, то мертвяки заложные. А сейчас и вовсе беда приключилась…
То, что в селе беда, Згур понял сразу, стоило лишь оказаться на маленькой улочке, вдоль которой выстроилось два десятка крытых темной дранкой изб. На выгоне собралась толпа, отчаянно голосила женщина. На гостей никто не обратил внимания, только стоявшие в толпе слегка потеснились, давая проход.
Наконец, удалось отыскать войта – одноглазого старикашку с редкой козлиной бородкой. Услыхав, что гости из Валина, он тут же закивал, пообещав и накормить, и в тепле разместить, только вот бабу глупую утешит, да народ вразумит, потому как беда, беда, беда…
Вскоре все стало ясно. У молодой женщины пропал ребенок. И не украли – силком взяли. Муж на полатях лежит без памяти, кровь каплет, остановиться не может, а ребенка и след простыл…
Згур переглянулся с венетом. Наверно, в голову им пришла одна и та же мысль. След, может, и простыл – холодно, так ведь душегубы по снегу шли, не по воздуху! Или опять сани без коней?
Становилось ясно – что-то не так. Следы есть, и свежие, и парней крепких в селе хватает, да только никто вдогон не идет. Стоят, головами кивают, ждут чего-то…
Толпа начала расходиться. Рыдающую женщину вели под руки, войт побежал присматривать избу для гостей. Згур с Ярчуком вновь переглянулись. Да как же это?
– Дяденьки! Дяденьки! Вы и вправду альбиры?
Увидеть того, кто их альбирством интересуется, оказалось мудрено. Мальчонка – от горшка два вершка, черная шапка на самые брови налезла, из полушубка худая шея торчит.
– Я – нет! – невольно улыбнулся Згур. – А вот дяденька Ярчук – он альбир и есть!
– Дяденька Ярчук! – мальчонка бросился к венету, обхватил колени руками, ткнулся мордашкой. – Дяденька альбир Ярчук! Спаси братика! Они все боятся! Они все трусы! Я знаю, где братик!
– Что?! – Згур наклонился, схватил мальчика за плечи:
– Боятся? Почему?
– Погодь, боярин! – венет отстранил Згура, присел, погладил малыша по заплаканному лицу. – Кличут как, малец?
– Жигша я! А братика Бельком назвали…
– А меня, стало быть, Ярчуком. Так кто твоего братика украл? Котора нелюдь?
– Так нелюдь и есть, – вздохнул Жигша. – Коровяк украл. Чаклун он, наузникам здешним – первый слуга! Он братика в Хоромину унес, я знаю!
Подбежал войт, радостно сообщив, что ночлег для гостей готов, но Згур, не дослушав, сгреб одноглазого за ворот:
– Так что тут у вас творится, человече?
«Человече» моргнул и речи лишился, словно язык поперек горла стал. Пришлось тряхнуть, да посильнее, чтобы язык на место вернулся вместе с памятью. Одноглазый даже всплакнул, но стоял твердо: никакого Коровяка знать не знает, и о Хоромине ведать не ведает, и не их, людей пришлых, это дело…
Ярчук явно хотел вмешаться, но Згуру помощники не требовались. Левое ухо войта оказалось крепко сжатым, после чего одноглазому было обещано, что ухо он получит в подарок, после чего последует нос, а уж затем…
Дальнейшего не понадобилось. Вслед за языком пробудилась память, и вскоре все стало ясно.
Коровяк – чаклун-заброда, появился в селе три года назад. Его не трогали – боялись, особенно после того, как трое обидчиков один за другим в Ирий отправились: кого бык забодал, кто в болото забрел, а кто сам на шею удавку набросил. Был чаклун для сельчан небесполезен, но просил немало, и не харчами, а серебром. А главное – сошелся он с иными, что в лесу жили – то ли кобниками, то ли наузниками, а, может, и с кем похуже…
Згур тут же вспомнил Ичендяка. Не с ними ли Коровяк дружбу водил? Имена – и те схожи.
Дети уже пропадали – и в соседнем селе, и в дальнем. Зачем они чаклуну – о том старались не думать. День назад Коровяк предложил молодой матери горсть серебра за полугодовалого Белька. Молодуха отказалась, и вот…
Хоромина же стояла посреди леса. Не близко, но и не далеко. Но тут у войта и язык отказывал, и память пропадала – всеконечно. Он лишь повторял, что лучше бы гостям в это дело не соваться, но уж ежели сунутся, то пусть не обессудят, ибо в соседнем селе пытались, и в дальнем тоже пытались…
Как только пальцы Згура отпустили покрасневшее ухо, одноглазый сгинул – будто ветром унесло. На выгоне остались лишь Згур с венетом – да Жигша.
– Пособи, дяденька альбир Ярчук! Спаси братика! Тебе мамка хлеба отвесит, серебра даст!
Згур, от альбирства отказавшийся, явно не вызывал у мальчонки доверия.
Венет снял шапку, долго чесал затылок, вздохнул:
– Ин не взял я амулет! Добрый амулет! Добра людь подарила!
Згур, вновь вспомнив Крутя Немерянного, тоже пожалел, но не об амулете, а о гочтаке. Тоже вещь небесполезная!
– Ладно! – решил он. – Давай, Жигша, веди к Хоромине!
– А ты тоже пойдешь, дяденька? – поразился мальчонка. – Ты же не альбир!
Згур только руками развел. Ну не альбир. Бывает!

Ночной лес встретил их глухой тишиной, лишь где-то вдали слышался крик одуревшей от мороза птицы. Жигша, успевший сбегать домой за лыжами, уверенно скользил по насту, указывая дорогу. Бежать было легко – вещи оставили в селе, захватив только оружие. Згур пристроился за пареньком, далеко обогнав Ярчука. Надо было спешить, приближалась полночь, и одни боги ведали, жив ли еще маленький Белек. Не для того его Коровяк украл, чтобы кашей кормить!
След был виден – чаклун шел на лыжах, останавливался, зачем-то кружил, обходя поляны. Удивительно, но Згуру не было страшно. Он всегда опасался связываться с чаклунами да кобниками, но на этот раз ощущал лишь злой азарт. Одно дело наговоры шептать да травы варить, иное – детей у матери красть. Это уже не чаклун – тать! А с татем разговор короткий. Только бы не растеряться, не дать себя провести, как когда-то с кувшином! Эх, гочтака нет!
Думалось и о другом. Ярчук хорош, чтобы кметам в драке ребра ломать да мечом улочку прокладывать. А как увидит какого-нибудь Крутя Триждынемерянного, не застынет ли столбом, молитвы свои шепча? И Згур впервые пожалел, что с ним нет Черемоша – и Улады. Те бы точно не растерялись!
Внезапно Жигша остановился, поднял руку. Згур подъехал ближе.
– Тише, дяденька! Вот она!
Вначале Згур ничего не увидел, кроме высоких старых деревьев. Но вот свет луны скользнул по серой кладке. Стена! Да не просто стена! Таких камней Згур еще не видывал, каждый – с быка, а то и поболее. И впрямь, волаты строили!
Стена уходила ввысь и резко обрывалась. Верх ее был разрушен – давно, в незапамятные годы. Между громадных камней пустили корни старые деревья.
– Вход есть?
– Есть! – Жигша шморгнул носом. – Да только я тебе его не покажу. Я его дяденьке альбиру Ярчуку покажу!
Подъехал венет, выслушал, погладил бороду, скрывая усмешку:
– Ну, веди!
Они свернули влево и почти сразу же наткнулись на ворота. Точнее, здесь были ворота, но теперь от них остался лишь проход, посреди которого лежала громадная глыба. Згур смерил взглядом высоту и подивился. Это же какого роста были те, что здесь жили?
За воротами вновь были стены, такие же мощные и столь же разбитые. Немало силы ушло, чтобы построить такое – и еще поболе, чтоб разрушить. Проходы уходили во все стороны, но снег подсказал – чьи-то лыжи проскользили тут совсем недавно. Да не одни! А вот и валенки! Згур прикинул размер и хмыкнул. Ну и ножища!
Жигша, столь смелый в лесу, теперь, когда вокруг сомкнулись каменные стены, совсем растерялся. Згур хотел оставить его у входа, но мальчонка вцепился в руку Ярчуку и заныл, отказываясь уходить. Пришлось махнуть рукой и идти дальше.
Лунный свет падал на руины, искрился, отражаясь в глубоком снегу. Стояла странная гулкая тишина, и Згуру начало казаться, что он слышит дальние, еле различимые голоса. Играла свирель – грустно, немного заунывно. Згур помотал головой – мелодия исчезла, но затем вновь появилась, уже чуть громче, ближе.
Згур оглянулся. Венет молча шевелил губами, держа пальцы знаком оберега. Жигша – тот вообще глаза закрыл, вцепившись в рукавицу венета. Згур вздохнул – воинство! Сюда бы несколько ребят из Учельни!
Впереди стало светлее. Коридор заканчивался огромным залом. Згур задержался на пороге, выглянул…
Белый снег исчертили следы лыж. Они уходили в дальний угол, туда же тянулись отпечатки валенок. Со следами ясно. А это что?
Згур поглядел налево и замер. Белая, покрытая легким снегом рука сжимала подлокотник громадного кресла…
Волат застыл недвижно – каменный, покрытый глубокими черными трещинами. Снег покрывал голову, скрывая высеченную в белой тверди диадему. Левая рука лежала недвижно, правая – сжимала посох с отбитым навершием.
Згур покачал головой. Диво! Ну и тонкая же работа! Правда, слово не очень подходило. Тонкая! Этакую глыбищу резцом изукрасить! Славные были мастера!
– Видел такое! – венет огладил бороду, вздохнул. – Тока этот поболе будет. На Донае город есть, так там тож храмина стоит…
Сзади послышался испуганный писк. Очевидно, Жигша все же осмелился открыть глаза.
Мимо волата проходили тихо, стараясь не шуметь. Згур не выдержал – поглядел наверх. Внезапно каменные глаза сверкнули теплым живым огнем. Згур зажмурился. Нет, почудилось! Просто снег упал в каменные глазницы. Но еще долго ему казалось, что древний волат, потревоженный в своем недвижном покое, провожает взглядом непрошеных гостей…
Следы вели в еще один коридор, поуже. Он сохранился лучше, уцелели даже своды, а под ногами вместо снега заскользил чистый полированный камень. Стало темнее, хотя небольшие окна все же пропускали блеклый лунный свет. Внезапно Ярчук замер, затем, чуть подумав, указал рукой вперед. Згур не понял, и венет молча показал один палец. Ясно! Впереди какая-то тень, не иначе там другой коридор, поперечный.
Венет знаком велев своим спутникам оставаться на месте, неслышно заскользил вдоль стены. Жигша рванулся следом, и Згур еле успел перехватить мальца. Рука легла на рукоять меча. Если там засада…
Внезапно черная тень стала еще чернее. Что-то дернулось, рванулось вперед – и с хрипом сползло на пол. Ярчук осторожно выглянул, замер, а затем спокойно вытер нож о полушубок того, кто лежал перед ним.
Згур поспешил вперед, но помощь не понадобилась. Тот, кто ждал за углом, сжимая в руке тяжелую секиру, уже ничем не мог навредить. Крепкий парень, курносый, светлые волосы выбивались из-под черной мохнатой шапки…
Сзади тихо ойкнул Жигша. Згур обернулся, приложил палец к губам. Внезапно показалось, что с телом что-то не так. И шапка на месте, и валенки. А вот лицо…
Лица не было. Вместо него кривила рот деревянная личина, грубо размалеванная черной охрой. Те, что собирались здесь, не спешили быть узнанными.
Поперечный коридор был еще уже, вдобавок исчезли окна. Темнота казалась густой, словно холодный речной омут. Згур недоуменно замер. Куда теперь – налево, направо?
– Слышь! – шепот венета прозвучал над самым ухом. – Гуторят, вроде!
Згур прислушался и почти сразу же понял – голоса. Они доносились откуда-то сзади. Он оглянулся и заметил вдалеке серое пятно. Выход! Наверно, еще один зал.
Это оказался не зал – двор. Серые громады стен уходили куда-то вдаль, теряясь во мгле, а прямо перед входом, загораживая его, застыл огромный каменный блок, в давние годы рухнувший сверху. Голоса слышались совсем рядом – мужские, женские. Внезапно уши резанул плач. Ребенок! Згур бросился вперед, но рука венета схватила за плечо, сжала, не пуская.
Згур нетерпеливо скривился. Ругаться не хотелось, но в таких делах нянька ему не требовалась. Он резко обернулся – Ярчук дернул губой, что должно было означать улыбку, и кивнул, показывая на лежавшую поперек прохода глыбу. Згур понял: ему советовали не спешить, оглядеться. Он вздохнул – ладно!
Камень дышал ледяным холодом. Згур поморщился, прижимаясь к неровной громадине, затем подался вправо. Есть! Вот они!
Посреди двора горел огромный костер. Неровный свет падал на тех, кто собрался вокруг. Мужчины, женщины – не менее двух десятков. Что-то было во всем этом странное, уже знакомое. Кто-то шагнул ближе к огню, и Згур зло усмехнулся: личина! Хоронятся, чаклуны!
Рядом тяжело задышал Ярчук. Згур, не оглядываясь, принялся подчитывать, но дойдя до двадцати трех, сбился и махнул рукой. Бить надо, а не пальцы загибать!
– Два десятка да еще восемь, – шепнул венет. – Два меча, да копье, да секира. Ножи, почитай, у всех.
У Ярчука оказался зоркий глаз. Впрочем, толпа не испугала. Будь это кметы – дело иное. Разве что со спины подберутся… Где же ребенок?
Внезапно у костра все стихло. Мужчины начали отходить в сторону, образуя широкий круг. Женщины, оставшись внутри, сбросили полушубки, затем на снег упали платья…
Где-то совсем рядом пискнул Жигша, но уже совсем по-другому. Згур и сам еле удержался, чтобы не хмыкнуть. И не холодно им! Почти все, оставшиеся у огня, были молоды. Нагие тела отсвечивали матовым блеском, распущенные волосы закрывали плечи, и нелепо кривились деревянные черноротые личины.
– Ровно на Купала! – дохнул Ярчук. – Так ведь не лето!
Слово было незнакомым, но Згур тут же вспомнил. Летом, когда справляют день Небесного Всадника, девки да парни так же у костра собираются да через огонь прыгают. Правда, не у волотичей, а у сиверов. Самому видеть не доводилось, но слухом земля полнится.
Внезапно вновь послышался плач. Згур повернулся. Кажется, там! Один из мужчин, стоявших во внешнем круге, держал на руках какой-то запахнутый в тряпки сверток.
– Обождать надо, боярин! – шепнул венет. – Пущай починают!
Згур нетерпеливо дернул плечом, но вновь решил не спорить. Ладно, подождем. Лишь бы малыша не тронули!
Одна из женщин – высокая, статная, с ожерельем из звериных клыков на груди, медленно подняла вверх тонкую руку. Люди у костра замерли.
[MI]– Все ли здесь собрались, сестры? Всех ли нас пустила ночь?[MID]
Она обернулась, словно пытаясь сосчитать, но чей-то голос поспешил ответить:
[MI]– Нету с нами больше Старшей. Не прийти ей никогда![MID]
[MI]– Кто же нами править будет? Кто теперь костер зажжет?[MID]
[MI]– Не решить, сестра, нам это! Пусть Хозяин скажет сам![MID]
Згур понял – обряд. Затем и личины, потому и говорят, словно поют. Но зачем наузницам ребенок?
[MI]– Как же нам Хозяин скажет? Ведь жалеет он слова![MID]
[MI]– Смерть пошлет он вместо слова. Смерть укажет, как нам быть![MID]
Женщина с ожерельем вновь махнула рукой. Человек с ребенком выступил вперед, поднял плачущий сверток к черному небу.
– Коровяк! – послышался испуганный голосок Жигши. – Коровяк! Узнал я его!
Згур между тем пытался сообразить. Этих не напугаешь! Парни во внешнем кругу – не бойцы, зато задавят скопом. И близко не подойти – заметят.
Женщина взяла из рук чаклуна ребенка, подержала на весу, затем резко вскинула голову:
[MI]– Пусть Хозяин нас услышит! Пусть поможет, сестры, нам! Знак пошлет, чтоб догадались, кто из нас достойней всех. Смерть пусть станет этим знаком, смерть сомненья разрешит! А душа, грехов не зная, пусть к Хозяину спешит![MID]
Ответом был дружный крик. Женщины протягивали руки, личины радостно скалились…
– Лук! – негромко скомандовал Згур. – Прикроешь!
– Боярин… – начал было венет, но Згур не стал слушать. Еще чуть-чуть – и будет поздно.
В тот же миг руки, державшие ребенка дрогнули. Плачущий сверток полетел прямо через костер. Одна из женщин подхватила, подняла вверх:
– Жив!
Мгновение – и уже другие руки держат ребенка:
– Жив!
– Жив!
– Жив!
– Аригэ!
Згур нарочно крикнул по-румски. Пусть растеряются! Чужая речь всегда сбивает с толку.
– Аригэ! – повторил он. – Ни с места! Кто двинется – зарублю!
Меч был уже в руке. Мужчины, стоявшие во внешнем кругу, попятились. Згур быстро шагнул к костру. Только бы не ударили в спину!
Ребенок плакал – значит, действительно жив. Женщина, что держала его в руках, попятилась, прижала малыша к голой груди.
Первым опомнилась та, что носила ожерелье. Рука вновь взметнулась вверх:
[MI]– Кто послал тебя? Хозяин? Говори, а то умрешь![MID]
Згур вспомнил Ярчука с его «вершами». Не попробовать ли?
– Это ты просила смерти? Ты просила – Смерть пришла!
Из-под маски донесся негромкий грудной смех:
[MI]– Да, пришла! Сейчас увидишь – ни к чему теперь слова![MID]
Дальнейшее произошло так быстро, что Згур еле успел поднять меч. Двое мужчин, стоявшие рядом, молча кинулись вперед. Еще один (Згур узнал Коровяка) взмахнул коротким дротиком.
– Вж-ж-жиг! – пропела стрела, и один из нападавших начал медленно оседать на снег, пытаясь перехватить слабеющей рукой страшный гостинец, пробивший горло.
– Вж-ж-жиг! Вж-ж-жиг!
Второй схватился за живот – стрела попала точно в середину. Коровяк увернулся, вновь вскинул руку с дротиком, но Згур успел первым. Меч вошел в грудь. Чаклун захрипел и начал валиться на спину.
[MI]– Стойте![MID] – та, что носила ожерелье, обернулась, вскинула руки вверх.[MI]– Стойте! Кровь пролилась! Души в Ирий собрались![MID]
[MI]– Если кровь пролилась, значит, выбор сделан, госпожа![MID] – негромко ответили ей.
Згур, не опуская меч, отошел к стене. Теперь Ярчук мог выбирать мишень по вкусу – враги стояли как раз между ним и волотичем. Но нападать никто не спешил. Женщина, державшая ребенка, оглянулась и неуверенно проговорила:
[MI]– Выбор сделан? Кто же выбран? Разве кончился обряд?[MID]
Из-под деревянной маски вновь донесся смех:
[MI]– Чужеземец смерть принес нам! Пусть он выберет из нас! Нет в нем жалости и страха – он Хозяина гонец![MID]
По толпе пронесся легкий шум. Женщины сбились в кучу, одна из них бросилась к Згуру, упала на колени:
[MI]– Я Хозяину невеста! Кровью наш скреплен союз![MID]
Голоса стихли. На Згура смотрели мертвые личины. Нарисованные губы кривились, сквозь узкие отверстия глядели глаза – настороженно, ожидающе. Згур заколебался. Выбрать? Кого? Ту, что держит ребенка? «Невесту»? Нет, не они тут главные. Эта, с ожерельем! Недаром ее «госпожой» назвали. Если она станет Старшей…
Он улыбнулся, поднял окровавленный меч. Как бы сказать половчее?
– Ты, что всех сюда собрала, станешь Старшей в этот час!
Клинок рассек воздух, задержавшись у самого ожерелья. Женщина не дрогнула. Деревянная личина медленно поднялась, запрокинулась. Глаза смотрели в небо:
– Духи ночи, вы слыхали? Смерть сказала: это я!
Несколько мгновений стояла гулкая, мертвая тишина, но вот одна из женщин, та, что назвала себя «невестой», дико закричала, поднимая руки к небу. За ней завопили другие, кто-то упал на землю, пытаясь собрать руками окровавленный снег. Ярко вспыхнули смоляные факелы, разгоняя ночь.
[MI]– Выбор сделан! Выбор сделан! Снова Старшая средь нас![MID]
Згур понял – пора! Спрятав меч, он поспешил к той, что держала ребенка, взял тихо плачущего Белька на руки и начал медленно отступать, стараясь не оказаться между личинами и глыбой, за которой ждал Ярчук. Наконец, лопатки коснулись холодного камня. Згур резко повернулся – и тут же рука венета потащила его в темноту.
– Бежим, боярин!
Згур еле успел передать ребенка ополоумевшему от радости Жигше и схватить прислоненные к камню лыжи. Крики во дворе перешли в единый, слитный вой. Кажется, те, у костра, сейчас опомнятся…
– Бежим!
…Остановились только у выхода, и то на пару мгновений – дух перевести. Згур щелкнул счастливо улыбавшегося Жигшу по веснушчатому носу, хлопнул по плечу невозмутимого венета:
– Хорошо стреляешь!
Тот пожал плечами, затем по мрачному лицу промелькнуло что-то, напоминающее усмешку:
– Отож! А тебе, боярин молодой, лучше б верши складать!
Венет шутил, но Згур почему-то обиделся. И то – стоило с двенадцати лет в Вейске служить, чтобы до каких-то «вершей» докатиться! Чем бы «чугастра» пронять?
– Ну что, Ярчук, хороши женки? Женки – это свято, да?
Венет задумался, затем ответил серьезно, без улыбки:
– То – не женки!

Гуляли весь день. В избу набилось столько народу, что только домовой ведал, как не лопнули стены да не рухнула крыша. Белька вместе с матерью увели к соседям – реветь да в себя приходить, отец с перевязанной головой лежал у знахарки, и всем заправляла мужняя сестра – веселая тридцатилетняя вдова со странным именем Телла. Имя оказалось румским, и муж у Теллы был из румийцев: плавал на лодье, да сгинул в осенний шторм. Но если и горевала вдова, то горе давно забылось. Телла первая поднимала братину, заразительно смеялась, заводила веселые застольные песни, то и дело косясь на слегка очумелого от такого наворота Згура.
За столом он оказался один. Ярчук лишь пригубил из первой братины и ушел, попросившись даже не в избу, а в старую баньку, стоявшую на подворье. Вначале Згур подивился, а потом рукой махнул. «Чугастр»! Что с него взять?
…Еще в пути, возвращаясь через молчаливый ночной лес, они договорились ничего не рассказывать ни о Хоромах, ни о тайном обряде. Хватит и того, что Белек жив. Жигша, глядевший на спасителей малыша, открыв рот, твердо обещал молчать, даже если его начнут щекотать перышком по пятке. Теперь малец сидел рядом со Згуром, не сводя с него глаз. Кажется, «дяденька Згур» был тоже произведен им в «альбиры».
Обычно Згур почти не пьянел, разве что от румского, и то после третьего кубка. Но теперь вино ударило в голову, и вскоре ему стало все равно. Так ли важно, что будет завтра? Слишком давно не приходилось просто сидеть за столом, не думая, ударят ли ножом в спину, подносить ко рту кусок, не боясь, что отравят, шутить, за каждым словом не следя, и, конечно, пить от души. Веселие Ории есть пити, как без того жити?
Пили за все. За спасителей-альбиров, за храброго Жигшу, за родителей Белька – чтоб поправлялись да не болели, за весеннюю жатку и осенние обжинки. Одноглазый войт разошелся до того, что предложил выпить за Великого Палатина Ивора – лучшего друга народа Нистрии да за румско-вентскую дружбу. Хлебнули и за это – отдельно за Палатина, отдельно за дружбу, ну, а затем, тоже по очереди – за Орию, за Нистрию да за румского Кей-Сара. Когда подошла очередь Згура слово говорить, он хотел было разъяснить неясный вопрос по поводу державных интересов Ории в нистрийском «предполье», но, взглянув на улыбающуюся Теллу, внезапно предложил выпить за прекрасных нистрийских женщин. Ответом был довольный рев мужчин и многообещающий взгляд веселой вдовушки.
А потом горница куда-то исчезла, потолок стал ниже, окошки меньше, и Згур сообразил, что уже не сидит, а лежит прямо на полу, на теплом покрывале, причем не в кафтане, а в одной рубахе, и ту с него так и норовят снять. Он протянул руку – ладонь легла на мягкое женское плечо. Телла! И когда только успела? Вдовушка негромко рассмеялась, теплые полные губы скользнули по его лицу, коснулись глаз, легко пощекотали шею. Смех почему-то показался знакомым, но думать совсем не хотелось, и Згур, закрыв глаза, крепко прижал к себе горячее женское тело. Внезапно рука скользнула по чему-то острому. От боли глаза сами собой раскрылись. Ожерелье! Видать, вдовушка за поспехом снять позабыла! Странное ожерелье – не из бусин, не из золотых румских кругляшей, а почему-то из… звериных клыков!
Хмель словно ветром сдуло. Згур дернулся, рывком сел. Вот почему ее смех таким приметным показался!
– Узнал? – Телла подсела ближе, неспешно, словно смакуя каждое движение, сняла полотняную рубаху, так же медленно оглядила высокие груди. – Что, красивый мальчишка? Страшно?
Мальчишка? Страшно? Она что, с Ярчуком сговорилась?
Наузница мягко скользнула на покрывало, теплые руки нырнули под рубаху, острые ногти впились в кожу.
– Если страшно, травку дам. Она для первой ночи, чтоб перед невестой не осрамиться. Ты только скажи!
Вот как? Згур рывком сбросил рубаху, сжал Теллу за круглые смуглые плечи, притянул к себе. Она вновь рассмеялась знакомым грудным смехом и проговорила медленно, нараспев:
[MI]– Не уйдешь теперь, мальчонка! Выпью я тебя до дна![MID]
Похоже, знакомство с венетом не прошло даром. Згур ответил тут же, будто всю жизнь «верши» писал:
– Выпей реку ты сначала! А потом поговорим!
Светильник, мигнув, погас, и Згуру тут же стало не до «вершей».

Вокруг снова был лес, такой же густой, молчаливый. Лыжи легко скользили по насту, хотя мешок за плечами стал много тяжелее. Подарков было не счесть, пришлось выбирать только необходимое в пути. Для Згура самой нужной оказалась рубаха. Старая, после острых ногтей Теллы, больше походила на лохмотья. Наузница и подарила Згуру обновку – вышиванку с красным воротом и витыми шнурами. Рубаха была чудо как хороша, но надевал ее Згур не без опаски. Кто их, наузниц, знает-ведает? Телла, догадавшись о его мыслях, весело смеялась, приговаривая, что она ту рубаху в двенадцати травах варила, а что за травы, Згур сам поймет – поймет, да уже поздно будет. Оставалось надеяться, что веселая вдовушка шутила.
Ни Ярчуку, ни остальным Згур решил ничего не говорить. Что толку? Из намеков Теллы он понял, что наузниц в Нистрии не дюжина, и не две, и власть их в этих местах давняя, исконная. Коровяк же, чаклун пришлый, больно ретив был – вот и попался, и жалеть о нем нечего.
Згур вздохнул и оглянулся. Ярчук вновь отставал. Он шел тяжело, то и дело останавливаясь, пытаясь справиться с приступами хвори. Наверно, из-за этого и без того угрюмый венет был в это утро как-то особенно мрачен. Странное дело – косички в бороде исчезли, да и волосы, обычно торчавшие во все стороны, оказались зачесаны на ровный пробор. За весь день «чугастр» не сказал ни слова. Згур не навязывался, хотя становилось скучновато. Правда, можно было думать без всяких помех: пустая дорога, тихий лес, молчаливый спутник…
…Когда они расставались, Телла, внезапно став серьезной, наклонилась к самому уху и проговорила медленно, строго, будто с покойником прощалась:
[MI]– Ты назвался Смертью, парень! Станешь Смертью ты теперь![MID]
Згур так растерялся, что даже не смог отшутиться. Да наузница и не думала шутить. «Станешь Смертью!» Там, у горящего костра, Згур и в самом деле ляпнул что-то похожее. Но не всерьез же! И теперь на душе было муторно. Опять чаклуны! Нет, не зря мама их боится! Скорее бы домой, там все ясно и просто, ни Костяных Девок, ни игрищ в деревянных личинах. Да, не зря Рыжий шлях Кобницким назвали! И ведь куда ведет? Прямиком к бабке Гаузе! Не из огня ли в полымя?
Сзади послышался надрывный стон. Згур остановился, развернулся. Ярчук уже не стоял – сидел, прижимая руку к пояснице. Кажется, хворь взялась за венета всерьез.
Надо было что-то делать. До вечера еще далеко, но тащить «дикуна» дальше означало попросту его убить. Згур огляделся, приметив вдали небольшую поляну, на которой чернела одинокая избушка. Туда! Вон и дрова, снегом присыпаны, а вот и труба торчит. Значит, и тут повезло, печь растопить можно.
В избушке, ветхой, давно брошенной, было пусто и холодно, но Згур быстро разжег печку, поплотнее закрыв дверь, чтобы ветер с дороги не задувал, и поставил на огонь котелок. Ярчук молча мотал головой, показывая всем видом, что вовсе не болен и готов идти дальше, но Згур решил подождать. Если Ярчуковы боги смилуются, завтра можно будет идти дальше. А если венет сляжет всерьез, то Згур сам сходит за Гаузой.
Из мешка был извлечен пахучий узелок – еще один подарок веселой вдовушки. Травы – густая непонятная смесь с таким запахом, что хотелось немедленно чихнуть и зажевать калачом. Згур по неопытности принялся расспрашивать наузницу, от каких болячек духмяный сбор помогает, как его заварить, да по скольку давать. Телла вначале посмеялась, а потом пояснила, что только у ворожей-неумех одна трава от застуды, а иная – от сглаза. Настоящие травы, это те, что «от всего», ну, а чем гуще заваришь – тем лучше.
Пока котелок закипал, Ярчук, постелив полушубок прямо на полу, прилег, буркнув что-то малопонятное о закате да о стальном ноже, что над дверью торчит. Згур, взглянув на дверь, убедился, что никакого ножа ни над нею, ни поблизости нет и еще раз уверился, что венеты – странное племя.
От настоя шел густой лесной дух. Згур не выдержал, отхлебнул – горько! Напоить венета оказалось труднее. Ярчук отмахивался, что-то бурчал, и Згуру еле удалось уговорить его сделать несколько глотков, после чего «чугастр» повернулся на бок и немедленно заснул. Теперь оставалось одно – ждать.
К вечеру сон сменился бредом. Ярчук бормотал бессвязные слова, пытался привстать, хрипел, то и дело заходясь стоном. Потом он принялся объяснять, что такое «тык левицей», и даже попытался показать – но не Згуру, а кому-то другому. Згур уже успел пожалеть, что в первые дни заставил «чугастра» выложиться и тем разбудил хворобу. А все Ивор! Вот ведь угадал – дал ему в охранники больного, которого впору самого на горбу волочь! А может, всезнающий Ивор потому и навязал ему хворого венета? Всем ведомо, что воин Края никогда не бросит товарища, даже если не товарищ это, а пугало болотное. Вот и возись теперь с «дяденькой альбиром»!
За маленьким, затянутым бычьим пузырем окошком уже начало смеркаться. Ярчук, наконец, затих, бред кончился, перейдя в глубокий сон. Згур приоткрыл дверь и быстро выглянул, стараясь не напустить в избу мороза. На поляне тихо, вокруг – ни души, даже птиц не видать. Можно спать спокойно, никто не тронет.

– Приходили?!
Згур дернулся, открыл глаза. Ночь, от остывающей печки приятно тянет теплом, дверь засовом закрыта да поленом привалена. А вот и Ярчук – черная тень, почему-то с топором в руке.
– Приходили, говорю? Чего молчишь, боярин?
Кажется, травы не помогли. Згур поморщился – вылезать из-под нагретого полушубка не хотелось. Связать его, что ли?
– Нож в притолоку втнул?
Опять нож! Как бы не дошло до «тыка левицей»!
Пришлось вставать. Згур нашарил на лавке связку лучин, зажег одну, огляделся.
Ярчук был уже у двери. Бородища дыбом, в правой руке – топор, в левой – узкий засапожный нож. Згур поежился, на всякий случай отодвигаясь подальше.
Нож с треском вонзился в старое дерево. Венет резко обернулся:
– Так приходили?
Згур покосился на топор, выпрямился, вылупил глаза:
– Никак нет! Осмелюсь доложить, господин Ярчук роду Бешеной Ласки! За время дневания…
– Ты чего, боярин?
– А ты чего?
Топор с грохотом упал на лавку. Згур, облегченно вздохнув, мысленно помянул Мать Болот. Уберегла!
– Аль не понимаешь? Третья ж ночь седни!
Третья ночь? Згур быстро подсчитал. Да, верно, третья ночь после той, в Хоромине.
– Придут ведь! Те, кого мы в Ирий отправили! Убиенные! И к тебе придут, и ко мне! Я уж и бороду расчесал, и власы…
Бредит? Вроде нет! Неужели «чугастр» в такое верить может?
– И нож не втнули, и кругом избу не обвели! Я ж, боярин, на тебя понадеялся!
Згуру представилось, как на пороге появляется убитый им Коровяк – посиневший, со сведенными судорогой пальцами…
– Оно ж у нас и дитям ведомо! Ежли боги попустили кого в Ирий отправить, то должно бороду расчесать, да власы, да подали от прочей люди хорониться…
Ах вот почему «чугастр» пировать не пошел!
– А на третью ночь – приходят! Особливо те, что злобу имели да перед богами неправду творили. А мы с тобой, боярин молодой, самых супостатов жизни лишили. Колдун аль кобник сам в Ирий не уйдет, нас с собой прихватить захочет!
Згур пожал плечами. Мертвые мертвы…
– Ярчук! Год назад наша сотня была на Четырех полях. Тогда погибли тысячи – и правых и неправых. Я был там на третью ночь…
В третью ночь они справляли тризну. Похоронили только своих. Тысячи трупов в меховых личинах лежали там же, где погибли. Згур вспомнил то, что случилось в таборе. Если бы они все пришли за ним!.. Нет, лучше не думать!
Ярчук почесал бороду, вздохнул:
– То битва была! А вот ныне – дело другое. Эх, был у меня амулет-змеевик, да отобрали! От мертвяков, которы попроще, черными словами оборониться можно. Ан тут не поможет. Кощуна нужна, боярин!
Ко всему еще и кощуна! Слово звучало дико, но показалось почему-то знакомым. Точно! Один парень-сполот, что в Ольмине служил, рассказывал…
– Кощуна – это песня? Про всякие гадости?
Венет кивнул:
– Кощуна для того и складается – чтоб нежить всяку не пускать. Эх, не ведаю ни одной! Может, вспомянешь, боярин? А то придут! Чую! Чую! Вона, холодом несет!
В иное время Згур просто посмеялся бы над «дикуном». Но грех смеяться над хворым! И вправду, может спеть чего? А то «дикун» вновь за топор схватится!
– Я, вроде, знаю одну…
– Так чего молчишь? – вскинулся венет. – Скорее, боярин! Пой! Утянут ведь нас! Вона, уже шелест пошел! Идут они, идут!
Кощун Згур никогда не слыхал – негде было. Зато вспомнилась песенка, даже не песенка – попевки. Такое у них в Буселе мальчишки поют, особенно когда взрослыми хотят показаться. А уж если доведется хлебнуть глоток-другой браги…
Згур откашлялся, радуясь, что никого, кроме «чугастра», поблизости нет. Итак…
– Кощуна страховидная. Премерзкая. Про мертвяков!
Он вновь кашлянул, набрал побольше воздуха. Ну, держись, нежить!

Моя милка в домовине,
Домовина на рябине.
Ничего, что холодна,
Мне по гроб верна она!
Эх-ма!

Краем глаза он покосился на венета. Тот слушал серьезно, кивая в такт немудреному напеву. Згур нахмурил брови:

Ты – мертвячка, я – мертвяк,
Мертвяками станет всяк!
Покладу на ложе я
Мертву, но пригожую!
Эх-ма!

– Ух, ты! – подхватил венет и даже притопнул.

На погосте – шум и гам,
Мертвяки гуляют,
Задирайте, девки, юбки,
Ежели поймают!

Костомаху обгрызу,
Черепок оставлю,
Чем землею засыпать,
Лучше тризну справлю!
Эх-ма!

– Ух, ты! – повторил Ярчук, вновь притопнул и внезапно завел хриплым басом:

Нонче ночка удалась –
Раскопал могилу.
Хочь воняет оно сильно,
Все одно я с милой!

– Эх-ма! Ух, ты! – грянули они в два голоса, после чего Згур петь больше не смог – его душил хохот.
Ярчук тоже засмеялся – громко, натужно. Затем с трудом перевел дыхание и удовлетворенно хмыкнул:
– Отож!
И, подумав, добавил:
– Крута кощуна! Таперя не сунутся!
Згур и сам был доволен. Только бы «чугастр» не предложил ему спеть этакое где-нибудь на людях! Тут не только мертвяков распугаешь!

Ночью вновь приснился давний сон. Бусел – сгинувший, тот, что был до Великой Войны, десятки черных крыш, высокий частокол у речного плеса. Отец стоял рядом, глядя куда-то вдаль, в сторону подернутого вечерней дымкой леса. Згур успел удивиться. Здесь всегда лето, когда бы сон не снился…
– Ты отомстил?
Отец спросил, не оборачиваясь, и Згуру почудилось, будто Навко Месник, тысячник Седой Велги, сердит на сына. Ведь он обещал!
– Я не смог, отец…
– Почему? – Навко резко обернулся, молодые глаза смотрели сурово, неулыбчиво. – Почему? Потому что Ивор был когда-то воином Велги? Пожалел оборотня?
– Ивор… Ты… Он не обротень!
Згур растерялся. Наверно, он должен ненавидеть Палатина. Но ведь тот, кто ныне правит в Валине, и есть…
– Пожалеть можно каждого! – слова падали тяжело и мерно. – Мы убивали сполотов, хотя каждый был человеком – как ты и я. Сполоты убивали нас.
– Но ведь война кончилась, отец! – Згур вспомнил тот, прежний разговор. – Ты сам говорил…
– Говорил… – голос зазвучал тише, плечи под красным плащом еле заметно дрогнули. – Война кончилась, Згур, и на наших могилах давно растет трава. Я ведь погиб – еще тогда, под Коростенем. Ивор – это уже не я. Помнишь, ты хотел отомстить? А теперь? Теперь тебе нравится Великий Палатин Валинский. Еще немного – и ты полюбишь его. Кем же ты станешь, Згур?
– Я… Неправда! – слова не шли. – Он предатель!
– Да! Я стал предателем – и умер. Помнишь, я говорил тебе, что есть нечто пострашнее, чем чаклунские козни? Можно умереть – и даже не заметить. И самому стать Смертью…
…Прощальные слова Теллы – нелепые, жуткие.[MI]«Ты назвался Смертью, парень! Станешь Смертью ты теперь!»…[MID]
– Я долго думал, почему Ивор стал предателем? В Ирии много времени, Згур, хватает на все… Нет, не из-за Аланы! И даже не потому, что хлебнул крови и власти. Это страшно, но все же не из-за этого…
– Тогда почему? – заторопился Згур, видя, как туманом покрывается близкий горизонт, как тают черные дома на холме.
– Почему, отец?
– Не знаю…
Голос донесся еле слышно, словно издалека. Серый туман надвинулся, стал гуще, повеяло ледяным ветром…
– Не знаю… Может, потому, что он забыл, как пахнет полынь – та, что растет у нашего дома. А ты помнишь?
Згур хотел ответить, но серый сумрак сменился глухой чернотой. Земля ушла из-под ног, в уши ударил зловещий посвист, и чей-то скрипящий голос прокаркал: «Жив! Жив! Жив!..»

Глава одиннадцатая. Ватага.

Горячая вода обожгла кожу. Згур чуть поморщился, провел ладонью по подбородку. Чисто! Кажется, порядок.
Оставалось выплеснуть воду из котелка, вытереть бритву и двигаться дальше. Уже смеркалось, и следовало поспешить.
Ярчук, наблюдавший за странным занятием «молодого боярина», осуждающе вздохнул и любовно огладил бородищу, на этот раз вновь заплетенную в косички. Згур улыбнулся:

Борода предорогая! Сила мне тобой дана!
Жаль, что тела часть срамная всем столь явно не видна!

– Ась? – недоуменно откликнулся венет.
– «Верши», – удовлетворенно пояснил Згур. – Сам же научил!
Ярчук крякнул, нахмурился, вновь огладил любовно завитые косички:

Гой еси, скоблено рыло! Сколь отраден мне твой вид!
Худо лишь, что моя мила с гузном спутать норовит!

Хорошо, что бритва была уже в мешке. Згур согнулся от хохота, с трудом глотнул воздуха:
– П-повтори!
Венет с невозмутимым видом удовлетворил его просьбу.
Ярчук не переставал удивлять. И тем, что, пробредив полночи, наутро, как не в чем не бывало, двинулся в путь, ну и, конечно, «верши». Уж не сам ли он про «бедну людь» сложил?
…Места были знакомы. Опушка, старая, занесенная пушистым снегом, землянка, дорога, уводящая на полдень. Там, за деревьями, их поджидал подлец Ичендяк, а здесь, совсем рядом с их костерком, когда-то лежала Улада…
Згур заставил себя остановиться. Не вспоминать! Вспомнишь – и сразу становишься слабее! Главное – дошли. Там, за невысоким бугром, село…
– Али в гости собрался?
Кажется, венет начал что-то понимать. Ну и пусть! Только бы бабка Гауза была дома!
Ярчук вскинул мешок на плечи, поправил лыжи:
– Знамо, в гости! Ты, боярин, все по утрам лик скоблишь, а таперя – на ночь глядя. Уж не к девице ли?
Згур удовлетворенно провел рукой по щеке. Чисто! Хороша бритва!
– А вот сейчас и увидим!
Село утонуло в снегу почти по самые крыши. Над избами вились белые дымки, лениво лаяли собаки, издалека доносились негромкие голоса. Повеяло теплом, вечерним покоем, сразу же заныли уставшие плечи. Згур оглянулся, вспоминая. Кажется, туда, в конец улицы…
Землянка, столь ему памятная, исчезла. На ее месте стоял дом – добротный пятистенок со слюдяными окошками и высоким крыльцом, над которым медвежьей головой скалился резной конек. Згур сбросил лыжи, взбежал на крыльцо. Интересно, дома ли Ластивка?
На стук открыли почти сразу. На пороге стояла высокая худая старуха в накинутом на плечи мохнатом полушубке. Из-под серого платка остро глядели выцветшие от долгих лет глаза.
– Бабушка Гауза? – Згур улыбнулся, снял шапку. – Чолом!
– Кому бабушка… – старуха смерила гостя внимательным взглядом. – Ну, здрав будь, молодец! Откуда будешь?
– Я… – начал было Згур, но договорить не успел.
– Погодь! Сама догадаюсь! «Чоломкаешь», говор полуночный, меня знаешь. Уж не внучкин ли женишок явился?
Послышалось изумленное: «Ой!». В дверь выглянула Ластивка, засмущалась, начала поправлять ворот белого платья…
– Сгинь! – цыкнула старуха. – Налюбуешься еще! Значит, сотник Згур, Учельня Вейскова, Коростень-город. Так?
Оказывается, Ластивка запомнила все, что он ей рассказал. Згур невольно смутился.
– Вижу, вижу! Красавчик, серебро за поясом, ну прямо Кей из сказки! А это кто с тобой?
Венет, уже успевший снять шапку, степенно поклонился:
– Ярчук я, роду Бешеной Ласки. Исполать, матушка!
– Кому бабушка, кому матушка, кому карга старая… Оно и видно, что Ярчук – страшен больно. Кто же тебя, болезного, так назвал? В самую точку вышло!
Згур бы, пожалуй, обиделся. Венет же вновь поклонился, кивнул:
– Назвали! А род мой, матушка, сугубо почтен. Ласка, коли осерчает, и шатуна-медведя не страшится, про то всем ведомо. Бешеная, прародительница наша, в лесу на деревах жила да повстречала некоего охотника, что в чащобе заблукал…
– Потом расскажешь, – Гауза нетерпеливо махнула рукой. – Ну, чего стали? В дом проходите! Гляди, Згур, на твое серебро строено!

Печь дышала теплом. Згур пододвинулся ближе, протянул ладони. Хорошо!
Ластивка уже заснула. Задремал и Ярчук, напоенный черным травным настоем. Бабка Гауза сидела на низенькой лавке, неспешно перебирая узловатыми пальцами глиняные бусины. Такого ожерелья Згуру видеть еще не доводилось: каждая бусина – голова: то людская, то звериная…
– Ну, а теперь рассказывай, сотник!
Згур кивнул. Весь вечер говорили о всяком – о лесной дороге, о Костяной Девке да о Хоромине. Бабка Гауза слушала молча, а Ластивка охала да ахала, поглядывая на Згура светящимися радостью глазами. Стало даже не по себе. То-то старуха его «женишком» назвала! Хорошо еще, не женихом!
Итак, надо рассказывать. Сначала? Нет, лучше с конца.
– Мне надо в Тирис, бабушка. Только вот товарищ мой прихворнул…
– Прихворнул? – Гауза покачала головой. – Так прихворнул, что и гостей на поминки звать пора. Нырки у него совсем плохи. Не ведаешь, что это? Твое счастье!.. Потому и завернул ко мне?
Хотелось сказать, что дело не только в Ярчуке, но врать не хотелось.
– Потому. Он издалека, венет. Ему нужно домой. Если бы ты его подлечила… Я заплачу!
– Заплатишь? – старуха хмыкнула. – Знамо, заплатишь! Мне еще Ластивку кормить, сараюшку новую строить. А то серебро я тебе верну…
Уловив удивленный взгляд гостя, она пояснила:
– Серебро, что ты Ластивке дал. За ворожбу так не платят. Я наузница, не чаклунка. И Ластивке, сопливке, нечего в такие дела лезть! Так что свои гривны назад получишь, а за этого медведя отдельно заплатишь…
Згур покосился на «медведя». Венет спал неспокойно, губы шевелились, словно Ярчук и во сне творил молитву.
– Значит, в Тирис? А его здесь оставишь?
– Да, бабушка…
Гауза задумалась, вновь поглядела на венета.
– Дикой он! Слыхала я про их край. Он Сурью зовется. Неспокойно там ныне… Да и у нас не лучше. Катакита под Рум-городом разбили, войско его во все стороны прыснуло, ровно зайцы. Зайцы-то зайцы, да волков хуже. В Тирис сейчас не пройти – там Кей-Сара вояки. Никого не пускают, Катакитовых людей ловят. Так что лучше и тебе, сотник, здесь перезимовать!
– А другой путь есть? – растерялся Згур. – Мне к морю надо, чтобы домой…
– Есть-то он есть. Да только лодьи ныне не сыщешь. Торговцы все куда подале уплыли, а у берега галеры стоят – стерегут. И вдоль берега не пройдешь…
Его план рушился. Вернее, уже рухнул. Через заслоны одному не пробраться. Еще за лазутчика примут! Идти назад? Но там «коловраты» Иворовы! Зима, в лесу не схорониться, рекой не проплыть…
– Так что оставайся, сотник! Дом большой, новый, места всем хватит. Я ведь чего дом не строила? Не от бедности. За реку думала переезжать. Хвала богам, не успела! Там сейчас самая резня: села палят, людей режут да на колья сажают. Здесь, в Нистрии, поспокойнее будет…
Згур кивнул. Все ясно – война! Хорошо, если Палатину удастся договориться со Светлым! Иначе запылают села не только над Нистром, но и над Денором, сполот пойдет на улеба, волотич – на сполота… Не потому ли отец хочет отослать его подальше? Но ведь пожар может дойти до Края, до Коростеня и Бусела! Что же делать?
…Ночью он проснулся от легкого прикосновения. Кто-то сидел рядом, чуть наклонившись. Маленькая ладошка погладила его по щеке.
– Ластивка!
– Тише! – девочка поднесла палец к губам. – Згур, не бери серебра. Откажись! Бабка хитрая, да я не спала – все слышала. Не бери!
Згур и сам не собирался, но Ластивка беспокоилась вовсе не о честной оплате.
– Не бери, Згур! Бабка Гауза знает, как ниточку порвать! Пока серебро у меня, ни один отворот силы не имеет! Не бери!
Згур улыбнулся. Что за «ниточка» такая? Опять ведовство!
– Хорошо, Ластивка! Не возьму!
– Правда? – девочка наклонилась, глубоко вздохнула. – А можно… Я… Я тебя…
– Нельзя! – Згур ловко поймал ее за ухо, слегка сжал. – Мала больно!
Послышалось знакомое «Ой!». Ластивка потерла ухо, обиженно засопела:
– Маленькая! Ничего не маленькая, можно мне уже! А если маленькая, зачем пришел? Я же говорила: приходи через три года!
Она отвернулась, всхлипнула:
– Думаешь, не вижу! С другой любился! До сих пор ее свет на тебе! Да только свет этот нехороший, дурной, и она – женщина дурная, выпить тебя хотела!
Згур вновь усмехнулся. «…Выпью я тебя до дна!» Ну, кобницы, ничего от них не утаишь!
– Спать иди! – суровым голосом велел он. Ластивка вновь всхлипнула, опустила голову и внезапно резко наклонилась. Но Згур оказался проворнее, и поцелуй, нацеленный в губы, пришелся как раз между носом и ухом.

Вначале понадобился барсучий потрох. В маленьком селе не оказалось не только барсука, но и справного охотника. Пришлось бежать к соседям за дальний лес, искать там какого-то «дядька Рагая», а после втроем – Згур, «дядько» да кривоногий свирепый пес Жучик – два дня бродить среди заснеженных деревьев.
Поторох поспел вовремя. Травяные настои не помогали. Ярчук все чаще забывался, бредил, и даже бабка Гауза начала волноваться всерьез – слишком далеко зашла хворь. Пришлось вновь бродить по лесу – на этот раз за землеройкой…
Згур, сколько знал, поведал знахарке о том, кто таков венет, откуда взялся и как злую болезнь заполучил. Услыхав об «огнищах», Гауза долго качала головой, а после заявила, что на Сури еще не такое деется, недаром страну эту соседи «царством Зла» прозвали. Может, оно и не совсем так, но боги точно Сурь не любят. То черную хворь нашлют, то глад, то беспутство людское. А ныне, как поговаривают, и того хуже: напали на Сурь с полуночи сканды, кнеса великого порубили, да и принялись державу разорять и огнем палить.
Згур невольно посочувствовал «чугастру». Кто знает, не на пепелище ли доведется вернуться? Спасибо сполотскому Дию, улебскому Горосу да Матери Болот, что Орию от такой напасти уберегли! Одни они знают, что могло быть, не поспей войско Велегоста на белую ширь Четырех Полей!
Нечего было и думать о том, чтобы оставить хворого на попечение старухи и девочки. Да и уходить пока что некуда. В селе, где дядько Рогай обретался, удалось узнать, что в Тирис никого не пускают, а кто близко подойдет – ловят без разбору, после же просто: шуба с плеч, да голова под меч. А за Нистром остатки Катакитова толпища все еще против войск Кей-Сара дерутся. И не видать войне ни конца, ни краю.
Стало ясно – придется зимовать. Згур подумал и рукой махнул: ладно! К весне, как снега сойдут, выберется.
Дел в маленьком хозяйстве бабки Гаузы оказалось предостаточно. Дом был новый, до ума еще не доведенный. Згур занял у соседей топор да пилу и делом занялся. Вскоре он уже перезнакомился со всем селом, попробовал здешней браги и даже перестал обижаться на прозвище «Зятек», которым наградили его злоязыкие соседи. Зятек, так Зятек.
Шутки, конечно, шутками, как без них, но от Ластивки Згур старался держаться подальше. Серебро, правда, не взял. Бабка Гауза дважды подходила, но каждый раз Згур отнекивался, а после, вспомнив о «ниточке», заявил, что Дий Громовик, который всем богам бог, такого стерпеть не сможет, потому как справедливость в расчетах блюдет, и не ему, человеку маленькому, с Громовиком спорить. Кажется, старуха, изрядно расстроилась, и Згур невольно задумался. Может, и вправду какая-то «ниточка» есть? Впрочем, он знал ответ. То, что связало его с Уладой, прочнее любой нити, даже той, которой умельцы-бронники намертво сшивают кожаные доспехи. И ничего с этим поделать уже нельзя. Можно только забыть, не помнить. Или хотя бы попытаться…

Только через месяц, в первую оттепель, когда стрелы Небесного Всадника начали жечь почерневший снег, стало ясно, что венет выдюжит. То ли барсучий потрох помог, то ли землеройка, то ли бабкины травы, но Ярчуку стало заметно лучше. Его уже не тошнило, спал жар, порозовели щеки. Венет уже вставал, но дальше завалинки его не пускали. Ярчук рвался сопровождать «молодого боярина» и в село, и в лес, дабы оберегать от всякой напасти, но Згур отмахивался. Особых напастей ни в селе, ни в ближней округе пока еще не встречалось, а далеко он и сам уходить не собирался. Тоже до поры до времени. Вот сойдут снега…

Вечер выдался неожиданно теплым. Солнце – Небесный Всадник – не спешило уходить на покой. Наступала «весна света» – пора оттепелей и последних, запоздалых морозов. Но пока что Воевода Студень явно оказался не у дел. За день снег подтаял, и на подворье уже хлюпали первые лужи.
Згур, намахавшись за день топором, присел на завалинку, с удовольствиям вдыхая свежий, чуть прелый воздух. Хорошо! Не за горами весна, а там – зеленый лес, по которому иди хоть до самого Савмата!
Ярчук, накинув полушубок на плечи, пристроился рядом. Вслед за ним из дома вышла Ластивка, оглянулась и подсела поближе к венету. Згур заметил, что за эти недели девочка и «чугастр» как-то незаметно успели сдружиться. Они могли беседовать часами, причем венет разом терял всю свою суровость, становясь похожим на доброго дедушку, наставляющего внучку. Иногда он доставал «литерник» и принимался объяснять «внучке», что есть «литеры» и зачем они нужны. Згур, знавший от Гаузы, что юная наузница читает и пишет не только по-сполотски, но и по-румски, только посмеивался в кулак. Девочка же внимала со всей серьезностью, но время от времени Згур ловил ее любопытный взгляд, словно Ластивка проверяла, замечает ли он ее внимание к косматому гостю. Однажды Згуру даже пришло на ум, что юная наузница хочет заставить его ревновать. Так ли, нет, но и сегодня они завели долгую беседу. Вначале Згур не прислушивался, а когда все же понял, о чем речь, едва удержался от улыбки. Венет долго и обстоятельно пояснял «юнице», как должна вести себя «женка», дабы ни себя не осрамить, ни мужнину честь не уронить. При этом он наставительно поднимал вверх мослатый палец и время от времени оглаживал отросшую за это время бородищу, доходившую почти до пояса. Девочка кивала, но в глазах ее что-то подозрительно поблескивало.
– …Оная женка, – втолковывал разошедшийся не на шутку Ярчук, – котора злоязыка да нравом дурна, не токмо мужа срамит, но и роду всему порухой будет. А женка-то роду и голова, и душа! Про то друг мой верш склал. Верш дивный! Ино, послухай, Ластивка, польза тебе великая будет!
Згур не выдержал – хмыкнул. Ну все, «верши» пошли! Держись, Ластивка!
Венет вновь поднял вверх палец, откашлялся и начал мерно вещать:

Сварлива жона и днесь – загибель чоловеку,
Яко же некдись бысть в стародавнем веку.
Многие убо тогда през жон погибоша
Мужие, что себе им в область дадоша…

– Дядя Ярчук, а что такое «дадоша»? – не выдержала Ластивка. – Имя такое?
При этом она подмигнула Згуру и вновь приняла самый серьезный вид.
Ярчук глубоко задумался, наконец, рассудил, что имя ли, не имя, неведомо, однако же слово не зря в «верш» вставлено. Другу его, что «верши» складает, виднее. А посему…

Затем, боже, сохраняй сам доброго мужа
От такой твари злой, штоб не постигла нужа.
Бо лепш, мовят, железо у воде варити,
Неже тую личину, жону злу, учити!

– А мне нельзя выходить замуж! – внезапно заявила Ластивка. – Так что, дядя Ярчук, это не про меня.
Венет, кажется, растерялся, затем упрямо мотнул головой:
– Кожна добра женка к мужу прилепиться должна. А без того…
– И без того можно! Я ведь наузница. А наузницам замуж нельзя. И бабка моя наузница, и мама. Вот ребенка рожу и воспитывать буду. А к мужьям пусть другие прилепляются!
Тут Згур сообразил, что ему корчат рожу и при этом показывают длинный розовый язык. Похоже, наставления венета пропали даром.
– Эх вы! Такие взрослые – и такие скучные! – Ластивка вскочила и, дав Згуру лишний миг полюбоваться высунутым языком, зашлепала по лужам.
Мужчины переглянулись.
– Видать, правда, – согласился Згур. – Скучные.
Венет тяжело вздохнул:
– Учить надоть! Вот, у меня почти така. Скоро замуж отдавать! Отбилась, поди от рук-то!
Згур начал быстро считать. Ластивке не меньше двенадцати…
– Ярчук, так сколько же тебе лет?
– А-а! – понял венет. – Моя-то не родная. Приемна, считай. Родители сгинули, вот и пристала. За хорошую людь отдать хочу. Есть у меня друг…
– Тот, что «верши» складает? – догадался Згур.
– Он и есть. И «верши» складает, и литеры разбирает, и звезды считать умеет. Мудрец, однако!
– Звезды я и сам считать умею, – улыбнулся Згур. – Однажды насчитал двести двадцать одну.
Хотелось посоветовать венету, чтобы тот строго-настрого запретил будущему зятю складать «верши», но Згур все же сдержался. Может, и сам догадается?
Становилось свежо, и Згур решил, что пора уходить. Ярчуку еще рано глотать холодный воздух. Згур встал, оглянулся, любуясь ранними сиреневыми сумерками…
– Згур! Згур! Дядя Ярчук! Беда! Беда!
Ластивка бежала, не разбирая дороги – по лужам, через ноздреватые сугробы, по черной оттаявшей земле.
– Беда! Беда! Бежать надо!
– Оружие! Быстро! – Згур вскочил, повернулся к двери, но Ярчук, опередив, уже заскочил в дом. Подбежала Ластивка, запыхавшаяся, мокрая, в грязи.
– Уходить надо! Катакиты! У околицы! Целая тыща!
Из дома выскочил Ярчук, уже с секирой, кинул Згуру пояс с мечом. Тот кивнул, благодаря, и вновь повернулся к девочке.
– Еще раз! Кто, где, сколько?
– Катакиты, – с трудом переведя дыхания, повторила Ластивка. – Которых разбили. Их тыща целая. Соседей уже пожгли, теперь на наше село идут! Бежим!
Все стало ясно. Остатки мятежников уходят подальше от Рум-города. Уходят, оставляя пепел…
– Скажи бабушке! Собирайте вещи – и в лес!
Девочка скрылась в доме. Згур быстро прикинул: враги у околицы, добро собрать не удастся, а впереди еще морозы…
– Погинут! – Ярчук подумал о том же. – На снегу да без харчей!..
– Да…
Згур на мгновение задумался. Они-то с венетом не пропадут – даже в лесу. Уйти, скрыться подальше, найти глухой угол, куда никто не доберется…
– Надевай кольчугу! И шлем. Быстро!
Ярчук кивнул и бросился в дом. Згур еще помедлил чуток. «Тыща» не «тыща», а сотня наверняка будет…
Кольчуга привычно скользнула по телу. Згур накинул полушубок, поправил пояс с мечом. Меч да нож – негусто. Правда, еще есть «вольна людь». Такой и сотню напугает!
По дому деловито сновала Гауза, привычно кидая вещи в большой узел. Наверно, в неспокойной Нистрии такое не в первый раз. Еще немного – и запылает новый дом…
– Ярчук!
Венет, уже успевший надеть кольчугу и возившийся с ремешком шлема быстро обернулся.
– Если «катакиты» близко, селяне даже вещи не соберут. Понимаешь? Надо задержать.
Рука «чугастра» тут же уткнулась в бороду. Послышалось задумчивое «Хм-м!»
– Нас двое, но «катикиты» этого не знают. Если с умом…
Венет покосился на темнеющее окошко, нахмурился:
– Клятву дал я, что уберегу тебя, боярин молодой! Овинником клялся, да тем, кто во ржи сидит. Был бы я один…
– Двейчи не вмирати!
Згур хотел застегнуть полушубок, да раздумал. Пусть кольчуга будет видна. Бронзовая волчья пасть скалит зубы… Хорошо!
– Ин ладно! – Ярчук махнул ручищей, на мрачном лице мелькнула усмешка. – Може и того… Этого!
Оставалось прикрикнуть на Ластивку, чтобы столбом не стояла, а хватала добро и мчалась в лес. Згур окинул взглядом нехитрое убранство дома, ставшее таким привычным. Все? Все!

Село кончалось большим выгоном, за которым торчали из земли два каменных столба, поставленных так давно, что даже Гауза не ведала, кем и почему. А от столбов начиналась дорога, сначала валившаяся вниз, с холма, а затем уходящая к горизонту, до самого Тириса. Еще одна дорога – поменьше да поуже, по которой сельчане к соседям заречным ездили, пересекала шлях как раз у столбов, образуя перекресток. Згур быстро осмотрелся. Место – в самый раз. С холма далеко видать, и мимо не пройдешь. Снег глубок, а где не глубок, там воды по колено.
Подоспел Ярчук. Венет дышал тяжело – хворь еще не отстала, но вид имел боевой. Бородища – дыбом, секира в руке, лук – за спиной. Згур усмехнулся – силен!
Он осторожно выглянул из-за столба. Дорога идет вниз, слева – маленькое озеро, справа – колья из земли торчат. Где же?.. Вот!
Издалека вражий отряд походил на змею или, скорее, на толстого черно-серебристого червя. Червь неспешно спускался с дальнего холма прямо к озеру. Закатное солнце блеснуло, отражаясь от начищенной стали…
– Латные, однако, – вздохнул Ярчук. – Сотни полторы.
– Две, – прикинул Згур. – Даже больше.
Впрочем, невелика разница: что две, что полторы! Згур усмехнулся, представив, что он на занятиях в Учельне. «Противник движется по шляху числом в две сотни. У тебя один боец, сотник Згур. Твои действия? Правильно, сотник! Беги, не оглядываясь, только сапоги не потеряй!»
Что-то заворчал Ярчук, но Згур отмахнулся. Итак, с соотношением сил ясность полная. Но это для него ясность, а вот для «червяка»… «Катакиты» устали, напуганы, за ними наверняка гонятся кметы Кей-Сара. Они шли весь день, дорога – дрянь, уже вечер, и вот впереди холм, такой, что не обойти, а на холме… Что они подумают? Правильно!
Между тем венет, осмотревшись, мрачно вздохнул:
– Прячься, молодой боярин. За камнем место укромное – не видать. А я уже встречу! Ближе подойдут – выскочу, да секирой! Порубаю десять-надесять кубыть кутят! А уж меня положат – ты вступай!
Згур поморщился. Порубает он! Тоже мне, Зайчище-альбирище!
– Высказался?
Венет недоуменно кивнул. Згур расправил плечи, одернул спадающий полушубок. Как это говаривал дядя Барсак? Хуже всего, когда в твоей сотне заведется герой. Вот уж точно!
– А теперь слушай! Камень ты верно приметил. Укроешься за ним, лук будешь держать наготове. А дальше – как в Хоромине. Я говорю, ты шорох наводишь. Вопросы?
Венет поглядел на приближающегося «червяка», покрутил головой:
– Так то не чаклуны…
– Это не вопрос. Все! Выполнять!
Венет что-то пробурчал, шевельнул костистыми плечами и нехотя подчинился. Згур вновь выглянул из-за камня. Идут, уже возле озера! Он ощутил знакомое нетерпение. Приказы отданы, противник впереди. Теперь бы поскорее! Жаль, он румские слова подзабыл. Ничего, поймут!
Внезапно вспомнилось: меч у перекрестка. Не хватайся за меч! Мысль показалась нелепой. Ну ее, эту Костяную Девку! Напридумывала!

«Катакиты» неторопливо поднимались на холм. Теперь уже стало ясно – не отряд, не войско – ватага. Шли без строя, толпой, даже не шли – брели. Усталые, мокрые, в заляпанных грязью доспехах. Оружие – короткие копья, широкие румские мечи – не несли, тащили. Многие сняли шлемы, и почти ни у кого не было видно красных перьев – неизменного отличия румских вояк.
Згур понял, что не ошибся – не «тыща», но и не сотня. Две сотни с излишком, да еще несколько телег, запряженных волами. А это и вовсе глупо – с волами быстро не уйдешь, да еще по раскисшей дороге. Тоже мне, войско! Странная мысль внезапно пришла на ум. Ни один командир, ни один воевода, даже самый бестолковый, не допустит такого беспорядка. Когда отступаешь, порядок особенно требуется, это и первогодок знает. Значит…
Теперь можно было разглядеть и лица. Молодые и старые, бородатые и безбородые. Румы? Наверно, не они одни. Под рукой Кея-Сара живут многие племена. Но это и не важно. Сейчас! Пусть подойдут немного ближе…
Слева послышалось бурчание Ярчука. Згур нетерпеливо махнул рукой: вижу, не мешай! Впереди ватаги трое – одноглазый без шлема, худой в шлеме без перьев и… черный. Черный?
Удивляться не было времени. Трое передовых уже совсем рядом, тот, что в шлеме, обернулся, махнул рукой. Заметил?
Полушубок упал не снег. Згур глубоко вздохнул, помянул Мать Болот… Ну, вперед!
– Аригэ!
От волнения собственный голос показался слабым, каким-то детским. Но его услышали. Услышали – и увидели. Згур стоял прямо посреди перекрестка, рука на рукояти меча, другая поднята вверх…
– Стойте! Ни с места!
Румские слова звучали коряво. Может, так и лучше, пусть удивятся! Лишь бы не стали стрелять – сразу, не подумав.
Тот, что махнул рукой – худощавый, с разрубленной, плохо зашитой щекой, что-то крикнул. Згур не расслышал, но тут же стало ясно. Ватага останавливалась, неохотно, с глухим ворчанием. Згур облегченно вздохнул – получилось!
– Кто такие? Куда идете?
Он думал, что ответит худощавый, но заговорил другой, с одним глазом. Згур успел заметить порванную кольчугу на крепком плече…
– Катакитой полемо! Этой ну?
«Войско Катакита. А ты кто?» А кто он?
– Спрашиваю я! Куда идете?
– Уйди, парень! – одноглазый устало вздохнул. – По-хорошему уйди!
– Да о чем с ним болтать, уродом? – кто-то, в синем порванном плаще выбежал вперед, взмахнул копьем…
– Вж-ж-жиг!
Стрела ткнулась у самых ног кричащего. От отпрянул, поскользнулся на мокром снегу и бухнулся прямо в придорожную грязь. Впереди, в густой толпе, послышался чей-то смех.
– Вж-ж-жиг!
Еще одна стрела вонзилась в снег прямо у ног одноглазого. Згур усмехнулся – молодец, Ярчук!
– Вы не пройдете! Поворачивайте!
Голоса стали громче. Послышалось чье-то отчаянное: «Окружили! Засада!» Згур вновь улыбнулся. Правильно, засада!
– Стоять!
Черный – огромного роста парень с редкой бородой, повернулся, выхватил короткий меч:
– Ты моя и наша пропускай, парень! Моя и наша твою Кей-Сару не боится! Моя и наша терять нечего!
Ватага начала приходить в себя. «Червяк» рассыпался, воины в грязных доспехах подступили, окружили широким полукольцом. Згур понял – все! И четверти часа не выиграли!
– Я не из войска Кей-Сара! Мы охраняем село…
– Не от тех охраняешь, компаро! – худощавый шагнул вперед. – За нами идут каратели – вот этих и вправду бояться стоит. Мы не разбойники! Мы воины Катакита! Скажи своим друзьям, что мы хотим переночевать в тепле и взять немного хлеба. Завтра утром мы уйдем.
Немного хлеба? Это на двести-то человек! В селе всего пять домов. Згур покачал головой.
– Поворачивайте! Или сначала убейте нас.
– Это сколько угодно! Да за милую душу!
Тот, что свалился в грязь, подскочил, выхватил меч.
– Оставьте его мне, парни! Он, кажись, вент! Страсть люблю этих уродов резать!
Згур сжал рукоять. Вот и для меча час настал!
«Синий плащ», сообразив, откуда долетела стрела, отскочил, стал боком к камню:
– Люблю вентские кишки на клинок мотать! Ну, давай, урод! Сейчас я тебе потроха-то выпущу!
Франкский меч блеснул в неярком вечернем свете. Згур поморщился. Этот, вываленный в грязи, не опасен. Но он один, а остальных – две сотни.
– П-погоди! – вперед протолкался какой-то длинноволосый, без шлема. – М-меч! П-пусть покажет м-меч!
Ответом была недоуменная тишина, но вот крик подхватили, сначала двое, затем десяток.
– Меч! Меч! Парень, покажи меч!
Згур растерянно оглянулся. Теперь кричали все. «Катакиты» подступили ближе, задние проталкивались в первый ряд.
– Меч! Перекресток! Меч! Пусть покажет меч!
Одноглазый взмахнул рукой. Крики стихли.
– Покажи нам свой меч, парень! Подраться еще успеем, совершен-понятно.
Згур даже растерялся. Чего они хотят? И почему кричат о перекрестке? Костяная Девка тоже говорила…
– Глядите! Не деревянный!
Одноглазый и черный осторожно подступили, взялись за лезвие…
– Монокорн!
Черный отшатнулся, рука в кожаной перчатке коснулась лба:
– Монокорн! Монокорн!
Згур ничего не понимал. Странное слово! «Моно», кажется «один»…
– Монокорн!
Палец в перчатке указывал теперь на клинок. Знакомый клинок с полустершимся клеймом: гривастый конь с рогом на голове… Единорог! Монокорн!
Згура окружили. Руки тянулись к мечу, но никто не решался прикоснуться. Смотрели, негромко переговаривались, увидевшие отходили в сторону, их сменяли другие.
– Это твой меч, парень?
Голос одноглазого теперь звучал иначе – уважительно, даже испуганно. Згур вновь удивился.
– Мой, конечно!
«Катакит» повернулся к товарищам, взмахнул рукой:

– Вождь встретит войско у камней, где перевязь дорог…

И десятки голосов прокричали в ответ, дружно, слитно:

– И к славе вновь откроет путь клинок-Единорог!

Кричали по-румски, и Згур понял не сразу, когда же понял, поразился еще пуще. Они что, тоже «верши» любят?
– Кто ты, компаро?
Худощавый смотрел сурово, старый шрам на щеке покраснел.
– Згур, кмет Вейска Края.
Про сотника лучше было не говорить, мало ли…
– Комит? Ты комит, компаро? – худощавый недоверчиво оглянулся. – Он говорит…
– Комит! Комит Згур! – тут же отозвались остальные. – «Вождь встретит войско у камней»! Комит с нами!
И тут только Згур сообразил, что похожие слова иногда вовсе не сходны. «Кмет» – это просто кмет. А вот по-румски «комит» – чуть не тысячник. Нет, больше! «Тысячник» – «хилиарх», выходит, «комит» не иначе, как «главный воевода». Интересно, что значит «компаро»? Кажется, «товарищ». Или «друг»?
– Не удивляйся, комита, однако! – на лице черного сияла белозубая улыбка. – Мы и наша растерялась. Мы и наша уже и верить перестала!
– Ясно…
Ясного, признаться, было мало. Единорог, странные «верши», «комит». Зато понятно другое – ватага все еще на дороге и сворачивать не собирается.
– Хорошо! Кто у вас старший?
Худощавый переглянулся с одноглазым, тот – с черным.
– Старший? Нет у нас старшего, компаро…
– Как – нет? – крикнул кто-то, и десятки голосов вновь завопили:
– Единорог! Единорог! Комит Згур!
– Комит!
Одноглазый выпрямился, правая рука, взлетела вверх:
– Хайра, комит! Осмелюсь сообщить! Третья, пятая и седьмая сотни Орлиного лохга совершают переход. В наличии двести двадцать два человека. Раненых девятеро, больных – трое. Сообщал фрактарий Гусак!
Гусак? Странные имена у румских фрактариев!
– Вольно! – Згур сделал привычную отмашку правой, словно перед ним стоял боец его сотни. Происходило что-то непонятное, но этим непонятным можно воспользоваться. Самое время.
– Почему вы сожгли село?
– Сожгли? – худощавый шагнул вперед, по изуродованному лицу скользнула злая усмешка. – Тебя обманули, компаро комит! Тебя – и всех остальных. Мы не жжем сел! Это делают каратели Кей-Сара, чтобы лишить нас поддержки. Мы – воины Катакита!
Сказано это было так, словно имя вождя мятежников все объясняло. Переспрашивать Згур не стал. Может, так оно и есть. Способ не новый.
– Мы и наша села не тронем, комита, – вступил в разговор черный. – Но мы и наша устали шибко, однако. Мы и наша три ночи в снегу ночевала…
Згур кивнул. Стало ясно – ватагу не остановить. Пока эти люди готовы его слушать. Но назад они не повернут. Значит, все зря? А что, если…
– В селе всего пять домов. Но за ним есть усадьба. Дедич уехал еще прошлой весной, там пусто. Места хватит для всех.
…О пустой усадьбе он подумал сразу, как только услыхал о приближении ватаги. Наверно, в богатом хозяйстве и припас найдется. А дедич – Дий с ним, с дедичем, нечего убегать было!
«Катакиты» переглянулись, одноглазый Гусак одобрительно крякнул:
– Вот это дело, совершен-понятно! Разреши выступать?
Згур оглядел взволнованную толпу. Все смотрели на него, «Синий Плащ» стоял, раззявив щербатый рот, начисто забыв о желании выпустить потроха столь нелюбимому им «венту». Они удивлены, поражены, обрадованы – но назад не повернут. Запретить им он не сможет. Разве что немного задержать – ненадолго, чтобы односельчане бабки Гаузы сумели уйти подальше.
– Не разрешаю. Не вижу войска, фрактарий! С такой шайкой стыдно входить даже в коровник!
– Виноват!
Гусак резко повернулся, взмахнул рукой:
– Третья сотня! Становись!
– Пятая сотня!.. Седьмая сотня!.. – эхом отозвались в толпе.
Миг – и толпа исчезла. На грязном истоптанном снегу стояло войско – ровные ряды бойцов, усталых, заляпанных грязью. Но это было все-таки войско, и Згур облегченно вздохнул. Кажется, что-то удалось. Теперь бы вспомнить, как будет по-румски…
– Поправить оружие! Смирно! Равнение на середину!
– Вольно!
Згур обернулся. Все! Больше ничего не сделаешь. Даже если это все – нелепая игра. Но все-таки, что происходит?
– Третья сотня – шагом вперед! Пятая… Седьмая…
Гусак, немного отстав, нерешительно поглядел на Згура:
– Комит! Нам надо поговорить, совершен-понятно. Наверно, мы должны тебе объяснить…
– Неплохо бы! – Згур впервые улыбнулся. – Вечером приходите в село, крайний дом от реки. Приходите втроем – ты, тот, что со шрамом…
– Так точно! – перебил Гусак. – Фрактарии Чудик и Сажа. Мы у ребят вроде как главные. То есть не главные, главных-то, совершен-понятно, и нет…
– Приходите, – кивнул Згур, – Поговорим. Совершен-понятно.
Гусак вытянулся, вновь вскинул руку в румском приветствии, а Згур вновь отметил, что у фрактариев Катакита уж больно странные имена.

– …Катакит обещал освободить рабов, простить долги беднякам, раздать землю. – неторопливо рассказывал Чудик. – Он хотел уравнять в правах все народы и племена…
– Даже моя! – вставил Сажа, улыбнувшись белоснежными зубами. – Моя румы собака называла, плохо называла…
– Поэтому мы пошли за Катакитом. Ты не думай, компаро комит, мы не верили ему до конца. Многие говорили, что Катакит просто хочет стать Кей-Саром. Но если бы мы взяли столицу, то заставили бы его выполнить обещанное…
В очаге горел огонь, за окном стояла воглая глухая тьма. В пустом доме бабки Гаузы (хозяйка, как и все сельчане, благоразумно оставалась где-то в лесном укрывище) собрались пятеро. Згур и трое фрактариев сидели у огня. Ярчук пристроился в углу, держа наготове секиру. Венет явно не верил в добрые намерения «катакитов». Згур был с ним вполне согласен, но от разговора отказаться не мог. Ватагу удалось спровадить в усадьбу, но мало ли что взбредет им на ум поутру?
– Нас бунтовщиками называют, – обиженно прогудел Гусак. – Ну, совершен-понятно, бунтовщики! А Кей-Сар нынешний? Он прежнего вообще живьем в могилу положил!
– Как? – поразился Згур, думая, что ослышался. По-румски он понимал далеко не все, фрактарии же коверкали язык почем зря. «Совершен-понятно» – еще ничего, а уж если Сажа заговорит!..
– Положила, положила! – подтвердил черный. – Старая Кей-Сара много пила. Новая Кей-Сара его шибко поила, каменный ящик клала. Старая Кей-Сара много кричала, камень стучала, плакала. Долго умирала, однако!
Згур поежился. Ну и дела! В косноязычном исполнении Сажи мрачная история выглядела еще более зловещей.
…Конечно, Сажа был вовсе не Сажа, и у остальных когда-то имелись обычные имена. Но Згуру уже объяснили, что каждый фрактарий обязательно берет себе прозвище – попроще, чтоб легче запоминались. Задира в синем плаще, столь не любивший вентов, звался Крюк, а длинноволосого заику, первым спросившего о мече, товарищи называли Пилой.
– …Нас разбили, – продолжал Чудик. – Катакит оказался плохим полководцем. Когда он погиб, Кей-Сар предложил переговоры. Мы поверили и послали всех старших – тысячников, сотников…
– Дураки были, совершен-понятно, – зло усмехнулся Гусак. – Банг нас предупреждал, да мы растерялись больно. Кей-Сар обещал, что возьмет нас на службу и даст каждому немного земли. Вот и поверили!
– Банга умная была! – вновь вмешался Сажа. – Банга звезды смотрела, кость палила – трещины смотрела, сны мало-мало шибко толковала…
Згур кивнул. Еще один кобник! Румы «вентов» дикарями считают. А сами?..
– В это можно не верить, компаро комит, – понял его Чудик. – Но Банг действительно никогда не ошибался. Он говорил Катакиту, что нельзя сейчас нападать на столицу. Он и каждому из нас предсказывал. Когда Кей-Сар позвал наших старших на переговоры, Банг предупреждал, что это – ловушка. Мы не поверили, тогда он пошел вместе с остальными. Пошел – и погиб…
– Кей-Сара их хватала, – вздохнул Сажа. – Кей-Сара их шибко мучила. Кей-Сара их колья сажала, кресты прибивала, олово в глотку заливала…
– Перед тем, как уйти с остальными, Банг сказал, что нам теперь не будет места в державе румов. Он велел уходить на закат. Там мы должны встретить нового вождя, и он выведет уцелевших.
– Что? – растерялся Згур. – Вождя?
– Вождя! – важно кивнул Гусак. – Вождь нас у камней встретить должен, там, где перекресток, совершен-понятно. А узнаем мы его по Единорогу на мече.
– «Вождь встретит войско у камней, где перевязь дорог. И к славе вновь откроет путь клинок-Единорог», – негромко повторил Чудик уже слышанные Згуром слова. – В твоей земле, компаро комит, не верят в пророчества?
Згур невольно задумался. Что тут скажешь? Кто верит, кто не верит. А ведь Костяная Девка не велела ему на перекрестке меч обнажать! Как в воду глядела!
– Даже если не верить, – усмехнулся худощавый. – Мы встретили тебя очень вовремя, компаро комит. Мы разбиты. Наши товарищи устали, пали духом, каратели идут за нами по пятам. Ты – наша надежда. Последняя…
– Уходить нам надо, совершен-понятно, – подхватил Гусак. – На восход да на полдень некуда, Кей-Сарово войско сторожит. На полночи войска Кея Войчемира, там нас не пропустят.
– Банга велела заката идти! – вставил Сажа. – Банга верить надо!
– А почему вам просто по домам не разойтись? – удивился Згур.
На это ему в три голоса пояснили, что Кей-Сар всех их считает бунтовщиками и уже заготовил для вернувшихся, что положено: и колья, и кресты, и горячее олово. К тому же большинство уже много лет служит в войске. Куда деваться бывшему фрактарию? Только нищенствовать или на дорогах грабить.
Згур слушал, кивал, соглашаясь. Влезать в чужие дела не хотелось, но было ясно – не отстанут. Похоже, Чудик не очень доверяет предсказанию загадочного Банга, но остальные верят. А главное, фрактариям действительно некуда деваться. Без старших, с погоней за плечами. Тут не только в Единорога поверишь!
– Хорошо! – вздохнул он. – Давайте мапу! Поглядим!
С этим вышла заминка. Мапы (румы называли ее, как и Ярчук, «картой») в отряде не оказалось. Но выход был тут же найден. Чудик попросил восковку или кусок холста. Холст был тут же найден вкупе с угольком, и худощавый принялся уверенно наносить на белое полотно точные красивые линии. Згур уже понял: парень с разодранной щекой – не из простых. Складная речь, неглупый взгляд, мапу рисовать умеет…
– Нистрия, – Чудик кивнул на рисунок. – Мы где-то здесь, у Нистра. На закате – горы. Они не очень высокие, но сейчас зима, снег еще не сошел. К сожалению, иного пути на закат нет.
– Померзнем, совершен-понятно, – вздохнул Гусак. – И половина не дойдет.
– Но почему обязательно на закат? – удивился Згур.
– Банга велела… – тут же вставил Сажа и невесело вздохнул, явно не радуясь пути по заснеженным перевалам.
– Не только поэтому, компарос, – покачал головой Чудик. – Это простая целесообразность. За горами – Сурь. Сейчас там война, наш отряд легко найдет службу. Говорят, на вентов напали сканды. А потом там можно и поселиться. Кей-Сар не сможет нас достать, к тому же из Сури можно легко уехать к алеманам или лехитам…
Точно! Згур покосился на мрачного насупленного Ярчука. «Чугастр» мечтает попасть домой! А ведь это и в самом деле выход! Если Сурь граничит с лехитами…
– И сколько туда добираться?
Фрактарии переглянулись.
– Недели четыре, если идти летом, посуху, – сообщил Гусак. – Но сейчас зима, снег, совершен-понятно. И еще горы…
Згур вновь поглядел на мапу, на которую уверенная рука Чудика уже нанесла две извилистые линии и несколько маленьких домиков.
– Это Нистр, он течет между закатом и полночью. Здесь граница Нистрии, город Выстр, он стоит на реке. Чуть дальше на полдень – Донай, это широкая река, не замерзает даже зимой. По Донаю проходит полуденная граница Сури. Вот город Лучес, там пристань…

– Лучев, – донеслось из угла. Ярчук не спеша встал, подошел к мапе.
– Лучев это. А через горы идти ни к чему. Между Нистром и Донаем волок есть. Лодьи за день перетянуть можно. Оттуда на веслах до Лучева неделя. Да только не пустят вас. На Сури чужаков не привечают…
Згур поразился – «чугастр» говорил по-румски. Не гладко, но получше, чем он сам. А главное – волок! Зачем идти через горы, когда можно просто сесть на лодьи!
Теперь самодельную мапу обступили все пятеро. Чудик долго водил по ней пальцем, затем удовлетворенно улыбнулся:
– Вот это дело, компарос! На Донае нас никто не догонит! Лодьи бы достать. А лучше – галеры…
Он поглядел на Згура, словно тот мог вытащить черную румскую галеру прямо из-за пояса.
– Зря на Сурь идете! – хмуро проговорил Ярчук. – Говорю, не привечают там заброд…
– Ерунда! – Чудик дернул плечом. – Не пустят там, поплывем дальше – к алеманам, к франкам. Только бы к Донаю добраться…
– Комита молодец! – удовлетворенно заметил Сажа. – Комита все сразу понимай! Комита мало думай, она сразу говори!
– Это не я придумал, – попытался возразить Згур, но его не стали слушать. Настроение «катакитов» явно улучшилось. Гусак даже начал шутить, но на таком путаном наречии, что Згур понял лишь непременное «совершен-понятно».
Перед тем, как распрощаться, Згур строго-настрого велел «катакитам» молчать о разговоре. Обещание было дано, после чего каблуки разбитых сапог щелкнули, прозвучало уставное «Хайра!», и Згур с венетом, наконец, остались одни.
Згур вновь подошел к мапе. Черные неровные линии влекли, манили. Опасно! Но не опаснее, чем вдвоем пробираться мимо Тириса, идти степями к Денору. К тому же не надо ждать весны…
– Пошли, однако!
Згур удивленно оглянулся. Ярчук стоял у двери, нагруженный двумя мешками – своим и «боярина».
– Куда? – удивился Згур.
– Как это куда? – серые глаза удивленно моргнули. – Аль совсем забылся, боярин молодой? В лес, вестимо! Знатно ты их провел, да вернуться могут.
– В лес? А разве ты не хочешь домой?
Венет положил вещи на неровный глиняный пол, рука потянулась к бороде:
– Домой? Оно, конечно, звесно дело… Ждут меня, боярин! Шибко ждут! Тока ведь…
Ярчук вздохнул, покрутил головой:
– Наемники это! А наемники – людь худая! Знаю их! С ними водиться, ровно как в стае волков бегать! То сегодни на них дурь, вишь, напала с этим Монокорном. А завтрева, глядишь, иной чаклун чего скажет…
Згур пожал плечами. Все может быть. Но как удачно выходит! Может, это сама Мать Болот вспомнила о нем?
– Пошли, боярин! Неча тута дожидать!
– Погоди!
Згур задумался, вновь взглянул на мапу. Бежать в глухой лес, петлять, словно заяц, пряча следы? А может, рискнуть? «Катакитов» две сотни, не так и много для того, кто провел семь лет в Учельне. Он справится! А захотят ли беглецы искать нового комита, это уже будет зависеть только от него.
Ярчук мрачно сопел, явно недовольный промедлением. Но с каждым новым мгновением Згуру все меньше хотелось убегать. Конечно, «чугастру» проще! Разве ему понять, что такое вызов? Настоящий вызов для двадцатилетнего парня! Стая волков? Тем лучше! Волчья пасть на его кольчуге как раз будет к месту! А главное – к свежей траве он уже будет дома, в Коростене. Вот будет, что рассказать ребятам! Румское войско – это вам не Меховые Личины!
Стук в дверь – осторожный, робкий. Рука, схватившая меч, тут же опустилась. Фрактарии стучат иначе. А задумали зарезать – и без стука обошлись бы!
Дверь скрипнула, медленно отворилась…
– Их нет? Они ушли?
Ластивка!
Згур улыбнулся, махнул рукой:
– Ушли! Заходи, стрекоза!
– Я не стрекоза! – девочка надула губки, быстро оглядела дом. – И не пограбили?
– Оно и не пограбили, – солидно кивнул Ярчук. – Боярину спасибо скажи!
– Згур! – девочка подбежала, худые руки ухватили его за шею…
– Спасибо скажи да опосля не забудь за руку взять да в лес увести. А то твой боярин, видать, с глузду съехать решил.
– Ты его не слушай! – Згур улыбнулся, погладил Ластивку по голове. – Дядя Ярчук шутит!
– Не уходи с ними! Останься!
Згур вздохнул. Скоро рассвет, бедняга Ярчук уже второй час у двери топчется, мешать не хочет.
– Но почему, Ластивка? Мы и так загостились! Дяде Ярчуку надо домой…
– А тебе? – девочка шмыгнула носом, обиженно отвернулась. – Ты ведь слово давал! Говорил, вернешься!
Ну что тут ответить?
– Через три года, помнишь? Осталось два с половиной, даже меньше…
– Меньше… – Ластивка вздохнула. – Ничего ты не понимаешь, Згур! Я думала, вырасту, ты вернешься…
Згур отвернулся, чтобы не видеть ее лица. Девчонка, конечно. Да не такая уж и маленькая…
– Бабка на тебя гадала. Она хитрая, бабка моя. Помнишь, руку ты поранил, когда доски строгал? Так она тряпицу кровью намочила, после с пеплом смешала…
Згур невольно поежился. Хороша бабка! Да, не зря шлях Кобницким зовут!
– Потом на чистый рушник пепел высыпала, свечу ставила, чтобы тень угадать. Она говорит…
Девочка нерешительно потупилась.
– Говорит, нельзя мне от тебя ребенка рожать. И здоровым будет он, и смелым, и сильным. Да только зло в мир принесет, да такое, что уже сотни лет не бывало. И будто ты сам…
Ластивка вновь замялась, не решаясь договорить. Наверно, надо было просто отшутиться, но внезапно вспомнилось: деревянная личина, звериные когти на прочном шнуре… «Ты назвался Смертью, парень…»
– А ты не верь! – Згур все-таки улыбнулся, погладил девочку по щеке. – Сказки все это, Ластивка! Пугает бабка! Подрастешь, выйдешь замуж…
– Я же говорила! – маленькая ножка топнула о пол. – Мне нельзя замуж! А бабка меня нарочно какому-нибудь старику отдаст. Найдет кобника, кривого да горбатого! Не хочу от такого рожать! Не хочу! Хочу от тебя!
Згур не выдержал – отошел к окну, отвернулся. Заговорили его, что ли? Надо бы бороду отрастить да умываться бросить. К Ярчуку-то девки не липнут! Повезло же «чугастру»!
– Я вернусь через два с половиной года. Если хочешь, дождись. А там поглядим…
– Не вернешься…
Слова прозвучали тихо, безнадежно.
– Ты не вернешься, Згур! Я тоже гадать умею. Остался бы, побыл до весны, может, тогда… Если с ними уйдешь – не вернешься. Никогда…
– Хоронишь?
Задели не слова. Поразил голос – недетский, совсем взрослый. Ластивка не пугала, не грозила – знала…
– Нет. Ты не погибнешь, Згур. Просто станешь другим. И тебе не нужна буду я. И земля твоя тоже не будет нужна. Понимаешь?
– Нет…
Он не понимал. Не хотел понимать.
– Я не могу объяснить! Не могу! – в голосе девочки теперь звенело отчаяние. – С тобой что-то сделали, понимаешь? Что-то плохое! Если ты уедешь, то все забудешь! Тебе никто уже не будет нужен – кроме тебя самого…
Не будет нужен… Вспомнились странные голоса, доносившиеся из темноты. «Душу свободной можно сделать, вольной сделать… Поболит, поболит – и затянется. И тогда душа вольной станет…» Значит, не сон? Значит, Ивор не зря советовал не спешить! И Костяная тоже говорила…
Згур с силой провел рукой по лицу, мотнул головой. Чушь! Кобники, наузники – Косматый бы их всех побрал! Все просто…
– Все просто, Ластивка! – повторил он вслух. – Я должен вернуться домой – и я вернусь. А если останусь жив, приеду к тебе. Договорились?
Он улыбнулся, протянул руку, но девочка молчала. Ластивка не плакала, но глаза смотрели так, словно перед нею стоял не человек, а страшная мара, призрак, не нашедший дорогу в Светлый Ирий…

…Рыжие усища, казалось, вот-вот вспыхнут огнем, солнце горело на гладкой стали, и сам наставник Отжимайло был, словно пламя. Ни дать, ни взять Агни, дух огня, зачем-то соизволивший спуститься с Пятых Небес прямиком на учебное поле. Во всяком случае, Згуру жарко – и не ему одному. Беда, коль Агни гневен…
– Ухи прочистить да сюда слухать, жабы болотные! Первое: бегаете хреново. Второе: деретесь еще хреновее. Третье: завтра же к Велге пойду да скажу, чтоб баб в войско набрала, потому как с вас, недомерков, толку не будет…
Учебный бой проигран – и они стыдливо прячут глаза.
– А хужей того, жабы, что дух у вас слабше, чем у баб. Для бойца главное чего? Главное – службу любить, да не просто так любить. Службу надо и мозгой разуметь и задницей прочувствовать! Что смотришь, боец Згур? Шаг уперед! Смирно! Глаза на меня! А ну отвечай, чучело, что есть война!
Ладони покрылись потом. Дух Агни совсем рядом, вот-вот пыхнет пламенем.
– Боец третьей учебной сотни Згур! Война есть организованное и целенаправленное ведение боевых действий…
– Отставить! – Отжимайло хмурится, морщится брезгливо:
– Заучил, мозгляк! А ни хрена тебе! Для кмета война, это когда двойную пайку выдают, раз! Вина да браги залейся, два! И все бабы твои, три! Войну надо любить, боец Згур! Иначе ни хрена не получится! Война для тебя – самая лучшая жизнь, ты должон ее ждать, как девку ждешь, понял?
Слова кажутся дикими. Еще в первый год им, желторотикам, объяснили: Вейско Края существует, чтобы не допустить новой войны. Они – стражи мира…
– Не понял? – жар схлынул, рыжие усы словно потухли:
– Плохо, волотич – башка куриная! Ладно, опосля сообразишь – если жив останешься. Ну, чего стоишь? Двадцать отжиманий! Пошел!..
Згур улыбнулся. Да, он не понимал. Они все не понимали, как можно любить войну. Конечно, добрый мастер свое ремесло любит, что кравец, что швец, что бронник. Но война? Кровь, смерть, сожженные села… Как-то, не выдержав, он спросил об этом дядю Барсака. Глава Варты покачал головой, потрепал по плечу и коротко бросил: «Поймешь!»
Понял ли он? Наверно, нет. Разве что научился чувствовать легкий, щекочущий холодок перед тем, как надо отдавать приказ – не деревянным фигуркам на деревянной доске, а живым людям. Десяткам, сотням… Кто-то сказал: искусство войны – искусство богов. Боги тоже повелевают людьми…
– Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!
Одноглазый шагнул вперед, правая рука взлетела вверх:
– Хайра комит! Третья, пятая и седьмая сотни Орлиного лохга для похода построены. Сообщал фрактарий Гусак!
Згур поморщился – плохо! Строй и на строй не походит, не строй – хоровод. А оружие! Об одеже и говорить не стоит. Ладно, потом. Как это по-румски?..
– Хайра, фрактариэ!
– Хайра!!!
Отвечали дружно – и Згур невольно улыбнулся. Интересно, как они запоют, когда он возьмется за них по-настоящему? А ведь придется…
От него ждали речи, но Згур не спешил. Пусть пока все идет по-прежнему. Начинать надо с мелочи, неприметной, вроде бы ненужной…
– Фрактарий Гусак! Почему на шлемах нет перьев?
Единственный глаз недоуменно моргнул:
– Виноват! Сняли. Потому как…
Згур еле удержался от усмешки. Сюда бы Отжимайло!..
– Завтра хочу видеть всех похожими на бойцов, а не на бродяг в доспехах! Все, вперед!
– Есть!
Згур взмахнул рукой, отвечая на приветствие и быстро оглянулся. Кажется, все сделано. Ластивка предупредит остальных, чтобы не спешили возвращаться – пока не пройдут вояки Кей-Сара. В усадьбе все привели в порядок, даже подмели…
– Третья сотня нале-во!… Пятая сотня… Седьмая сотня…
Наконец, он заметил Ярчука. Венет стоял в стороне – хмурый, мрачный. «Чугастру» все это явно не по душе. Да, это ему не в харчевнях «лад блюсти»!
Сотни выходили на шлях. Фрактарии шли весело – отоспались в тепле, поели вволю, опустошив запасы пугливого дедича. А вот сегодня придется вновь ночевать в снегу. И, возможно, завтра тоже…
Згур оглянулся. Село осталось вдалеке – маленькие домики посреди белого снега. Вернется ли он сюда? Ведь обещал! Забрать Ластивку, отвезти домой, в Бусел. Только не говорить маме, чем старая Гауза промышляет, да и Ластивке заказать. Жила бы девчонка, его со службы ждала…
Нет, все! О девчонках потом, сотник! Дорога домой начинается здесь. На грязном, истоптанном сапогами снегу.
– Третья сотня, шагом вперед… Пятая… Седьмая…
Згур ускорил шаг, решив идти впереди. Вообще-то впереди положено находиться сотнику. Полутысячник или тысячник должен ехать верхом, сбоку, для того ему и конь верховой положен. Сбоку все видно, можно вовремя сообразить, приказать, одернуть. Но коня не было, да и хотелось самому почувствовать дорогу под ногами. Вести войско непросто. Это только кажется: прикажи и пойдут. Первое дело – разобраться с повозками…
Ярчук как-то незаметно пристроился рядом. Згур покосился на мрачного венета. О чем, интересно, «чугастр» задумался? Ведь домой идет!
– Служить приходилось, Ярчук?
Венет покрутил головой, задумался:
– Приходилось… Да тока не так.
– Села охранял? Или у скандов? – улыбнулся Згур.
– И села охранял. И у скандов? И в войске. Да только войско не такое, боярин! Наемник – он за серебро служит. Когда на смерть стоять, наемник слаб. Вот когда племя войско собирает, когда родич с родичем рядом идет, батька с сыном да брат с братом…
Згур кивнул – и это было. Под Коростенем волотичи тоже выходили на бой целыми селами. И так же гибли. После Коростеня и было решено создавать Вейско – настоящее, обученное, страшное не числом, не толпой, заступающей поле, а каждым бойцом. Впрочем, поговаривали, что причиной всему был даже не Коростень, а все тот же Зайчище-альбирище. Заехал на вороном коне прямиком к шатрам, размахнулся мечом-кладенцом да разогнал целую сотню по кустам и оврагам. Вот тогда и призадумались. Вспоминать такое было обидно, потому и придумали байку, будто навстречу Зайчищу выехал на коне белом сам Навко Месник, и ударила сталь о сталь…
– Неужто на Сурь поведешь их, боярин?
Венет был явно озабочен. Згур усмехнулся:
– Боишься, всю твою Сурь по камешку разнесут?
– Кого б и разнести надобно, – неожиданно согласился Ярчук. – По камешку, а то и по косточке. Да тока не так. Чужаков ведем!
Згур пожал плечами. Дойдем – разберемся. Как говорится, в бой ввяжемся – видно будет.

Ввязаться пришлось быстрее, чем думалось. Солнце – Небесный Всадник только перевалило через полдень, когда по колонне пронеслось негромкое: «Сзади! Едут! Комиту! Комиту скажите!»
– Комит! Компаро комит!
Чудик был бледен, даже старый шрам на щеке казался незаметен.
– Сзади конница! Близко! Нагоняют!
Згур быстро взбежал на невысокий, покрытый подтаявшим снегом, холмик. Вот они! Не близко, но и не далеко. Полсотни, не меньше. Латная конница! Таки догнали!
Вокруг уже кричали – испуганно, во всю пересохшую от страха глотку.
– В лес! В лес! Скажите комиту! Окружают! В лес надо!
Они еще не бежали, но Згур видел – побегут. Еще немного. Где одноглазый? Рядом же был!
– Гусак! Приведи их в чувство! Руби каждого, кто побежит! Понял? Побегут – зарублю тебя!
Фрактарий на миг растерялся, затем хмыкнул:
– Ну, совершен-понятно! Это мигом!
Он взмахнул рукой, сбежал вниз, к дороге:
– Стоять! Кто побегит – кишки выну! Куда глядишь, засранец! На врага гляди! Назад! Назад, говорю!
Кажется, подействовало. Крик стих, фрактарии быстро приходили в себя.
– Шлемы надеть! Оружие! Луки достать! Стрелы на тетиву!
Згур кивнул – правильно! Жаль, луков мало, десяток всего. Так, теперь Чудик…
– Ты! Третью сотню поперек дороги! В три ряда, копья воткнуть в землю!
– Я? – Чудик недоуменно оглянулся. – Я не…
– Выполнять! Построишь людей – возвращайся!
Згур быстро оглянулся. Плохо! Он никого не успел узнать! Как зовут этого любителя вентов? Крюк, кажется?
– Крюка ко мне! И Сажу!
Третья сотня уже выстраивалась, как и было приказано – от опушки до опушки. Згур поморщился – выходило бестолково, жалко. Хорошо еще, копья не бросили!..
– Фрактарий Крюк… Фрактарий Сажа…
Эти не были напуганы. Напротив, в глазах светился злой азарт, Сажа даже ухмылялся – белозубо, весело. Згур не выдержал и тоже усмехнулся. Такие войну любят!
– Берете седьмую сотню, делите пополам…
Конница была уже близко, спускаясь с холма. Сейчас они потеряют отряд из виду. Ненадолго, но этого хватит. Теперь пятая сотня…
Згур махнул рукой Гусаку, который нетерпеливо топтался сзади:
– Сюда! Пятую сотню – поперек дороги. Расстояние – от третьей – сто шагов…
Кажется, все правильно. Згур оглянулся – седьмая сотня уже исчезала в лесу – слева и справа, как приказано. Ничего особенного, обычный бой. «Боец Згур! Сзади полсотни латников! Время года – зима, оттепель, снег глубокий, мокрый. Твои действия?»
Раздумывать не приходилось. Полсотни румских латников – сила. Но они устали – и люди, и кони. К тому же воины Кей-Сара уверены, что легко изрубят беглецов. Иначе бы не гнали во весь опор…
– Боярин!
Згур лишь дернул плечом. Сейчас не до «чугастра».
– Боярин! Надень!
Ярчук держал в руках шлем – блестящий, с красными перьями. С кого только снять успел?
– Спасибо!
Шапка упала прямо на снег. Шлем пришелся впору, как на заказ. Где же Чудик, Косматый его дери? Ах вот он!
– Компаро комит!..
– Отставить! – Згур вновь поглядел на дорогу. Конница еще за холмом, но времени мало. Как раз, чтобы…
– Выравнять строй! Не сотня, а тараканы! Появятся латники, сделаешь так…
Из-за холма уже слышалось конское ржание. Спешат, коней подгоняют! Згур спустился с холма и встал впереди пятой сотни. Самое место – и видно, и слышно. Ну, давай!
Солнце блеснуло на стальных доспехах. Передовые уже выезжали из-за холма. Впереди мчался всадник в позолоченном шлеме с высоким гребнем, не иначе – старшой. Ехали строем, по три в ряд. Неужели так и нападут, не перестраиваясь? Похоже на то…
Латники не стали ждать. Редкий строй, перегородивший дорогу, только раззадорил. Резкая команда – и передовые перешли в галоп. Десяток стрел ударил навстречу, кто-то рухнул с седла, но остальные, держа копья наперевес, уже неслись прямо на сотню Чудика. Згур затаил дыхание. Ну!
Удары копий пришлись в пустоту. Строй распался – но не бегущей толпой, а четко посередине. «Катакиты» отбегали в сторону и вновь выстраивались живым коридором, пропуская конницу. Згур замер. Поймут? Нет, не поймут! Слишком уверены в себе. Те, кто остался сзади, для латников – уже беглецы, на которых жаль тратить время. Теперь они спешат смять остальных…
Конный строй распадался, превращаясь в лаву. Даже не в лаву – в кучу. Каратели Кей-Сара не ждали сопротивления. Привычка к победе – полезная вещь, но может сыграть скверную шутку…
Хрипящие конские морды были уже рядом. Згур отступил назад, за ощетинившийся копьями строй. Краем глаза он заметил, как слева и справа, из-за заснеженной опушки, сверкнула сталь. Пора!
Крик ударил, как гром – дружный, в две сотни глоток. Кричали со всех сторон – с опушки, сзади, где вновь сомкнула ряды сотня Чудика, слева и справа.
– Ферра! Ферра!
Страшный румский клич, которого боялись все – от моря Змеиного до моря Зеленого. «Ферра! Ферра!» – «Убей! Убей!»
Остановиться латники не успели. Лава грузно ударилась о строй, о ровный ряд копий, направленных навстречу врагу. Это бы не остановило, но страшный натиск быстро иссяк. Слева и справа уже бежали те, кто прятался за опушкой. Згур заметил Сажу – черный ловко кинул копье, сбив ближайшего всадника, схватил за ногу другого. А сзади слышался ответный крик – фрактарии Чудика, развернувшись, тоже ударили в копья…
Згур спрятал бесполезный меч, оглянулся. Рядом на снегу лежал убитый – ловкий удар рассек парню горло. Згур схватил копье, протиснулся ближе. Горячий конский бок отбросил его назад, но Згур все же не упал и, уклонившись от удара, резко ткнул копьем прямо в чье-то бородатое лицо. Еще один всадник развернулся, взмахнул мечом, но тут же бессильно завалился на бок. Ярчук опустил копье и угрюмо хмыкнул.
Теперь резались молча, слышался лишь лошадиный храп и надсадное людское дыхание. Врагов было много, но драться могли лишь те, кто находился с краю. Остальные, сбившись в кучу, вынуждены были ждать, пока товарищ упадет с седла. Может, они все же прорвались бы, ударив всей массой на врага, но не нашлось того, кто бы отдал приказ. Всадник в позолоченном шлеме упал на землю одним из первых…

Раненых отнесли к опушке. Там же положили убитых – и своих, и чужих. Испуганно ржали кони, пленники – полтора десятка крепких парней, уже без доспехов и сапог, угрюмо переминались босыми ногами, ожидая своей участи.
Следовало поспешить. За первым отрядом мог появиться второй, но Згур понимал – людям надо дать отдышаться. Двенадцать убитых, столько же раненых – победа обошлась дорого. Но все же они победили. Первый бой, первая победа…
Згур вновь осмотрелся. Кони! Им досталось три десятка лошадей. Это многое меняло. Среди «катакитов» наверняка найдутся те, кто способен сидеть в седле…
Приходилось все решать на ходу. Прежде всего – обувь, сапоги у многих «катакитов» давно уже просят каши. Затем – луки, у каждого латника оказался при седле сагайдак. Шлемы… Да, а Ярчук-то где?
Венет оказался поблизости. «Чугастр» был занят – деловито расплетал косички. Згур не выдержал – улыбнулся. Борода ты, предорогая!
Выступили где-то через час. Пленные, привязанные к деревьям, провожали отряд удивленными взглядами, то ли до сих пор не веря случившемуся, то ли дивясь, что в живых оставили. Это удалось не без труда. Кое-кто из «катакитов» уже был готов закинуть веревку на ближайший сук, но Згур был тверд. Пусть лучше своим расскажут! Такая слава не помешает.
Теперь шли веселее. Люди подтянулись, лица у многих сияли усмешками. Згур, подумав, выбрал себе серого в яблоках коня и пристроился как раз за передовой сотней. Сотники – одноглазый Чудик, весело скалящий белые зубы, Сажа и Крюк в своем синем плаще тоже ехали верхами. Чудика Згур решил оставить при себе, вроде как заместителем. Со стороны это уже походило на настоящее войско, но Згур не спешил радоваться. Самое трудное – впереди…

Глава двенадцатая. Волок.

– До Выстра три перехода, так?
Згур оглядел собравшихся. У старого, сбитого из неструганных досок стола собрались его командиры. Неярко, чуть потрескивая, горел светильник. Пахло горячим маслом и мокрой кожей.
– Если быстро идти, совершен-понятно, – Гусак взглянул на расстеленную по столу мапу, покрутил головой. – Дорога плохая, комит!
– Моя думай, тепло будет, – вставил Сажа. – Моя думай – снег таять будет. Моя и наша быстро не идти…
Ночевали в селе – пустом, брошенном. Згур, запретив трогать нехитрый скарб селян, устроился в маленькой землянке, очень похожей на ту, в которой когда-то жила Ластивка. Здесь и собрались. Все – кроме Ярчука. Мрачный венет предпочел уйти ночевать в соседний сарай – не иначе к приходу мертвяков готовился.
Згур задумался. Верно! Оттепель затянулась, скоро дорогу совсем развезет.
– Телеги бросим. Вещи – во вьюки, раненых – на конные ноши.
«Катакиты» недоуменно переглянулись. Пришлось объяснять свой нехитрый замысел, вспоминая, как будет по-румски «вьюк». Спорить не стали, но Чудик, бросив на мапу беглый взгляд, остался явно недоволен:
– Дело не в телегах, компарос. Даже если мы пойдем быстрее, у Выстра нас встретят. Вы заметили – село пустое!
– Ну, совершен-понятно, – начал было Гусак, но худощавый махнул рукой:
– Погоди, компаро! Весь день на дороге мы никого не видели, но жители все равно ушли. Значит, о нас знают. Когда мы подойдем к Выстру, то ткнемся лбом в ворота.
– Вынесем к хренам собачьим! – криво усмехнулся Крюк.
– А если нет? Там каменные стены в двадцать локтей высоты. И главное, компарос, нам нужны галеры или хотя бы несколько лодей. Как только мы начнем приступ, они снимутся с якоря…
– Совершен-понятно, – подумав, кивнул Гусак. – Чего же делать-то, а, комит?
Згуру стало не по себе – все глаза смотрели на него. Вот тебе и задачка, сотник! Как это называл дядя Барсак? «Достижение внезапности»? Какая уж тут внезапность! Новости от села к селу передаются побыстрее, чем голубиной почтой. В Выстре наверняка уже знают…
– В Выстре уже знают, – повторил он вслух. – Знают, что несколько сот мятежников отступают на закат. Чего они делать будут?
– То самое. В штаны, – предположил Крюк.
– Совершен-понятно, – улыбнулся Згур. – Они будут просить подмоги. Как думаете, им пришлют помощь?
Все удивленно переглянулись. Чудик взглянул на мапу.
– Едва ли, компаро комит. Разве что рекой. Но Кей-Сару сейчас не до какого-то там городишки…
Згур кивнул:
– Допустим. А теперь представим, что где-то через пару дней в Выстру подъезжает отряд в… скажем, двадцать конных латников – из войска Кей-Сара. Пустят они его?
– Пустят, – согласился Крюк. – Опять же в штаны, уроды. От радости. Но нам-то что за радость, комит?
– Постой-постой! – Чудик привстал, хлопнул себя по лбу. – У нас есть кони, есть доспехи!..
На мгновение за столом настала тишина.
– Ух ты! – наконец, вымолвил Гусак, Сажа же, не удержавшись, завопил, подпрыгнул:
– Комита! Комита! Комита придумала! Комита все знай!
– Отставить! – Згур улыбнулся. – Итак, подберете двадцать человек. Проберетесь в город и откроете ворота, когда мы подойдем. Старшим пойдет…
– Я пойду! – заявил Крюк. – Я в коннице три года лямку тянул. Погляжу, какого цвета у них кишки!..
Когда все разошлись, Згур решил проведать венета, рассудив, что бедняге Ярчуку в его сарае и скучно, и грустно, и, наверняка, некому руку пожать, разве что крысам – и мертвякам, когда они изволят явиться. Так и оказалось. Грустный «чугастр» сидел прямо на охапке старого, подгнившего сена и беззвучно шептал заклинания. На «боярина» он даже не взглянул. Згур подумал и пристроился рядом.
– Ждешь? – поинтересовался он, дав венету время отшевелить губами. Тот только вздохнул.
– Можно кощуну спеть, – воодушевился Згур. – Или песню-оберег.
– Котору? – вскинулся венет. – Ты скажи, молодой боярин! А то я здешних мертвяков не знаю. На них особа песня нужна!
Згур еле сдержал улыбку. Что бы спеть? Да любая подойдет, если слова чуток поправить…
– Да вот есть одна…
Згур оглянулся – не услышит ли кто?

Ты, мертвяк, меня мертвей,
А я рожей пострашней.
Взглянешь, не зажмуришься –
Снова окочуришься!

Ярчук пошевелил губами, запоминая. Наконец, тряхнул головой:
– На третью ночь спою! Да и ты приходи, боярин! Вдвоем мы мертвяков враз одолеем! Кубыть кутят!
– Всенепременно…
Стало немного стыдно. Легко смеяться над доверчивым «дикуном»! Хотя одни боги знают, что у этого лохматого на уме? Может, он и сам сейчас над «молодым боярином» посмеивается, только виду не кажет.
– А я вот с людью говорил, – внезапно сообщил Ярчук. – Интересна людь, однако! Выходит, они не просто за серебро служат. Они супротив бояр воюют!
– Злых бояр, – поспешил уточнить Згур, сразу же вспомнив Чудика. Венет серьезно кивнул.
– Злых бояр. Вот и кумекаю, а не боги ли их на Сурь нашу послали?
Вот даже как! Ай, да «чугастр»!
– Злы у нас бояре, боярин молодой! Шибко злы! Был один… Род наш под корень извел, меня еле живого оставил. А отец его…
Венет тяжело вздохнул, отвернулся. Смеяться Згуру сразу же расхотелось. А ведь и вправду! Не добром «чугастр» свою Сурь покинул. Вернется – и прямиком «злым боярам» в лапы!
– Мы на них Крюка напустим. Скажем, что твой боярин – вент. Знаешь, что он с его кишками сотворит?
Ярчук вновь погрузился в раздумья. Наконец, покачал головой:
– С ним-то я и сам переведался! Да вот беда – людь наша покорствует дюже. Перед кожным боярином на брюхо падает, сапоги целует. Може, если ты им про свой Край расскажешь, как вы бояр извели, да «катакиты» эти поведают…
– И покажут, как это делается, – Згур не выдержал, улыбнулся. – А что? Неплохо!
Ярчук почесал седоватую бороду, тоже усмехнулся:
– А ты совсем другим стал, боярин! Дивно даже!
– Я? – поразился Згур.
– Ты, вестимо. Как мы с тобой спознались, в тебе злости полным-полно было. Меня живьем проглотить хотел. С большим боярином Ивором говорил – аж зубами скрипел. И не на него была злость, и не на меня даже. Вроде бы ты на себя злился, да на остальных душу срывал. Будто забрали у тебя что-то, без чего и жизни нет…
Згур не ответил. Наверно, прав «чугастр». Его, как щенка, выкинули с родной земли. Или… Улада! Все эти недели он старался забыть, не думать…
– Знаешь, Ярчук, песня есть. Сполотская. Там такое начало:

Сани готовят, седлают коней.
Скоро гулять мне на свадьбе твоей.

Брагу на скатерть камчатую лью –
Сам я другому тебя отдаю.

Сердце сжалось болью. Что за ерунда? Глупая песня и не про него, Згура, вовсе! Разве Улада – его любимая?
– Ишь, складно! – вздохнул венет. – «Сам я другому тебя отдаю.» Извини, молодой боярин, в душу к тебе лезть не хотел. О другом я. В Валине-городе, да и опосля ты вроде как сам себя утерял…
Згур пожал плечами. Может и так…
– А сейчас что, нашел?
– Пожалуй, и нашел. Как людь эту переметную встретил, так и сам переменился весь. И злоба сгинула, веселость откуда-ниоткуда взялась. Ведь попервах ты зарезать меня готов был! А теперь – и помочь рад. Да не потому, что полюбился я тебе…
Вот ведь как завернул, «чугастр»! Згур улыбнулся:
– А может, я домой собрался? Отвезу тебя в твой Лучев, а сам…
– Нет! – Ярчук упрямо мотнул головой. – Это ты, боярин, сам себе говоришь. Не домой тебя тянет! Да чего уж там! После сам поймешь.
Венет ссутулился, вновь беззвучно зашевелил губами. Стало ясно – разговор окончен. Нелепый разговор, ненужный. Згур даже не обиделся на пустые слова. Не иначе венета совсем тоска загрызла, что он, на соломе сидючи, мудрствовать начал!
…Конный отряд ушел еще затемно. А с рассветом остальные выстроились за селом, у покрытого подтаявшим снегом шляха. На этот раз фрактарии постарались – ряды стояли ровно, словно на Кеевом смотре, сверкали начищенные до солнечного блеска латы, грязь, казалось, навеки въевшаяся в одежду и сапоги, исчезла без следа. Згур махнул рукой, разрешая поход. Передовая сотня дружно ударила сапогами в мокрый снег. Кто-то присвистнул, свист подхватили, и грянула песня – громкая, отчаянная:

Орел! И снова кровь под сапогами!
Орел! Нам не впервые пропадать!
Плевать!
Орел! Все духи ада будут с нами,
Поделим золото горстями,
Пусть даже смерть не за горами!
Орел!

Левой, фрактарий, левой!
Все, что приказано, делай!
Солнце увидит лишь смелый
Орел!

Орел! Родной земли чужие дети!
Орел! Ты в небесах и на монете!
Чего бояться нам на свете?
Кто заплатил, тот и ответит.
А нас за гранью скоро встретит
Орел!

Левой, фрактарий, левой!
Снова запахло серой.
В небе, над облаком белым –
Орел!

Пели истово, отчаянно, жалея глоток. Трудно сказать, стал ли другим Згур, но «катакиты» менялись на глазах. Что-то задержало внимание. Згур присмотрелся – точно! У каждого фрактария над шлемом гордо развевались красные перья.
Згур улыбнулся.

Город взяли с налета, в предрассветных сумерках. Боя не было. Фрактариям Крюка, предусмотрительно напросившимся этой ночью в охрану ворот, даже не пришлось снимать часовых. Местная стража только начала протирать глаза, когда «катакиты», взяв в надежное кольцо дом местного архона, уже занимали гавань. Сонные, ничего не понимающие корабельщики не решились даже пискнуть и покорно дали себя связать.
Згур уже видел такое – этим летом, когда «коловраты» Ивора легко, играючи, захватили Тирис. Выходит, и он кое-чему научился у отца! Странно, но эта мысль почему-то порадовала…
Он опасался, что фрактарии, обозленные гибелью вождя, возьмутся за мечи, но этого не случилось. Оказывается, бойцы Катакита имели немалый опыт в подобных делах. Крюк не зря пробыл в Выстре эти дни. Его бойцы не только оказались в нужную ночь у ворот, но и составили длинный список тех, кто особо рьяно служил Кей-Сару, а заодно – и всех горожан побогаче. Наутро, когда изумленные жители Выстра обнаружили, что город взят, их вежливо пригласили на главную площадь. Чудик, надевший по этому поводу новый плащ, доходчиво разъяснил, что «катакиты» – не враги простым людям, а вот богачам доведется изрядно тряхнуть мошной. Треть собранного предназначалась на нужды городских бедняков. Из дома архона была вынесена гора свитков с долговыми обязательствами и судебными решениями. Под веселое потрескивание костра занялись самим архоном. Толпа, узнавшая, что с долгами отныне покончено, а часть серебра достанется им самим, проявила редкое благодушие, и городской голова был отпущен с миром – правда, в одном исподнем.
Згур между тем занялся гаванью. Удалось захватить десять лодей – чернобоких, недавно осмоленных. Румские лодьи были на загляденье – куда лучше сполотских, что плавают по Денору. В каждой можно без хлопот разместить сорок человек и еще оставалось место для припаса. Захватили и галеру – огромную, с тремя рядами весел. Лед на Нистре почти сошел, только у берегов еще оставались ноздреватые льдины. Путь был свободен. Згур наметил семь лодей покрепче и поновее, остальные же велел сжечь, чтобы преследователи не пустились вдогон. Пришлось, хоть и жалко было, сжечь и галеру – тяжелый корабль не протянуть через волок.
Пора было отправляться, но Згур решил остаться в городе на ночь. Серебро было собрано, благодарная толпа отправилась бить слюдяные окошки в домах местных богачей, а довольные «катакиты» прочно осели в городских харчевнях. Згур решил – пусть оклемаются. Тем более, ни грабежей, ни прочих безобразий никто не творил, и к «господину комиту» уже подходили горожане – поодиночке и целыми толпами, прося задержаться в Выстре подольше. Згур посоветовал им самим разобраться с властями, богатеями и прочими супостатами, благо начало положено, после чего подумал и велел собрать всех городских кравцов вкупе с торговцами сукном. Когда те узнали от «господина комита», каков будет заказ, то изрядно переполошились. Однако Згур был тверд. Тряхнув серебром, он напомнил о том, что фрактарии – народ нетерпеливый и обидчивый, после чего получил заверения, что все пожелания «господина комита» будут исполнены точно и в срок.
Наутро, когда фрактарии выстраивались у пристани, отряд было не узнать. Вместо старой потрепанной одежды на «катакитах» были новые плащи. Каждая сотня имела свой цвет. Бойцы Гусака оделись в серое, Крюка – в память о его прежнем наряде – в синее, а Сажа узрел своих подчиненных в черном. Обновка пришлась по душе. «Катакиты» весело улыбались, перемигивались, щупали добротную ткань.
Плащей пришлось шить не двести, а побольше. Три десятка молодых парней попросились в отряд, заявив, что при нынешнем Кей-Саре им все равно здесь не жить. Подумав, Згур согласился – и кравцы получили дополнительный заработок.
Самому Згуру довольные щедрой оплатой мастера преподнесли алый плащ с тяжелым золотым шитьем. Он вначале хотел отказаться, но потом решил, что так будет лучше. Комиту и положено носить алое. Его должны видеть и узнавать – и в походе, и в горячке боя.
…Згур знал: голодный боец – плохой боец. Раздетый или в рванье обряженный – и того хуже. Но плащи – только полдела. И вот, когда настал час садиться на лодьи, ударил барабан. Згур махнул рукой – и над кормой медленно, словно нехотя, развернулся тяжелый стяг. Он был малиновым, как это принято у румов, и на темном, словно пропитанном кровью полотне грозно смотрелся вставший на дыбы единорог.
Фрактарии замерли в изумлении, а затем по рядам пробежало:
– Хайра! Хайра! Хайра!
Глаза «катакитов» горели восторгом, в дружном крике слышалось торжество. Да, так и должно быть! Без стяга войско – не войско, даже самое малое.
– Хайра! Хайра! Комит Згур! Комит Згур!
На миг он почувствовал стыд. Его славят – и за что? Эти ребята и сами бы разобрались, без всяких подсказок. Велика доблесть – стычку выиграть да глупую стражу провести! Но стыд быстро исчез, сменившись совсем другим чувством. Единорог на его клинке – просто случай. Но ведь он справился! Эти вояки, прослужившие не один год в лучшем войске мира, признали его вождем!
Внезапно вспомнились нелепые слова венета, но Згур поспешил отогнать сомнения. Невелика его заслуга, но таков уж нрав у тех, кто военные плащи носит. Пусть кричат! Главное, чтобы голова трезвой осталась. Да и недолго фрактариям комита Згура славить. Только до Сури, до города Лучева. А там – другого сыщут. Дядя Барсак правильно говаривал: «Незаменимых у нас нет. Был один – и того заменили!»

Темная холодная вода плескалась у самого борта. Слышался мерный плеск – весла раз за разом погружались в неровную речную гладь. Згур взглянул на близкий берег. Одно и то же: пятна серого снега, черные крыши вдали…
– Продолжай, – кивнул он молодому фрактарию, пристроившемуся тут же, на дощатом возвышении у самой кормы. Парня звали Сова, хоть на сову он никак не походил – белокурый, голубоглазый, с маленьким ямочками на румяных щеках. Сова был неглуп, много повидал, а главное, был родом из Сури.
Они плыли уже третий день – семь лодей, одна за другой. Первое время Згур ждал погони, но сидевшие на корме часовые, менявшиеся, как и положено, каждые два часа, молчали. То ли Кей-Сар забыл о беглецах, то ли отпускал с миром, то ли сработала нехитрая Згурова уловка, и лодей для преследователей попросту не нашлось. Берега были пустынны, разве что село покажется или одинокая изба. Лес кончился, и вокруг лежала степь – холодная, еще не оттаявшая от зимних морозов.
Сова разгладил самодельную мапу, палец указал на маленькую вежу:
– Белый Кром. Это столица, я там жил несколько лет. Город большой, тысяч двадцать будет. Очень сильные укрепления – из белого камня, потому и зовут город так. Но их давно не подновляли, некоторые башни совсем ветхие…
Следовало привыкать. Венеты называли вежу «башней», дом – «избой», дедича – «боярином». Обо всем этом и многом другом можно было, конечно, расспросить Ярчука, но из венета плохой рассказчик. Сова – иное дело. Сразу видно, в настоящем войске служил.
– Теперь дороги, комит. От Лучева до столицы их две, обе проходимы только летом и зимой, когда снег ляжет. Сейчас, если развезет, конница пройти не сможет…
Все эти важные подробности Згур решил выяснить просто так, на всякий случай. На Сури задерживаться он не собирался. Но времени было предостаточно, а лишних знаний не бывает. Итак, дороги плохи. Много лесов, села (то есть «деревни») встречаются нечасто…
– Реки… Их много, комит, но лодьи ходят только по Донаю, это на полдне, и Лаге. Лага вот, течет с полудня на полночь до Скандского моря…
Згур вновь кивнул, показывая, что понял. Удобные реки – по Донаю до края света доплыть можно, до франков и бретов, а Лага до полуночных морей лодьи донесет. И для торговли хорошо. И для войны. Вот по этим рекам сканды на Сурь и жалуют…
О скандах за эти дни Згур уже наслушался всякого. Слушал – и поражался. Скандов в Ории знали – как не знать. Торговцы с далекой полуночи, что рыбий зуб и ножи белого железа привозят, да наемники – краса савматской стражи. Только не тем они в иных землях, как оказалось, известны. Всем странам Заката, от бретов до Сури, горше самой смерти казались низкобортные скандские лодьи с деревянным Змеем на носу. И творили молитвы в лесных капищах, в многокаменных храминах, прося разных богов да в единый голос: «Боги! Спасите от ужаса скандского!»
Стало даже обидно. Згура учили крепко – и как огрскую конницу в чистом поле останавливать, и как румские галеры у берега встречать, и даже (негромко, вполголоса) как бить надменных сполотов, что слишком быстро Великую Войну забыли. А вот о скандах даже не вспоминали. Разве что за бой ручной хвалили да за лихость. А вот как этой лихости окорот делать, никто будущих десятников и сотников не учил. Ни к чему было.
Згур понял, что на сегодня достаточно. Поблагодарив белокурого Сову, он отпустил парня и вновь взглянул на близкий берег. Пусто, скучно. И хорошо, что так! Веселье впереди.
Самое время было заняться тем, до чего за суетой походной руки не доходили. Хотя бы Ярчуком. И в первую очередь Ярчуком.
Оказавшись на борту чернобокой румской лодьи, венет забился в самый дальний закуток и словно в спячку впал. Згур видел – «чугастру» не по себе. Он единственный отказался надеть новый плащ и остался в своем мохнатом полушубке, походя в нем на заблудившегося медведя-шатуна. С «катакитами» речей не вел, разве что с Чудиком, и то изредка. Фрактариям венет тоже не полюбился. Для всех он был «комитов слуга», чье имя быстро переиначили в «Яртака». Вначале Згур думал, что румы просто не могут выговорить венетское слово, но вскоре узнал: «Яртак» означало «Упырь». Згур даже обиделся за своего бородатого спутника. Странен, конечно. Но не упырь же!
Венета он нашел на его обычном месте – в самой глубине, у небольшой железной печурки. Ярчук сидел нахохлившись и даже шапку не сняв, хотя от дров шел жар, хоть без рубахи ходи. На Згура «дикун» даже не взглянул, только чуть подвинулся, словно приглашая. Згур подумал, присел рядом, помолчал.
– Скучаешь? – поинтересовался он, наконец, сразу же сообразив, что не так начинать надо. Венет еле заметно повел плечами:
– Этого, боярин, сроду не умел. Мозгую, чуток…
В самый раз было посмеяться над лохматым «мозгляком», но Згур, конечно, сдержался.
– О жизни?
– О ней. Плохо, когда от стаи отбился…
Сказано было так, что Згуру на миг показалось, будто рядом с ним сидит волк – или косматый одичалый пес. Ярчук.
– Но ведь люди не стаями живут!
– Стаями, боярин, – Ярчук вздохнул, поскреб бороду. – Назови, как хошь, а все одно стая выходит. И в каждой стае – свой лад. Всего-то и надо – обычаи знать да лад блюсти. Вот ты, боярин, горазд надо мной смеяться…
Згур хотел возразить, но не решился. Ведь и вправду…
– И фрактарии эти на меня косятся. Али, думаешь, не вижу? И одежа не та, и борода с власами, и молюсь по-иному, каждой коряге поклоны бью, и мертвяков третьенощных привечаю. Ровно леший какой…
Странно, в голосе венета не слышалось обиды. Скорее Ярчук был удивлен, словно родитель выходками своих чад малых да неразумных.
– А ведь отчего так? Оттого, что я по обычаю своей стаи жить тщусь. Так мы, венеты, испокон лад блюли. Вот ты, боярин, зашел бы в деревню нашу в своей одеже, да с бородой скобленой, сказал бы «Чолом!». Смеху б было! Да смех-то ладно! А вот огню б не поклонился, пса ногой пнул, так и обида бы вышла…
Згур задумался. Все верно, в каждой стае свой лад.
– Ну, извини, Ярчук! Ничего, скоро домой вернешься, а там и стаю разыщешь…
– Не разыщу! – голос венета прозвучал сурово, плечи сгорбились. – Сгинул род наш! До останней люди сгинул. И остання людь – то я и есть. Потому и блюду все, что некому боле. Пока я ладу давнему верен, то и род не погас. А смеяться хочешь, боярин, так смейся. Мое дело простое – тебя беречь год да еще год. А там…
Ярчук не договорил, откинулся назад, с трудом сдерживая подступавший кашель. Хворь не ушла, лишь слегка разжала когти.
– Да я и вроде как не в стае, – примирительно заметил Згур. – Ведь я с детства кметом стать хотел, как отец когда-то. Думал в Вейске служить, Край наш беречь. Больше-то у меня ничего и нет!..
Об этом думалось часто. И в самом деле, не осталось у Згура ничего – ни Края, ни товарищей, ни главной заботы, которой рад был жизнь посвятить. Потому и домой рвался – в стаю.
– Ты, боярин, не обессудь! – Ярчук, с трудом справившись с кашлем, вздохнул поглубже, вытер губы рукавом. – Не таков ты. Про Край свой да про службу ты сейчас говоришь. Мне говоришь, да и себе. Убеждаешь словно. А сам уже стаю новую нашел. Ты ровно вьюн – вокруг кожного плетня обернешься. Да только вьюн древо задушит и сам засохнет. Вот тебе и правда, боярин молодой! Не обессудь, от души сказал…
Самое время было обидеться – и недаром. Горазд судить «людь» этот «чугастр»! Да как он может? Что он знает о нем, о Згуре? Пока этот «дикун» вшивые деревни сторожил да со скандами грабил, он вместе с друзьями защищал родную землю, выходил на Четыре Поля…
Но обида отступила. Ярчук не прав, но Згур помнил, как бросил «стаю» тот, кем до сих пор гордился Край. Навко Месник, Мститель за родную землю, ставший Палатином Валинским. Сын за отца не отвечает, но все же… Или отвечает? А может, и хуже того. Он, Згур, уверен, что ищет путь домой. Когда-то и Навко считал, что спасает из плена Алану…
Ярчук молчал, да и Згуру стало не до речей. А ведь он хотел расспросить венета о Сури, о Лучеве, о многом ином. Выходит, не сложилось. Не беда, еще поговорят!

Но на следующий день стало не до разговоров. Приближался волок. О нем Згуру уже все рассказали: пологий берег, два холма, а между холмами – путь к Донаю. Легкую лодью, ежели взять дружно, можно перетащить за пару часов. Всем нужным, и веревками, и гладкими досками озаботились еще в Выстре. Но не в веревках трудность. Волок стерегли – надежно, неусыпно. Кей-Сар понимал, что значит прямо путь к великой реке.
Поэтому Згур не спешил. Лодьи то и дело приставали к берегу, фрактарии оглядывали редкие рощи и прибрежные кусты, но тщетно. Если их и заметили, то виду не казали. А главное, никто не мог толком вспомнить, как волок стерегут. Одно дело, засада за холмами, совсем другое – цепь поперек реки…
Ближе к вечеру встретилась рыбацкая лодка. Перепуганные парни были взяты прямо с сетями на борт лодьи, поспешив рассказать, что волок совсем рядом – за мысом. Стерегут же его и на земле, и на воде. На земле – фрактарии в красноперых шлемах («цела тыща!»), на воде же лодья преогромная («ровно город целый!»).
Згур приказал поворачивать к берегу. «Тыща» его не смутила, он уже знал, сколько в такой «тыще» бывает. А вот лодья…
Пока фрактарии разводили костры да ужин варили, Згур собрал своих сотников. Рыбак, окончательно очумелый от ужаса, повторил свой рассказ и даже попытался нарисовать прямо на песке виденную им лодью. Сразу же стало ясно – галера. Крупная, из тех, что полторы сотни вмещает.
Горячий Крюк предложил не медлить и с темнотой двигаться прямиком к волоку. Половина – берегом, половина – на лодьях. Галера его не пугала. Главное – подойти поближе да крючья на борт закинуть. И – кишки на копья мотать.
Гусак и Сажа тут же согласились, причем одноглазый заметил, что на таких галерах, «совершен-понятно», плавают толстобрюхие бездельники, которые настоящей службы и не нюхали. Резать этаких олухов даже не весело – скучно. А не захочется резать – и подпалить можно. Паклю на сосновую ветку, да в смолу, да огнивом чиркнуть…
Згур был уже готов дать добро – и на ночной бросок по берегу, и на факелы, но что-то удержало. Даже не что-то – кто-то. Чудик молчал. Не просто молчал – мрачно. Когда же спросили прямо, то головой покачал и посоветовал «кампарос» в чистое одеться. А еще лучше – сразу у лодей днища продырявить: хлопот меньше.
Стало ясно – немногословный фрактарий что-то знает. Згур подумал и предложил, как стемнеет, и в самом деле за мыс сплавать. Только не всем, и не на лодьях, а на рыбацкой лодке. Вдвоем – он и Чудик. А там и видно будет.

Ночь выдалась безлунной, хмурой. Тяжелые тучи шли низко, почти над самой водой. Сырость пробирала до костей, спасали только весла. Лодка шла быстро, и вскоре мыс остался позади. Чудик, не сказавший за всю дорогу ни слова, кивнул, указывая на берег. Вскоре нос лодки мягко ткнулся в песок.
– Поднимемся, – фрактарий указал на невысокий холм. – Сейчас сам увидишь, кампаро комит!
…За эти дни Згур так и не удосужился узнать, почему Чудик обращается к нему именно так. Да и не только к нему. Странный парень! Не нравиться слово «господин», говори, как все прочие «парень» или «эй, ты!» Почему «компаро»? Впрочем, никто не удивлялся. Привыкли, похоже.
Порыв холодного ветра ударил в лицо. Згур поежился, запахнул тяжелый плащ. Река… Волок должен быть совсем рядом…
Вначале он увидел костры – неровную цепочку, протянувшую вдоль берега. Згур начал считать – десять, пятнадцать. Если у каждого трое или четверо… Впрочем, костры часто с умыслом жгут. Мало народу – костров побольше. Много – совсем наоборот. Хитрость давняя…
– Вот она!
Чудик, незаметно оказавшийся рядом, осторожно тронул за плечо, указывая куда-то в сырой сумрак. Згур всмотрелся. Сквозь темноту еле заметно проступало что-то более черное – большое, недвижное.
– Галера…
Таких больших лодей Згур еще не видел. Та, что они сожгли в Выстре, казалась рыбацкой лодчонкой по сравнению с молчаливым чудищем, застывшим посреди реки. Такому и реки мало…
– Это самая крупная галера, – негромко заговорил Чудик. – Их называют «драгос» – «драконы». У Кей-Сара их не больше двух десятков. В ней можно разместить больше двухсот фрактариев. Нос обшит медью, пять рядов весел…
– Ты что, плавал на такой? – не утерпел Згур.
Послышался негромкий смех.
– Нет, компаро! Не плавал. Командовал. У меня таких было целых три. Когда-то я был наместником области Сира. Это далеко отсюда, за Зеленым морем…
Чудик замолчал, а Згур не решился расспрашивать дальше. Странный путь привел бывшего наместника в ряды бойцов Катакита…
– Я так и думал, что здесь они поставят «дракона». Компаро Гусак прав – в открытом бою мы с ними справимся. К тому же я уверен, что на галере сейчас не больше полусотни. Остальные на берегу. Так всегда делается. Но…
Договорить он не успел. Яркая вспышка разорвала черный сумрак. Язык пламени, длинный, слегка дрожащий, ударил в воду, огонь побежал по волнам, достиг берега. На миг стала видна галера – ясно, словно днем. Высокие черные борта, две мачты со свернутыми парусами, деревянная вежа с ровными зубцами на самой корме…
Згур замер. Он уже видел такое. Огненные Змеи! Бескрылые осы, способные плавить камень…
– Пирас Танатой, – Чудик всмотрелся в темноту, покачал головой. – Какая мерзость!
«Пирас Танатой»… Згур попытался сообразить. «Пирас» – «пламя». «Танатой»… «Танатос», кажется, «смерть». «Пламя Смерти»!
– Страшно! – фрактарий зябко передернул плечами. – Горит даже вода. Потушить нельзя, песок или земля только сбивают огонь. А всего-навсего земляной жир…
– Земляной жир?
Чудик удивленно повернул голову:
– Разве не слыхал, компаро комит? Черная жидкость, ее много на Восходе, особенно на границе с Великой Пустыней. Вязкая, резко пахнет. Ею иногда заправляют светильники. Но наши умельцы научились изготавливать из нее ЭТО. Как – не знаю. И, признаться, знать не хочу.
Згур все еще не мог поверить. Жир тоже горит, горит масло. Но чтобы так!
– А зачем они ее жгут? Ведь река пуста!
– Дураки! – коротко рассмеялся Чудик. – Дураки и трусы. Им страшно, вот и поднимают дух. За такие вещи головы снимают…
Да, те кто были на галере, дали промашку. Згур представил, как лодьи подходят к черному борту, как вспыхивает шипящее жирное пламя…
– Днем не пройти, – решил он. – А если на рассвете, когда туман? Весла обмотаем тряпьем…
Чудик пожал плечами и проговорил что-то непонятное. Усмехнувшись, пояснил:
– Это на одном древнем наречии. «Мы поем славу храбрым безумцам». Но ты прав, компаро комит. Выхода у нас нет. Придется стать храбрыми безумцами. Хотя бы на эту ночь…

Згур застыл, сжимая рукой твердое просмоленное дерево мачты. Лодья неслышно скользила по воде. Белесый туман скрывал берег, и лишь с немалым трудом можно было различить неясные тени, двигавшиеся слева и справа. Три лодьи плыли к волоку. Згур взял с собой только добровольцев. Остальные вместе с Гусаком уже шли вдоль берега, чтобы напасть на врагов со стороны холмов.
– Разреши, комита! – Сажа нетерпеливо скалился, вглядываясь в туман. – Моя эту галеру знай! Моя по веревка поднимайся! Моя этот «Пирас» находи…
Згур не ответил. Что может один человек против «драгоса», вооруженного Пламенем?
– Твоя и ваша к галере подходи и мало-немного стой. Моя к галере плыви. Разреши, комита!
Згур представил, каково окунуться в ледяную зимнюю воду, и вздрогнул. И десяти локтей не проплываешь – не рука отнимется, так нога.
– Моя жиром мазаться! – настаивал Сажа. – Моя нож брать…
Рисковать парнем не хотелось, но Згур понимал, что будет, если их обнаружат. Схватка на борту отвлечет внимание – пусть ненадолго, на самую чуть.
– Ты сотник, Сажа! Найди нескольких ребят…
Черный фрактарий покачал головой:
– Не надо – найди! Один – тихо плывет, тихо взбирается. Двое – шуметь, трое – сильно шуметь. Разреши, комита!
Згур отвернулся, взглянул в сторону невидимого во мгле берега. Туман – это удача. Еще бы погуще… А ведь еще совсем недавно он думал, что труднее всего – рисковать самому. Оказалось, это проще, чем посылать на смерть других.
– Хорошо! Давай! Скажешь, когда остановиться.
Сажа радостно улыбнулся – белые зубы блеснули во тьме, и пропал. Згур вновь оглянулся. Туман стлался над водой, гася звуки. Хорошо бы подойти вплотную незамеченными и сразу – на борт. Нет, едва ли подпустят так близко. Заметят – у страха большие глаза.
…Чудик был на левой лодье, Крюк – на правой. Рисковать Чудиком особенно не хотелось, но бывший наместник был тверд, заявив, что пойдет вместо с «компарос». Згур уже знал, что если оба они уцелеют, именно Чудику следует передать отряд. Вот только причалят к лучевской пристани, и он узнает самую короткую дорогу домой… Но до этого дня следовало еще дожить.
Впереди показалось что-то темное, густое. Згур всмотрелся. Галера? Нет, показалось! Просто туман…
Рядом послышалось сопение. Згур усмехнулся – Ярчук! Не усидел возле печки!
– Нравится?
Сопение усилилось, наконец послышалось негромкое:
– Отож! Кубыть кобыле волчьи зубы. Я, боярин, и плавать-то не умелец. Людь, как по мне, на три части делится: котора жива, котора мертвяки и котора на лодьях ходит…
Згур еле удержался от смеха. Эка завернул!
– Ты вот чего, боярин! Храбр ты, да себя не блюдешь. Я же клятву давал большому боярину. Так что на лодью ту не спеши забираться. Сперва я, а уж опосля – ты.
Вспомнилось пламя, бегущее по темной воде. Эх, Ярчук, простая душа! Что тут, что там – нагонит. На галере, может, и уцелеешь…
– Комита! Комита! Стой! Галера вижу!
Громкий шепот Сажи застал врасплох. Згур быстро поглядел вперед. Вот она! Черная тень, еле заметная за белесой завесой.
Лодья медленно остановилось. Тихий свист – слева и справа. Там заметили и тоже сбавили ход. Сажа был уже без плаща и рубахи, в одних коротких портках.
– Жди, комита! Десять раз по сто посчитай и тогда плыви шибко-шибко! Верь Саже! Моя не подвести!
Згур хотел ответить, но фрактарий махнул рукой и беззвучно прыгнул в черную, подернутую дымкой тумана, воду. Згур вздохнул. Десять раз по сто… Итак, один, два, три…
Время тянулось невыносимо медленно, капля за каплей. Черная тень «дракона» недвижно качалась но волнах. Стояла мертвая стылая тишина, но Згур знал – каждый миг может стать последним. Шипение, яркая вспышка – и дымящийся язык Пламени Смерти. Даже если промахнутся вначале – лодьи слишком далеко, будет время взять верный прицел. Он уже жалел, что послушался Сажу. В голове звенящим молоточком стучало: «Пять сотен и сорок три, пять сотен и сорок четыре…»
Внезапно тишину разорвал крик. Негромкий, далекий, он ударил словно колокол. Згур резко повернулся. Галера? Нет, кажется, берег! Заметили! Сквозь туман начало проступать яркое неровное пятно. Згур понял – костер! И не маленький, возле которого хорошо греться, а громадный, сигнальный. И словно в ответ, ярко вспыхнули огни на галере.
– Весла на воду! Вперед!
Таиться поздно. Успел Сажа или нет – ждать нельзя. От черных бортов слышались крики, огни стали ярче, на вершине мачты желтым пламенем запылал факел…
Лодьи уже мчались. Згур застыл у мачты, считая мгновения. «Восемь сотен и два, восемь сотен и три…»
И тут ударило Пламя. Не с шипением – с грохотом, гулко разнесшимся по сонной реке. Огненный язык лизнул воду далеко в стороне от них, но хватило и этого. Яркая желтая вспышка высветила все – и далекий берег, и покрытые кустами холмы, и три лодьи, бесшумно скользившие в черному «дракону». Теперь уже сомнений не было. Их видели. Видели – и Смерть готовила удар.
Пламя не медлило. Вода вспыхнула прямо перед носом правой лодьи. Згур успел заметить, как черный нос попытался вильнуть в сторону, но было поздно. Следующий удар обрушился прямо в центр, на острый силуэт мачты. Лодья загорелась сразу – вся, от носа до кормы. Згур заметил, как черные фигурки падают в черную воду…
Вокруг уже кричали – громко, отчаянно. Згур и сам еле удержался, чтобы не завопить от бессилия и страха. Хотелось забыть обо всем, прыгнуть в ледяную воду и плыть, плыть, плыть… Лучше пучина, лучше илистое дно, чем всепожирающее Пламя. В висках билось: «Тысяча и двадцать одно, тысяча и двадцать два…» Поздно, поздно!
Мгновения шли, но Смерть медлила. И вдруг Згур сообразил, что черный высокий борт закрывает белесое предрассветное небо, галера уже совсем рядом, а Пламя словно забыло о них. Радости не было – только растерянность. Неужели!..
– К бою! Крюки! Веревки! Вперед!
Голос прозвучал словно со стороны, и Згур не сразу понял, что кричит он сам, причем не по-румски, а на родном наречии. Перевода не потребовалось. Крик усилился, но теперь в нем слушалась ненависть и жажда мести. Нос лодьи с силой ударил о черный борт, и Згур понял – пленных не будет.
Схватка была недолгой и кончилась как-то сразу, в единый миг. Згур еще только успел подняться по прочной веревке на заваленную трупами палубу, а со всех сторон уже доносилось победное «Ферра!». Ни ему, ни Ярчуку, оказавшемуся на палубе мгновением раньше, не нашлось работы. Лишь позже он сообразил, что врагов на борту оказалось не больше двух десятков, да и те почти все без доспехов и щитов. Воины Кей-Сара слишком понадеялись на Пламя – и на бдительность сонных часовых.

Сажа встретил «господина комита» на самом носу захваченного «дракона». На фрактарии был небрежно накинут чей-то окровавленный плащ, а рядом лежали трупы. Згур даже не стал считать, но понял – не меньше десятка. Сажа ухмылялся во весь белозубый рот, не обращая внимания на залитую кровью шею.
– Хайра, комита! Сажа дело сделала!
Згур схватил фрактария за мокрые плечи, прижал, слегка тряхнул:
– Молодец! Показывай!
Вблизи Пламя Смерти напоминало огромный сосуд для вина, каким издавна пользуются румы: приземистый, широкобокий. Из покатого бока торчала широкая трубка, а рядом высилось что-то, напоминающее огромный мех. Впрочем, разглядывать мудреное устройство не было времени. Згур помнил – бой не кончен. Там, на берегу, все в самом разгаре.
– Пользоваться умеешь?
Сажа хмыкнул, гулко ударил кулаком по широкой груди:
– Моя умей, комита! Моя показать!
Он кликнул двух фрактариев, и те принялись деловито качать мех. Еще двое не без труда развернули тяжелый «горшок». Сажа повозился с какими-то креплениями, щелкнул искрящим кремнем:
– Йа-а-а-а!
Пламя с гулом рванулось к темной воде. Згур невольно отшатнулся. Как просто! Черный парень, смешно говорящий по-румски, выпустил на волю пленную Смерть. Выходит, Пламя теперь в их власти?
Подошел мрачный Чудик, скороговоркой сообщивший, что на галере убиты все, «катакиты» при штурме отделались тремя ранеными, но с лодьи Крюка удалось поднять лишь семерых. Сам сотник уцелел и даже умудрился не обгореть, но был зол, как демон. Пламя Смерти сожрало тридцать пять его парней, не успевших даже прыгнуть в горящую воду.
Пора было подумать о береге. Згур перешел на правый борт, пытаясь хоть что-нибудь увидеть в сизой предрассветной дымке. Издалека доносились неясные голоса, кажется, кричали «Ферра!», но понять кто кричит, было совершенно невозможно. Згур прикинул: на галере могло быть до двух сотен, почти все они – на берегу, а с Гусаком ушло всего девять десятков…
Еще не совсем понимая, что делает, Згур приказал развернуть галеру носом к волоку. «Катакиты» бросились к веслам, но громадный «дракон» повиновался с трудом, словно не желая отдаваться на волю мятежников. Наконец, после нескольких попыток, черная туша дрогнула и начала медленно поворачиваться. И тут сквозь редеющий туман Згур заметил несколько темных пятен. Они росли, приближались. Згур всмотрелся. Лодьи? Нет, просто лодки, чуть побольше рыбачьих. Свои? Но он не приказывал Гусаку нападать на галеру!
– Сажа! Подсвети!
Черный понял, заулыбался, кивнул своим подручным. Те налегли на мехи. Жидкое гудящее пламя рванулось вперед. И сразу стало ясно: перед ними – враги. Лодок было много – больше десятка, каждая переполнена, борта едва не черпали воду. Згур понял – воины Кей-Сара, спасаясь от нежданных гостей, спешат на галеру. Их оставалось слишком много, не менее полутора сотен. Если они ворвутся на палубу, «катакитам» не устоять.
Сзади послышался знакомый кашель. Згур поморщился. Почему-то ему не хотелось, чтобы Ярчук видел то, что сейчас произойдет. А впрочем, пусть смотрит! Этот венет ему, Згуру, не судья. Думать и рассуждать поздно. Они на войне. И боги простят его!
– Сажа! Ты их видишь?
Фрактарий нетерпеливо кивнул, сверкнув белками выпуклых глаз. Все, отступать поздно!
– Жги!
Он отвернулся, зная, что сейчас услышит. Знакомый гул, шипение горящего «жира» и крики – отчаянные крики сотен обреченных. Внезапно вспомнилась черная ледяная равнина, коленопреклоненные люди в страшных меховых личинах. Сколько раз Згур пытался забыть, не вспоминать. Тогда ему приказали. Теперь он сам отдает приказ. Ивор прав – этому нетрудно научиться.

[MI]…Ты назвался Смертью, парень! Станешь Смертью ты теперь![MID]

Часть третья. Великая Сурь.

* * *

Скалы вырастали медленно, неторопливо. Даже издалека можно было понять, сколь они огромны. Серые каменные громады напоминали многоглавых зверей, покрытых густой темно-зеленой шерстью соснового леса. Словно боги в незапамятные времена поставили их сторожить покой Доная – великой реки, неспешно катившей свои серые воды с далекого Заката до самого Змеиного моря.
– Там, за ними… – Ярчук не выдержал, судорожно вздохнул. – Сурь!..
Лодьи плыли по Донаю вторую неделю. Згур уже успел привыкнуть к неспешной речной жизни. Вода была спокойной, теплое, совсем уже весеннее солнце с каждым днем грело все сильнее, и хотелось просто плыть и плыть, не думая, куда и зачем.
Здесь, на Донае, никто не тревожил беглецов. На правом берегу лежали земли мадов, на левом правил каан Завагар Черная Звезда, о котором Згур услыхал впервые в жизни, река же оставалась как бы ничьей. Встречные лодьи держались мирно, рыбаки размахивали свежевыловленными сазанами и лещами, подзывая покупателей, а в прибрежных селах смуглые коренастые мады охотно продавали хлеб и вино, приглашая на ломаном румском приплывать почаще. Их не боялись. Всезнающий Чудик пояснил, что держава мадов крепка, и многие годы никто, даже Кей-Сар, не решается посягнуть на ее пределы. От левого же берега держались подальше. О каане Завагаре говоривали всякое, называли людоедом и даже оборотнем. Впрочем, оборотень-Завагар – еще полбеды. На левом берегу Доная встречалось еще и не такое.
Згур вспомнил как однажды они все-таки решились – подошли поближе. И – тут же повернули назад. Сотни голых людей толпились вокруг огромных, в три роста, каменных грибов. Время от времени из неровных бурых «шляпок» начинало бить белое искрящееся пламя, и тогда вся толпа принималась дружно вопить. Дальше – того пуще. За мысом открылось ровное поле, посреди которого прямо в воздухе парили три огромных круглых шара. Ветер донес резкий, терпкий дух свежего лука. Згур махнул рукой и велел грести на стремнину. Последнее, что он успел заметить, были всадники в лохматых шапках, окружавшие парящее в воздухе диво.
Згур невольно вздохнул. Велик Род-Сокол! Чего только не сотворил! Жалко, что и половины не увидишь.
Скалы выросли, заслонили небо. Згур заметил, что на вершине той, что была слева, вьется небольшой сизый дымок.
– Там что, стража?
Ярчук подумал, почесал бороду:
– Не слыхивал. Може, из-за скандов… Говорят, они уже возле самого Лучева оживаются.
Об этом они услыхали от мадов. Те и сами начинали не на шутку тревожиться. Давно уже сканды не «оживались» на Донае.
Венет озабоченно покачал головой, бросил взгляд на каменные громады и внезапно нахмурился:
– Оно бы спеть надо, боярин. Домой возвертаюсь, стало быть, Возвратную Песнь сложить самое время…
…Домой! Сколько раз за эти дни Згур мысленно торопил гребцов. Добраться до Лучева, затем – двуоконь по весенним дорогам к лехитам, а там и Валин. Может, Улада еще в городе…
– Спеть бы, – нерешительно повторил Ярчук. – Дозволь!
Згур быстро оглянулся. Не напугать бы кого!
– Давай! Только негромко!
Ярчук вновь погрузил пальцы в бороду, задумался:
– Чегой-то не идет! Я-то почну, а ты, боярин, подсоби! Круто у тебя выходит!
Похвала озадачила. Спеть-то можно, да вот беда – услыхать могут. Добро б посмеялись, а то свяжут да водой отливать начнут!
Между тем венет вздыбил брови, прокашлялся и завел густым басом:

Яко сладко же мене домой возвертати,
Бо не можу я теперь в чужбине страдати.
Та чужбина, яко тать об острием ноже,
И душа родимый край забыти не може!
Ге-гей!

Тут вдохновение, похоже, покинуло венета, и он с надеждой взглянул на Згура. Тот обреченно вздохнул. Ладно, чего уж! «Вершом» больше, «вершом» меньше!..

Рвался к дому я вельми, и паки, и паки,
Яко рвутся до хлебов голодны собаки.
Не пускали мя в пути и люди, и зверы,
И сколь счастлив я, бо дом увидел теперы!
Ге-гей!

Кажется, он ничего не перепутал. Во всяком случае Ярчук удовлетворенно кивнул и повел дальше:

Сколь преславна ты земля, обильна и ладна!
Без тебя жилося мне пресильно досадна.
И теперы помолюсь богам преизрядно,
Что до дому привели меня дорогой отрадной!
Ге-гей!

Последнее «Ге-гей!» прозвучало с особенным чувством. Згур поспешил отвернуться, пытаясь сдержать хохот. Между тем венет удовлетворенно крякнул:
– Отож! Вот, почитай, и дома!
– До Лучева далеко? – поинтересовался Згур, стараясь, чтобы голос-предатель не выдал.
– К завтрему вечеру будем. А ты, боярин, и впрямь мастак «верши» складать!
Згур вдохнул побольше воздуха, пождал, выдохнул:
– Мастак, однако. Ге-гей!

Глава тринадцатая. Цветастые паруса.

Первую странность заметили почти сразу, как только скалы остались позади. Донай опустел. Ни рыбацких лодок, ни лодей, ни галер. Только чайки беззаботно носились над серой водой, но их резкие крики внушали теперь тревогу. От такого отвыкли. Неужели местные обитатели рыбу не любят? Згур, не выдержав, обратился к Сове. Тот был тоже встревожен, пояснив, что рыба в этих местах – лучше не найдешь, а главное – самое время торговым людям по Донаю лодьи пускать. В прежние годы за час можно было встретить целый караван, и то мало б показалась. Ярчук, которого Згур тоже привлек к совету, мрачно взглянул на безлюдный простор и, ничего не сказав, дернул плечами.
Наконец, уже ближе к вечеру, одну лодку все-таки встретили – пустую. Весла, сети и даже краюха хлеба в берестяном коробе – все оказалось на месте. Кроме людей. Рыбаки сгинули, только на дне лодки осталась обломанная стрела да чья-то окровавленная шапка.
Не радовал и берег. Первое же село, небольшое, на дюжину домов, стояло пустое, брошенное. Сорванные двери бревенчатых, крытых дранкой, изб, висели косо, а посреди выгона вороны расклевывали мертвую собаку. И снова стрелы – на этот раз застрявшие в бревенчатых срубах.
От второго села осталась только гарь. Горело недавно, дым еще стлался по ветру, разнося вокруг тяжкий дух паленой плоти. Сюда и приставать не стали. Згур приказал выставить дополнительную стражу, а всем, свободным от весел, держать оружие наготове.
Уже в сумерках вдали показалась лодья. Она шла под большим четырехугольным парусом непривычной пестрой расцветки. Вначале Згур принял ее за обычного «торговца», но опытный фрактарий, несший в этот час стражу, поспешил уточнить: не «торговец». Слишком низко сидят борта, слишком выгнут нос, и не таран ли торчит под деревянным Змеем?
Стало ясно – сканды! Лодью опознали еще несколько «катакитов», когда-то видавших гостей с полуночи. Згур приказал бить тревогу, но лодья с деревянным Змеем на носу поспешила повернуть назад. Гнаться не стали – приближалась ночь.
Чудик советовал остаться в лодьях, но Згур все же решил рискнуть и велел причаливать к широкой песчаной косе. Ближайший лес был далеко – на выстрел стрелы, и подобраться к лагерю незамеченным никому бы не удалось. После ужина костры сразу же погасили, и Згур приказал спать по сменам.
Разбудили его перед рассветом. Встревоженная стража сообщила, что к погасшим кострам вышли трое. Даже не вышли – выбежали из лесу, словно за ними с собаками гнались. А может, и гнались – вдали и вправду лай слышен.
Вокруг нежданных гостей собрались все, кто не стоял в дозоре. Згур махнул рукой, приказывая расходиться. Принесли факел, и Згур невольно вздрогнул. Дети! Девочка лет двенадцати – не старше Ластивки, мальчонка лет десяти и совсем малышка – лет пяти, не больше. На всех были только рубахи, длиннополые, грубой серой ткани. На той, что постарше, рубаха висела лохмотьями, на голых ногах запеклась кровь.
Увидев Згура, девочка что-то испуганно залопотала, упала на колени, завыла. Та, что помладше, и мальчик стояли молча, в широко открытых глазах светился ужас.
Згур попытался заговорить, но из этого ничего не вышло. Младшие молчали, а старшая, бросившись вперед, обхватила Згура за колени и вновь что-то быстро заговорила, умоляюще, жалко. Згур хотел кликнуть Ярчука, но раздумал. Лучше – Сову. С ним проще.
Белокурый венет долго успокаивал девочку, гладил ее по щеке, что-то говорил на непонятном, странном наречии, наконец, отозвал комита в сторону. В неровном свете факела обычно румяное лицо парня казалось серым.
– Она просит, чтобы мы не убивали ее брата и не насиловали сестру…
– Что?! – Згуру показалось, будто он ослышался.
– Это совены, комит. У них другое наречие, даже я понимаю с трудом. Их село за этим лесом, большое, домов на тридцать. Ночью на них напали. Кто, она не знает. Говорит, бородатые, в рогатых шлемах. Как я понял, все в селе погибли. Эту девочку изнасиловали, но она сумела убежать. Она говорит, что всем мужчинам отрубили головы и насадили на колья…
– Ясно…
Все действительно стало ясно. Так было с его родным Буселом, когда сполоты Рыжего Волка ворвались в поселок. И то же делали они сами, когда Меховые Личины бросили на снег свои каменные секиры.
– Бородатые в рогатых шлемах – это сканды?
– Она не знает. Но сканды часто носят рогатые шлемы…
Згур кивнул, пытаясь сообразить, что можно сделать. Послать сотню или даже весь отряд вдогон? Нет, опасно. Ночь, незнакомые места. Они даже не знают, сколько этих, рогатых…
Подбежал Ярчук, и Згур велел ему вместе с Совой успокоить и накормить детей. Итак, война. Он слишком рано успокоился.

Все выяснилось на следующий день, когда лодьи подошли к большому, окруженному тыном поселку. На этот раз их встретили. На берегу собралась большая толпа с кольями и дубинами во главе с толстым перепуганным стариком в полной румской броне. Старик оказался местным дедичем, а точнее, «боярином», который был готов «людно и оружно» встретить врага. Он долго не мог понять, кто его странные гости, когда же понял – обрадовался, позвал всех обедать и долго упрашивал Згура остаться в поселке хотя бы на несколько дней. Толком рассказать боярин ничего не смог, но за это время Сова, Ярчук и остальные, знавшие венетское наречие, смогли поговорить с местной «людью». Прямо у лодей Згур собрал своих сотников. На песок легла мапа. И каждый рассказал то, что сумел узнать. Згур смотрел на неровные линии и маленькие домики, запоминая. Итак, скандские лодьи появились на Лаге два месяца назад. Великий кнес, что правил в Белом Кроме, слишком долго выжидал, а когда, наконец, двинул войско, было поздно. В сражении под стенами столицы венеты были разбиты, погиб сам кнес и почти все его кметы. Белый Кром закрыл ворота, но сканды не стали нападать на столицу, а рассыпались по стране, грабя, сжигая беззащитные села и небольшие города. Теперь их лодьи были уже на Донае.
– Что мы знаем о скандах? – Згур отложил мапу и обвел взглядом фрактариев. – Кто с ними воевал?
Сотники переглянулись.
– Моя не воевала, – сообщил Сажа. – Моя со скандами в Рум-городе служила. Сканда хитрая. Сканда со спины нападай. Сканда хороша рубиться…
– Совершен-понятно, – согласился Гусак. – В том их и сила, комит. Нападают внезапно, бьют врага по частям. И дерутся отлично. Один на один никому из нас против сканда не выстоять. Они, гады, мухоморы жрут перед боем. Нажрутся – ни боли, ни страха не чувствуют. Я б с таким сцепиться не хотел.
Згур ждал, что одноглазому возразят, но все молчали – даже горячий Крюк. Хотелось позвать Ярчука, ходившего в походы с «рогатыми» разбойниками, чтобы тот дал совет, но Згур решил не спешить. Какой уж тут совет? Рубиться по-скандски за неделю на научишься. И за месяц тоже.
Згур взглянул на Чудика. Тот пожал плечами:
– В боевых наставлениях написано, что со скандами нельзя вступать в ближний бой. Особенно когда они на лодьях. Войско Кей-Сара нападало на них, только если превосходило числом. Лучше всего, компарос, бросить на них латную конницу с длинными копьями…
Згур понял – «катакиты» опасаются воинственных гостей с полуночи. Если уж Гусак и Крюк не хотят сходиться с любителями мухоморов лицом к лицу, то значит, дела и вправду плохи. И неудивительно! Ежели каждый «рогатый» дерется не хуже Ярчука или хотя бы вполовину… Латная конница? Коней в отряде оставалось всего три десятка – невелика сила против целого войска.
Решено было плыть до Лучева, который был совсем рядом – в двух часах ходу. Уже на берегу, перед посадкой на лодьи, Чудик отозвал Згура в сторону и посоветовал держать наготове Пламя.
…«Пирас Танатой» вместе с запасом «земляного жира» они захватили с собой. Правда, запас оказался невелик – на пять-шесть выстрелов. Згур хотел придержать страшное оружие до последней крайности, но, подумав, согласился с Чудиком. Огромный «горшок» вместе с мехами был установлен на носу комитовой лодьи, и возле него пристроился довольный Сажа, пообещавший, что ни одна капля «жира» не пропадет зазря.
Можно было плыть. Згур еще раз оглядел свое маленькое войско и велел спускать лодьи на воду. Странная мысль поразила его. Он спешит домой. Вернее, думает, что рвется домой, в Коростень, сам же готовится к войне. Хуже! Он уже воюет!

– За мысом тем! – Ярчук кивнул вправо и вздохнул. – Там он, Лучев! Эх, скорей бы, боярин!
Город был совсем рядом. Лодьи огибали песчаную косу. В этом месте Донай разливался особенно широко. Противоположный берег исчез в серой дымке, словно они плыли по морю. Впервые за много дней задул сильный попутный ветер, гоня барашки по серой водной ряби, и Згур приказал поставить паруса. Лодьи не шли – летели, будто радуясь близкой пристани.
– Жаль, весточку послать нельзя, – заметил Згур, взглянув на взволнованного венета. – Встретили б тебя, ковшик браги поднесли!
– Отож! – Ярчук насупился. – Коли б не ты, боярин, то я бы прямо с пристани к ним побег!
– Беги! – Згур улыбнулся, но венет покачал косматой головой:
– Не можно! Аль забыл, боярин молодой? Беречь я тебя должон! Крепко беречь! А таперя дела вишь как обернулись?
Как обернулись дела, стало ясно, лишь только мыс остался позади. Город лежал, как на ладони, большой, белокаменный, с крепкостенным детинцем на высоком холме. Но разглядывать долгожданный Лучев не было времени. Перед ними была гавань, в гавани – сбившиеся в кучу лодьи и галеры, а напротив ровной цепью стояли знакомые многоцветные паруса. Вернее, не стояли – двигались. Скандские лодьи замыкали полукруг, словно волки, загнавшие в угол беззащитную отару. Двенадцать лодей – низкобортных, украшенных черными Змеями, переполненных воинами в рогатых шлемах. Еще немного – и волки бросятся на добычу.
Згур приказал ускорить ход. Отступать поздно – быстроходные лодьи с цветными парусами легко нагонят, вцепятся смертельной хваткой. Только вперед! Их не ждут, значит, можно попытаться, рискнуть…
Издалека донесся дружный крик. Сканды заметили нового врага. Весла ударили по воде. Шесть лодей быстро развернулись и помчались навстречу. Волки знали свое дело – цветные паруса шли широким полукругом, стремясь отсечь головную лодью от остальных. Згур быстро обернулся – не успеть! Лодьи идут одна за другой, разворачивать строй поздно. Да и не умеют его «катакиты» воевать на воде. Их уничтожат поодиночке – и бросятся на беззащитный город.
Страха не было. Згур ощутил знакомый азарт – и злость. Эти рогатые уже празднуют победу. Рано! Мухоморами войну не выиграешь! Это вам не девочек насиловать!
Сажа, возившийся у «горшка», нетерпеливо поглядывал на комита, но Згур не спешил. Полукруг сжимался, две крайние лодьи заходили слева и справа. Крик стал сильнее, «рогатые» размахивали топорами, в воздухе свистнула первая стрела…
– Левую! Как только подойдут!
Сажа белозубо ухмыльнулся, что-то крикнул подручным, возившимся с мехами. Стрелы со свистом впивались в борт, одна легко толкнула в плечо, скользнув по кольчуге. Ближайшая лодья была уже рядом, «рогатые» свешивались за борт, возбужденно кричали, предчувствуя легкую победу. Бородатые рожи скалились…
– Йа-а-а-а-а!
Пламя плеснуло в упор – прямо в гущу орущих врагов. Миг – и шипящий вязкий огонь накрыл лодью черно-желтым покрывалом. Победный крик сменился отчаянным воплем, в ноздри ударил смрад горящей плоти…
– Правую!
– Йа-а-а-а-а!
Сажа быстро повернул короткое железное «рыло». Сканды уже поняли. На лодье отчаянно заработали веслами, но Пламя оказалось проворней. Отчаянные крики, треск просмоленного дерева, сладковатый смрад…
Згур зло улыбнулся. Тогда, у волока, страшное оружие вызывало омерзение. Теперь же он ощущал радость. Война – не игры в честь Небесного Всадника. Пусть «рогатые» чувствуют, каково это – умирать!
Остальные уже поворачивали назад. Ушли не все. Точный выстрел Сажи поджег еще одну лодью. Воины в рогатых шлемах прыгали в воду, некоторые в отчаянии пытались вцепиться в борт, подняться на палубу, но «катакиты» были наготове. Двоих – обгоревших, рычащих от бессильной злобы, удалось схватить живьем. Згур немного подумал, кивнул на мачту и велел принести веревки. Сканды выли, бешено вращали глазами, пытались вцепиться зубами в державшие их руки. Когда петли уже захлестнули шеи, Згур, вспомнив девочку из погибшей деревни, велел позвать Сову. Услыхав приказ, белокурый венет невозмутимо кивнул и вынул меч из ножен. Со скандов содрали широкие штаны. В небо ударил дикий нечеловеческий вопль – и стих. Оскопленные трупы подтянули к перекладине мачты.
Лодьи под цветными парусами уходили. Волки поняли – легкой победы не будет. Деревянные Змеи смотрели теперь на закат, весла взмах за взмахом рассекали воду, на которой еще догорали неровные пятна «земляного жира». Путь был свободен, и Згур приказал поворачивать к пристани.

Он ждал встречи. Если не с цветами и улыбками, то хотя бы с копьями наперевес, но пристань оказалась пуста. Пусты были палубы галер, неподвижно застывших посреди гавани. В мертвой тишине носы лодей ткнулись в серый песок. Згур первым спрыгнул с борта прямо в холодную стылую воду, выбежал на берег, оглянулся. Никого! Неужели все бежали?
«Катакиты» быстро строились у лодей. Оружие держали наготове, не зная, чего ждать дальше. Одни боги ведают, за кого их приняли добрые горожане! С берега хорошо видно, как горят скандские лодьи…
Згур хотел было позвать Ярчука, чтоб тот подсказал, как быть дальше, но внезапно понял, что на пристани они не одни. От ближайшего дома к лодьям шел человек – невысокий, широкоплечий, в коротком военном плаще. Згур, велев остальным оставаться на месте, поспешил навстречу.
– Исполать! – широкоплечий взмахнул рукой, заговорил по-румски. – Десятник Щегол, городская стража, охрана пристани. Кто такие будете?
Он говорил так уверенно, словно за его плечами стояло целое войско. Згур невольно улыбнулся. Молодец, десятник!
– Комит Згур. Шесть лодей, двести человек…
Щегол внимательно оглядел строй «катакитов», покачал головой:
– Значится, так! Пристань не покидать. Ты пойдешь со мной к кнесне. Можешь еще двоих взять, но не больше. И чтобы без шуток! Разберемся!
– Хорошо! – охотно согласился Згур. – Оружие можно взять?
Он ничуть бы не удивился, если храбрый Щегол запретил и это. Но десятник, впервые усмехнувшись, покачал головой:
– Меч можешь оставить, комит. А ту дрянь, что огнем плюется, брать не надо. Здорово же вы этим гадам врезали! У нас уже кое-кто в штаны наложил!
– Кое-кто? – хмыкнул Згур. – Они что, в засаде сидят?
– В засаде? – Щегол выразительно обвел взглядом пустую пристань и сплюнул сквозь зубы. – В нужнике они сидят! Ладно, комит, пошли к кнесне. Разбираться будем!
– А кто такая кнесна?
– Как это, кто? – удивился Щегол. – Кнесна Горяйна, правительница наша! Она вас всех живо разъяснит!
Згур подозвал Сажу и Ярчука, и они отправились в город – «разъясняться».

С «разъяснением» дело затянулось. До детинца, который здесь именовали «кромом», добрались быстро, но дальше дело не пошло. Ворота крома оказались заперты, а перепуганная стража, знать ничего не желая, не хотела даже разговаривать с нежданными гостями. При этом с особой опаской поглядывали на Сажу, который с невозмутимым видом обозревал окрестности.
Згура происходящее уже не удивляло. Он все понял, поглядев на пустые улицы, на плотно закрытые ставни узких окон, на брошенное прямо посреди мостовой оружие. Их боялись. Хуже – в городе началось самое страшное – «паника». Это румское слово он запомнил еще с Учельни. Грозный демон Пан насылает ужас, необоримый, всесильный…
Выручил Ярчук, которому явно надоело топтаться у ворот. Он гаркнул на стражу, потребовав позвать какого-то боярина Вертя. Того на месте не оказалось, зато узнали самого венета. Как выяснилось, «чугастр» в прежние годы был сюда вхож. Один из стражников поспешил к «старшому», и, наконец, ворота приоткрылись. Внутрь пустили одного Згура. Меч отбирать не стали, но запечатали ножны свинцовой печатью на прочном шнурке и вдобавок ко всему потребовали приложить ладонь к серебряной тарелке. Згур не стал спорить – оборотней здесь явно боялись не меньше, чем скандов.
Створка высоких дверей медленно растворилась. Згур шагнул за порог и невольно остановился. В горнице было темно, темно – и душно. Пахло горящим маслом и чем-то терпким, приторным…
– Кто тебя пустил в город, чужеземец?
Невысокая женщина в темном платье стояла у закрытого плотной ставней окна. Из-под черного платка настороженно глядели светлые большие глаза. Трудно было даже сказать, сколько лет хозяйке Лучева. По виду – лет двадцать пять. По голосу – много больше.
– Хайра, кнесна! Твоя стража была очень любезна и решила нам не мешать. Но я не стал злоупотреблять твоим гостеприимством и оставил своих людей у пристани.
– Сколько вас?
Оставалось представиться и повторить то же, что и храброму Щеглу. Кнесна выслушала, кивнула:
– Теперь ясно. Мне сказали, что тысячи румов на галерах напали на скандов, а затем ворвались в город…
Згур чуть не рассмеялся. Опять «тыща»! Плохо же у них со счетом!
– Среди нас есть румы, кнесна. Но мы – не из войска Кей-Сара. Мы вольные люди…
– Разбойники?
Светлые глаза глядели в упор. Згур вдруг понял, что этой маленькой женщине очень тяжело. Только сейчас он сообразил, что означает черный платок. Вдова – и, похоже, муж погиб совсем недавно…
– Мы просто наемники, кнесна. Ищем службу. Погостим здесь пару дней, прикупим харчей и поплывем дальше…
Женщина долго молчала, затем вздохнула:
– Хорошо! Я разрешаю вам остановиться в городе. Но с оружием можешь ходить только ты, комит. Твои люди должны платить за все, что берут в лавках и подчиняться страже. Можешь идти!
Згур хотел поклониться, но раздумал и поднял руку в румском приветствии. Он был слегка обижен. Могла бы и спасибо сказать! Все-таки подпалили хвост «рогатым»!
– Погоди! – кнесна шагнула ближе, бледные губы еле заметно улыбнулись:
– Твои фрактарии сегодня спасли город, комит! Жаль, мне нечем тебя наградить. Все, что было, мы уже потратили на войско. Увы, это не помогло…
Ладонь скользнула по черному платку, голос дрогнул:
– Наше войско не вернулась из-под Белого Крома. Никто – ни один человек. Мой муж тоже не вернулся… Так что у нас не осталось ни воинов, ни серебра. Впрочем, проси, чего хочешь.
Згур покачал головой и молча поклонился. Ему нечего просить – разве что подробную мапу с дорогой до Коростеня.

У ворот заскучавший Сажа тут же поинтересовался у «комиты», какую они получат награду за удачный бой. Згур отшутился и подозвал Ярчука. Венет взглянул угрюмо, явно желая что-то спросить. Но Згур не спешил.
– Ты, кажется, хотел вернуться домой?
Венет взглянул недоуменно. Згур улыбнулся.
– Вот ты и дома! Можешь идти. Теперь ты вольна людь!
– Так ведь… – «чугастр» явно растерялся. – Оно, конечно, звестно дело, боярин! Но я же большому боярину слово давал…
Згур покачал головой:
– Все! Иди домой, Ярчук! Или ты хочешь ехать дальше, к алеманам? Кнесне Горяйне не нужны наемники. Дня через два поплывем дальше.
Про алеманов Згур сказал не зря. Так и будет. Только поведет «катакитов» уже не он. Ничего, Чудик справится! Его, Згура, дорога иная – на восход, к лехитам, а там – прямиком в Коростень. Нет не в Коростень! Сначала он должен попасть в Валин! Если Улада еще там, не в Савмате… А если в Савмате, то он поедет прямиком в столицу!
Ярчук между тем задумался, засопел, пальцы вцепились в густую бороду. Наконец, послышалось неуверенное «Хм-м».
– Вот чего, боярин молодой! И вправду, зайду я к своим, проведаю. А к завтрему жди. Я, боярин, слово давал!
Венет кивнул, неловко поклонился и тяжело зашагал прочь.
– Зачем комите такая слуга? – поинтересовался Сажа. – Такая слуга к врагам посылать шибко надо. Такая слуга врагов до смерти пугать.
Згур только рукой махнул.
– Ладно! Как думаешь, Сажа, вино в этом городишке есть?
Ответом была белозубая улыбка. Слова не понадобились.

…Глаза упорно не хотели открываться. Вокруг слышались голоса, звенел металл и остро пахло подгоревшей кашей. Згур попытался сообразить, завтрак ли варят или все-таки обед, но думать было лень. Хотелось лежать, чувствуя, как припекает горячее, уже совсем весеннее солнце и ни о чем не думать – ни о дне завтрашнем, ни даже о сегодняшнем, давно наступившем.
Вино в славном городе Лучеве конечно же нашлось. Для этого даже не пришлось искать харчевню. Вернувшись на пристань, Згур с изумлением обнаружил, что вокруг вытащенных на берег лодей шумит немалая толпа. Горожане, наконец-то сообразив, что смерть в рогатых шлемах на этот раз прошла мимо, сбежались, дабы выразить несколько запоздалую благодарность. Выражали они ее бурно, причем не только словами. Вскоре Згур, да и все остальные смогли наглядно оценить все достоинства местной хлебной браги, конечно, уступавшей по вкусу румскому вину, зато по крепости далеко его превосходившей. Брага ли была тому виной, или просто сказалась усталость, но Згур даже не услыхал побудки. И теперь, лежа с закрытыми глазами, он оценил все достоинства своего комитства. Сам бы он такого безобразия ввек не потерпел. Кмет, дремлющий посреди лагеря ясным днем! Ужас! Ужас, три дежурства вне очереди и двадцать отжиманий – для начала.
– И не буди! Неча! За каждой мелочью комита будить? Потерпят, совершен-понятно!
Згур узнал голос Гусака и ощутил нечто, напоминающее стыд. Нет, пора вставать! Вспомнилось, как вчера одноглазый хриплым басом пел какую-то песню, остальные подпевали. Как бишь там? «Возле храмины старинной, в чужедальней стороне…»
– Я не сплю!
Згур вскочил, открыл глаза и тут же зажмурился. Солнце! Какое оно здесь яркое! Чему удивляться – полдень! У них, в Коростене, еще снег лежит…
– Хайра, комит! – Гусак тут же вытянулся, прищелкнул каблуками новеньких сапог. – Обед готовится. Происшествий, стало быть, не было!
– Никаких? – Згур плеснул в лицо водой, накинул плащ. – Что в городе?
– Да ничего в городе, – в голосе одноглазого слышалось презрение. – Оклемались, совершен-понятно, радуются. К нам стража приходила…
– Щегол? – Згур невольно улыбнулся, вспомнив храброго парня.
– Не-а! Того и не было. Говорят, выгнали его. За то, что нас в город пропустил. Главный приходил, жирный такой – свинья свиньей. Требовал, чтобы мы за место заплатили, за груз да за каждое весло…
Згур только головой покрутил. Ну и город! Единственный храбрый человек нашелся – и того выгнали! Герои!
– …Оно, понятно, обиделись мы. Бить не стали, просто одежу посрывали, да в деготь. Ну и пуха, совершен-понятно – нам местные принесли… Хорошо вышло! Душевно!
Одноглазый даже языком прицокнул от удовольствия. Згур только рукой махнул. Если старшой стражи позволяет себя в дегте вывалять, то туда ему и дорога. И тут же вспомнил о неугомонном Ярчуке.
– Бородатый приходил?
– Яртак? Не-а! Дома он, совершен-понятно. А к тебе, комит, баба пришла. То есть, в смысле, девка…
– Кто? – поразился Згур.
– Девка, – повторил Гусак и вздохнул. – Желтая.
– Сильно желтая?
Згур спросил, не думая, и тут же ужаснулся. Все, приплыли! Желтые девки приходить начали…
Одноглазый задумался, поскреб затылок.
– Сильно. Как есть желтая. И косая. А с ней мужик один, у него глаз каменный.
– Каменный? – безнадежно переспросил Згур.
– Точно. Каменный – и блестит.
…Желтая девка и мужик с каменным глазом ждали его за лагерем. Згур не без страха поглядел на гостей, но издалека они смотрелись вполне безобидно. «Мужик» оказался парнем лет двадцати пяти, высоким, сутуловатым, с заметной лысиной, по которой гуляли солнечные зайчики. «Девка» же – попросту девчонкой, едва старше Ластивки, в обычном для венетов белом платье с разноцветными бусами. Разве что волосы смотрелись странно – черные, короткие, какие только у огров увидишь.
Она и была из огров – или из пайсенаков. Наверно, Гусак давно не видел степняков, иначе не удивился бы желтоватой смуглой коже и острому разрезу темных глаз.
– Чолом! – улыбнулся Згур. – Эгро но гас атамыш?
Челюсть у лысого начала отвисать, и тут в его глазу что-то блеснуло. Згур оторопел – поверх глаза у парня был пристроен полированный прозрачный камень. Камень не падал – не иначе рыбным клеем намазан.
Девчонка явно изумилась и тоже заговорила по-оргски – неуверенно, подбирая слова:
– Чолом! Я… Мы… пришли…
– Исполать! – тонким высоким голосом перебил лысый. – О благородный вьюнош! Зрим ли мы в облике твоем славного комита Згура, сих воинов предводителя?
– Зрите, – согласился Згур. В голове мелькнула смутная догадка. – А не зрю ли я в облике твоем славного складателя вершев и тако же звезд изрядного счетчика?
– Нас дядя Ярчук прислал! – быстро заговорила девчонка. – Я – Вешенка, а это…
– Гунус я, – лысый с достоинством поклонился. – Друг я славному воителю Ярчуку, оттого и в похвалах он мне преизбыточен. Однако же, о благородный вьюнош, не скрою, что ведаю я штуки многие, и не токмо верши, но и диссертаты сочинять горазд!
Про «диссертаты» Згур решил не переспрашивать – от греха подальше. Все и так ясно. Девчонка – Ярчукова воспитанница, да не сама, а при женихе.
– Нас дядя Ярчук прислал, – затараторила Вешенка. – Он занят сейчас, очень занят, но как только освободится, то сразу к тебе вернется. Он говорит, беречь тебя, боярин, надо, потому что ты молодой еще…
Згур только вздохнул. Соплюхе и четырнадцати не будет. И этот, каменноглазый, тоже хорош! Нашел «вьюноша»!
– Так ты из Огрии, Вешенка?
– Из Огрии, боярин! – девчонка вздохнула. – Меня в полон взяли, да к злому боярину продали. Давно продали, я и речь нашу почти позабыла. А дядя Ярчук меня выручил, дядя Ярчук очень добрый, он тому боярину глаза выдавил, да кишки на копье намотал, да шкуру содрал и на дуб повесил!
– Это точно – добрый! – охотно согласился Згур. – А ты, Гунус, как с Ярчуком знакомство свел?
Прозрачный камешек блеснул. Лысый нахмурил брови.
– Истинно скажу, что тако же спас меня сей храбрый воин от злокозненного супостата, что держал мя на чепи железной, дабы моими штуками свое злое могущество зело преумножить…
– А как? – мрачный тон лысого почему-то рассмешил. – Хотел, чтобы ты верши сложил пострашнее?
– Ведай же, о вьюнош! Ибо я духов вызывать могу из бездны!
– И я могу, – вновь согласился Згур. – И каждый это может. Вот только явятся ли они на зов – не знаю!
Згур хотел пригласить гостей к обеду, но те уже собрались уходить. Как выяснилось, неуемный Ярчук, едва успев обнять своих знакомцев, убежал в город, к какому-то Долбиле, который всем местным кузнецам голова. А уж с Долбилой они направились в гончарный посад, после – к кожемякам, затем – к мясникам…
Стало ясно – венет нашел себе дело. Згур порадовался за «чугастра» и рассудил, что пора и самому собираться, пока венету вновь не взбредет в голову его оберегать. Уйти можно будет завтра поутру. Надо лишь с «катакитами» попрощаться, да с Чудиком дела обговорить. Впрочем, бывший наместник и сам разберется. Все было ясно, но Згур внезапно почувствовал странную неуверенность. Словно не домой возвращается, а от службы бежит. Будто он не сотник Вейска, а вожак бродячей ватаги, у которого ни дома, ни родной земли, а только франкский меч с Единорогом да верные друзья, готовые идти на смерть за горсть серебра.

Чудика в лагере не оказалось. Згуру доложили, что «компаро» в городе, не иначе по румскому вину соскучился. И действительно, прошлым вечером Чудик даже не приложился к браге, а был серьезен и вел бесконечные беседы с гостями, расспрашивая о Лучеве, о кнесне Горяйне и почему-то о прошлом урожае. Фрактарии рассудили, что наутро «компаро» одумался и побежал наверстывать упущенное. Згур удивился – Чудик был не из тех, кто покидает лагерь, не спросясь, но потом решил, что не одному ему надо иногда потешить душу. А вдруг Чудику брага поперек горла стала?
Между тем пристань вновь опустела, хотя еще утром была полна любопытствующего народу. Згур, вспомнив о старшом стражи, что с дегтем знакомство свел, приказал поставить дополнительных дозорных и глаз не смыкать. Лучев ему не нравился. Слишком быстро здесь пугались и слишком быстро забывали страх.
Фрактарии, побывавшие в городе, спешили поделиться увиденным. Крюк с презрительной миной сообщил, что стены Лучева годны лишь для скотьего загона, а ворота можно вышибить сапогом. О городской страже он и говорить не стал, заметив, что венты – и есть венты. К тому же эти венты души не чают в своей кнесне, причем считают ее великим воителем и верят, что она одной левой разнесет рогатых скандов. Последнее насмешило парня более всего, и он был готов долго рассуждать о том, на что годятся бабы на войне.
Згур вспомнил темную комнату, бледное лицо под черным платком. «У нас не осталось ни воинов, ни серебра…» Что будет, если сканды ворвутся в город? Может, кнесна действительно возьмет меч, чтобы погибнуть у ворот крома? Згуру стало не по себе. Даже в дни Великой Войны, когда закованные в железо сполоты шли на Коростень, волотичи не сдавались так легко. Нет серебра, погибли воины – но есть еще люди, здоровые, с руками и ногами. Главное, чтобы сердца не были заячьи…

Чудик появился в лагере уже ближе к вечеру. Не отвечая на вопросы, он быстро прошел к лодье, над которой развевался Стяг. Згур поспешил навстречу. Он уже понял – бывший наместник задержался не из-за лишнего глотка румского.
– Хайра! Компаро комит, нам надо идти! Срочно!
Згур не стал переспрашивать, застегнул фибулу, поправил меч.
– Пошли! Вдвоем пойдем?
Чудик на миг задумался, кивнул:
– Да. Там не протолкнуться…
Город был вновь пуст. Но это была не вчерашняя мертвая пустота. На улицах стояла стража, а из открытых окон выглядывали любопытные лица. Женские – мужчины куда-то исчезли. Згур подумал, что они идут в Кром, но Чудик кивнул на улицу, ведущую с горы:
– Туда! Там главная площадь.
И, отвечая на немой вопрос Згура, добавил:
– Они собрали эклезию. Хотят видеть тебя, компаро комит.
Згур хотел переспросить, но вспомнил, что значит это румское слово. «Эклезия» – «сонмище». У сполотов это называется вечем, у сиверов – толковищем, а у волотичей – попросту сходом.

Большая, сплошь заполненная народом площадь не шумела – ревела, словно Змеиное море в осенний шторм. В первый миг Згур даже растерялся. Почему-то показалось, что толковище уже идет стенка на стенку, кулаки врезаются в скулы, крушат ребра, пальцы выхватывают припасенный засапожник…
Но вскоре стало ясно – до драки не дошло. Зато орали от души – истово, заходясь. Трудно было даже разобраться, о чем спор. Посреди толпы возвышался дощатый, крытый белым сукном помост, на котором стояли двое – огромный бородатый мужик, сам себя в плечах шире, и худой, словно жердь, старикашка в богатой алеманской ферязи.
Згур, ведомый Чудиком, пробрался поближе к помосту. Оглядевшись, он заметил неподалеку еще одно возвышение – побольше. Там сбилась в кучу дюжина бородачей в богатых шубах с высокими посохами в руках. Згур невольно усмехнулся – не бояре ли? Видать, они и есть.
Наконец, вопли поутихли. Бородатый взмахнул ручищей, в воздухе мелькнул громадный кулак:
– Бросили! Бросили город наш бояре! Кубыть портки старые! На поталу бросили, сукины дети! Под скандски мечи!
Дружный рев был ответом. Згур начал понимать. Добрые горожане наконец-то взялись за ум.
– Аль стража у нас не кормлена? – вел далее здоровяк. – Ишь, ряхи наели, кубыть хомяки!
– Верно! Верно речешь, Долбило!
Ах вот он, Ярчуков знакомец! Несмотря на нелепое имя, кузнец Згуру сразу понравился.
– Погинул кнес наш! Погинули вои! Но город не погинул! Да тока без защиты он, кубыть девка без рубахи…
– Боярин Верть обещал… – встрял было старик в ферязи, но Долбило вновь махнул кулаком:
– Нишкни! Нет веры боярам. За зброю браться надобно!
– За зброю! За зброю! – прокатилось по площади. – Не отдадим Лучев!
Згур улыбнулся – молодцы!
– Ах ты, мурло неумытое, голова пустая! – срывая голос, завопила ферязь. – Мечом рубить – не молотом махать. Не твое это дело! Вои перебиты, казна пуста, а вы, кузнецы да горшечники, кожемяки да бронники, в собачий корм пойдете опосля первого же боя!

– Верно! Верно! – завопил кто-то. Площадь откликнулась недовольным гулом.
– Аль забыли, что у соседей сталось, в Зелен-Озере? Вышли таки горлохваты против скандов, и где теперь Зелен-Озеро? Горлохваты под землей лежат, а женки их – под скандами пыхтят. А потому к мадам идти должно, да в ноги падать, чтоб город наш под крепку руку взяли! А не к мадам – так к алеманам!..
Его прервал дружный крик:
– Не любо! Не любо! Не предадим кнесну нашу! Нам иных не надобно!
– К мадам не пойдем! – рыкнул Долбило. – И к алеманам идти неча. Не помогут! Их самих сканды, кубыть поросят, потрошат. А что воев нет – не беда. Вот, войско прибыло – его и наймем! Чай найдем серебришко!
Згур наконец понял. Вот почему Ярчук по знакомцам побежал! Но ведь их всего две сотни…
– Видали, людь добра, как они скандов-то в окорот взяли! У них огонь горючий румский есть. А что мало их – не беда. Мы сами в их войско пойдем – научат!
– Любо! Любо! – откликнулась площадь. – К кнесне идтить надобно! К кнесне!
– Очумели, што ль? – воззвала всеми забытая ферязь. – Людь сурьская! Богов побойтесь! Иноземцы они, иноверцы! С иноземцами и хлеб делить неможно, и щи хлебать! А вожак их – скоблено рыло, он город наш в пояс завяжет да женок ваших на потеху возьмет!
Згур провел рукой по подбородку. Побриться он не успел, а посему чувствовал себя неловко. Интересно, сколько «женок» в славном Лучеве? Этак на всю жизнь застрянешь с подобной «потехой»!
– Мы своих женок сами охроним! – Долбило оттолкнул плечом старика, шагнул вперед. – Иноземцы, говоришь? Иноверцы? А мады твои кто? Алеманы? Не скоблены рыла? А вожак ихний из Ории будет, из Коростеня-города. Там они своих бояр вконец извели…
Площадь вновь зашлась криком, а Згуру стало не по себе. Косматый дернул его брагу пробовать! Уходить надо было вчера, сразу, сегодня бы уже за сто верст коня поил!
– Я решил позвать тебя, компаро комит, – шепнул Чудик. – Думаю, мы сможем уговорить ребят…
– А фрактарии эти, что из румской земли выбегли, – вновь повысил голос кузнец. – Они тож с Катакитом своим тамошних бояр по головке не гладили. Ну, чего, любо?
– Любо! Любо! – эхом прокатилось по площади. – К кнесне пойдем! К кнесне!
– А пущай ен скажет! Комит который ихний! – в последней надежде завопила ферязь. – Може ему нашего серебра и мало будет? На што ему вы, сермяжники?
…Згур не помнил, как очутился на возвышении. Толпа стихла. На него смотрели тысячи глаз. Горло пересохло, и внезапно пришла последняя ясность – он никуда не уедет. Поздно. Он уже здесь…

– Почему я должна верить тебе, комит?
На кнесне вместо черного платья был короткий военный плащ, голову украшала маленькая, шитая серебром шапочка с красным верхом. Может, из-за этого, а может, из-за солнечного света, падавшего из отворенного окна, лицо женщины внезапно помолодело. Згур понял – кнесне нет и двадцати. Другим стал и голос – решительный, резкий.
– Ты обещал людям, что сумеешь защитить город. Кто ты, чтобы говорить такое? Вожак битых наемников?
Беседа велась, как и в прошлый раз, по-румски, и чужая речь в ее устах звучала с особым презрением.
– Люди напуганы, растеряны. Они готовы поверить во что угодно. Испуганный человек страшен. А ты смел еще натравливать толпу на моих слуг!
– На твоих бояр? – сообразил Згур. – Да их и без меня в Лучеве любят. И всех вместе, и порознь. Особенно за храбрость.
– А ты сам кто? Из холопов?
Светлые глаза женщины взглянули в упор. Гнев не мог скрыть растерянности. Згур не обиделся. Здесь не Коростень и даже не Валин. Холопы да мужики – не воины, просто стадо.
– Ты угадала, кнесна. Мой отец – бывший холоп. Я и сам коней с детства пас. Ну так как, берешь нас на службу?
Кнесна Горяйна молчала. Згур чуть было не пожалел о своих словах, но тут же вспомнил о «скобленом рыле». Иноверец? Холоп? Ничего, полюби нас черненькими, беленькими всякий полюбит!
– И сколько ты хочешь?
Кнесна отвернулась, и Згур с трудом сдержал усмешку. Сейчас бы поторговаться – то-то б весело было. Но люди на площади ждут помощи.
– Мало не возьмем, кнесна. Но не это главное. У меня есть условия. Пока их три…
Он успел обдумать это по пути в кром. Начинать нужно немедленно. И эта женщина должна помочь. Ведь это ее город!
– Первое. Я буду набирать войско. Это будет мое войско. Пока я на службе, никто не смеет вмешиваться в военные дела. Ни ты, ни твои бояре…
– Не много ли хочешь? – не оборачиваясь, проговорила кнесна.
– В самый раз. Лучше один плохой полководец, чем пять хороших. Второе: город будет тоже под моим управлением. Я поставлю свою стражу…
Он ждал возражений, но кнесна молчала.
– И третье. Сейчас твои горожане собирают серебро – кто сколько может. Заведовать скарбницей станут их выборные, но все расходы будут только с моего дозволения.
– Ясно…
Кнесна медленно обернулась, по бледному лицу скользнула усмешка:
– Ты отбираешь у меня войско, город и серебро. А что останется мне, комит?
Згур не стал отвечать. Если умная – поймет.
– Хорошо. Я согласна. Ты прав, на твоем месте я потребовала бы того же. Но ведь ты не знаешь Лучев!
– Людь поможет, – охотно откликнулся Згур. – Во главе стражи я поставлю одного парня – его зовут Щегол. Ну, а с остальным…
Он вспомнил храброго десятника. Этот не подкачает!
– Разберемся!
Кнесна подошла к окну, медленно провела рукой по лицу, словно снимая усталость.
– У меня нет выхода, сын холопа. Бояре хотят сдать Лучев мадам, но это не спасет город. Лучше я поверю тебе. Хотя верить такому, как ты, трудно…
Она не скрывала презрения. Но Згуру было все равно. Будь здесь Улада, он бы, может, и возмутился. Но эта чужая женщина его не интересовала. Тут, в Лучеве, он действительно просто наемник.
– Обычно в таких случаях подписывают договор, комит. Чтобы потом не ссориться при оплате…
Згур кивнул. Дело есть дело.
– Поговорю с моими людьми. Итак, я на службе?
Кнесна пожала плечами:
– Ты на службе, комит. Сейчас я соберу думу и объявлю, что согласна. Как зовут твоего отца? Я не могу брать на службу бродягу без отчества.
– Ивор…
Имя вырвалось само собой. Згур даже растерялся, но пришел в себя и упрямо повторил:
– Ивор. Его зовут Ивор.
Стыдиться нечего. Он – сын Ивора.

– Двойную плату против обычной! И тока в серебре! И харчи – от пуза!
– Ну, совершен-понятно! И добычи – третью долю!
– П-почему т-третью? П-половину!
– Твоя сотники забывала! Сотника втройне получала! А комита – вшестеро, однако!
Условия обсуждали шумно, с превеликим азартом. У костра собрались не только сотники, но и многие из простых фрактариев. Згур слушал, но не вмешивался. Этим храбрым людям виднее, сколько стоит их кровь.
– И половину вперед. Знаю я вентов! Потом и прошлогоднего снега не дождешься!
Они были довольны. На Згура поглядывали с неприкрытым восторгом. Комит нашел им службу. Теперь «катакиты» – не бездомные бродяги. Они снова – войско.
Чудик был тут же, у костра, но молчал, словно будущая служба его не интересовала. Згуру даже показалось, что бывший наместник вовсе не рад. Подумав, он встал и отозвал Чудика в сторону, к самому берегу, где было тихо и спокойно, только негромко шуршала легкая речная волна.
– Они не понимают. И ты тоже пока не понимаешь, компаро комит…
Згур не удивился. Чудик действительно разбирается лучше него. И лучше всех прочих.
– Тогда объясни!
Бывший наместник задумался, а затем заговорил медленно, словно рассуждал вслух.
– Им кажется, что это – обычная война. Тебе тоже. Но этот не так, компаро! Ты думаешь, что Сурь воюет со скандами?
Згур ждал всякого, но не этого. Чудик что, шутит?
– Не удивляйся, компаро комит. Один мудрец как-то сказал, что видимость – не есть сущность. Я поговорил кое с кем в городе. Здесь есть очень неглупые люди… Дело не в Скандах. На Сури идет борьба за власть, и сканды – только топор в чьих-то руках…
Чудик поглядел на темную реку, над которой стелился белесый вечерний туман. По изуродованному шрамом лицу скользнула невеселая усмешка.
– Это не ново. Боярам и местным кнесам надоела власть великого кнеса. Как видишь, от него уже избавились. Сканды грабят села и города, но не трогают боярских владений. Не слыхал? А дальше скорее всего будет так: на полночи местные кнесы создадут свою державу. А сюда придут мады – бояре уже с ними договорились. А сканды – обычные наемники…
Згур не поверил. Разве так может быть? Но ведь там, на площади, разговор действительно шел о мадах!
– Но ведь это измена, Чудик!
Бывший наместник вновь усмехнулся – на этот раз зло, презрительно.
– Измена? У бояр свое понятие о верности. Бывший великий кнес имел твердую руку. А чужеземцам легче будет править, опираясь на знать. Поговаривают, что на полночи великим кнесом выберут сканда. Есть такой – Хальг Олавсон. Его – или его родича Мислабури. Чужак не будет ссориться с теми, кто его пригласил. А мадский регус давно уже смотрит на Лучев…
– И тут появляемся мы, – понял Згур.
– Да, и тут появляемся мы, компаро. Кости брошены на доску, игра в разгаре, и наша кость – лишняя…
– Что же делать?
Чудик вновь замолчал, затем пожал плечами:
– Ребятам нужна служба. Мы наемники, наше дело – воевать…
– Ты не похож на наемника! – не выдержал Згур.
– Неужели? – Чудик покачал головой. – Нет, компаро комит, теперь я такой же наемник, как они. И как ты сам. Но ты – комит, ты должен думать об остальных. И для начала постарайся понять – мы будем воевать не только со скандами. И, может, не столько с ними…
Згур поглядел на темную реку. Странно, ему казалось, что быть наемником просто. Может, он и согласился уйти с «катакитами», чтобы не думать ни о чем лишнем, не играть в «Смерть Царя» живыми фигурками. Интересно, что бы сделал на его месте отец?
– Чудик, а почему ты всех называешь «компаро»? В твоей земле так принято?
– В моей земле? – послышался негромкий смех. – Пожалуй, и так. Я десять лет рубил мрамор в каменоломнях. Красивый камень, компаро! Очень красивый… Там, под землей, все называют друг друга «компаро» – «товарищ». Когда на ногах и руках цепи, когда тебя бьют бичом, то забываешь о пышных титулах…
Тут же вспомнился бедолага-«чугастр». «Клятые огнища!»
– Тот парень… Вы его зовете Яртак…
– Знаю, – кивнул Чудик. – Я сразу понял. Мы друг друга узнаем с одного взгляда. Я слыхал, ему повезло еще меньше. У нас все-таки не отправляют в огнища детей… Ты не спросишь, почему я там оказался?
– Здесь, кажется, не спрашивают… компаро.
Чудик кивнул:
– Да, не принято. Но ребята знают, кем я был до того, как стал фрактарием. Они почему-то думают, что я попал под землю за то, что хотел освободить рабов…
Он вновь рассмеялся – горько, зло.
– Наверно, потому, что я первым призвал признать Катакита и помочь ему. Нет, компаро, я не освобождал рабов, не снижал подати и не прощал долги. Я был наместником, ты знаешь. Но я не говорил, каким я был наместником…
Чудик помолчал, вздохнул.
– Там, под землей, когда каменная пыль лезет в горло, когда глаза слепнут от темноты, когда сходишь с ума от вони… Там хорошо думается, компаро! Есть такая притча про судью неправедного. Я был таким… Самое страшное, под землей я встречал тех, кого сам отправил в каменоломни. Они меня не узнавали – к счастью. Вначале я просто ненавидел – всех. И тех, кого обидел, и тех, кто обидел меня. Мечтал только о мести. А потом начал понимать…
– Но ведь ты пошел воевать против Кей-Сара! – удивился Згур. – Значит, все-таки решил мстить!
– Тот Кей-Сар, что отправил меня под землю, давно умер. Ему отомстили без меня – похоронили заживо, в каменном гробу…
Вспомнился жутковатый рассказ Сажи. Выходит, так и было?
– Когда я услыхал о том, как он кричал, бился, пытался вырваться, мне стало страшно. Ведь я уже знал, что такое, когда вокруг камень – и темнота. Новый Кей-Сар не сделал мне ничего плохого, но я все же пошел с Катакитом. Хотелось, чтобы в стране больше не было таких наместников, как я. И чтобы никого не запирали в подземных норах…
Чудик покачал головой, задумался.
– Извини, компаро, что я говорю о своем. Просто давно не с кем было поделиться… Но это сейчас не важно. Твой бородач – Яртак – знает в городе тех, кому можно доверять?
– И я знаю, – улыбнулся Згур. – Десятник Щегол, например.
– Тот храбрый парень? Помню. И еще…
– К-комит! М-можно тебя?
Згур удивленно оглянулся. Фрактарий Пила, тот, что когда-то первым спросил о мече, неуверенно переминался с ноги на ногу.
– Извини, к-комит, но дело срочное, а я м-могу забыть. У м-меня п-память плохая, по голове уд-дарили год назад, все заб-бываю…
…Пилу – нескладного рябого заику, товарищи не просто уважали – любили. Он действительно все забывал – то надеть перевязь с мечом, то подтянуть ремень на щите, но странным образом умудрялся успевать вовремя. В бою Пила всегда оказывался в первом ряду, но еще ни разу не был ранен. Згур давно уже хотел сделать его полусотником, но парень решительно отказывался, предпочитая оставаться простым фрактарием. Вскоре стало ясно, что Пилу многие считают чаклуном, которого не берут ни меч, ни стрела, хотя он сам, будучи спрошен, мотал рыжей головой, уверяя, что ни о чем подобном знать не знает и ведать не ведает.
– Еще раз п-прошу п-прощения, к-комит. Сегодня был в городе и случайно, с-совершенно случайно, п-познакомился с одним человеком. Он – иерей к-какого-то м-местного д-демона. Мне п-почему-то кажется, что с тобой хотят п-поговорить…
Близорукие глаза наивно моргали, но Згур уже понял – случайность тут ни при чем.
– Когда и где?
– Откуда м-мне знать, к-комит? – крайне удивился Пила. – М-может быть, тебе стоит подойти на Курью г-гору? Это за г-городом, полчаса ходу на п-полночь. Т-туда иногда п-приходят интересные люди. Ручаться, к-конечно, не могу, я вообще в местных д-делах не разбираюсь…
– Я тоже, – охотно согласился Згур. – А как тебе кажется, кто меня хочет видеть?
На этот раз Пила даже руками развел.
– Ну откуда мне знать, к-комит? Какие-то д-демоны, идолы, ист-туканы… Но если ты в-веришь в Вознесенного, то тебе лучше на в-время об этом забыть. То есть я не уверен, но мне почему-то к-кажется…
Пила взмахнул рукой, щелкнул каблуками и был таков. Згур переглянулся с Чудиком. Тот только усмехнулся:
– Игроков стало больше, компаро. Признаться, об этом я даже не подумал. Подойти стоит. Как я слыхал, в Вознесенного на Сури верят многие, особенно на полночи. А вот здесь его не жалуют. Говорят, покойный великий кнес хотел признать Вознесенного главным богом. Но не успел – как раз сканды пожаловали…
Стало ясно – от приглашения отказываться опасно. Значит, ко всему еще Курья гора. Згур покачал головой – ну и название!

– Перва сотня – струнко! Друга – струнко! Третя… Четверта…
Слова были похожи. Можно было закрыть глаза и представить, что он снова в Учельне, на большом смотре, когда учебные сотни выстраиваются на Моцной площади перед золотым ликом Матери Болот. Сейчас загремят трубы, на помост поднимется седая женщина в простом белом платье, и в небо ударит знакомый клич «Велга! Велга!»…
Згур улыбнулся. Слова похожи, но стоит лишь раскрыть глаза… Толпа на площади, даже разбитая на сотни, ничуть не походила на войско. Не строй – куча. Мальчишки с худыми шеями, пожилые пузатые дядьки, старики с седыми бородами. Каждый захватил оружие, но прадедовские секиры и короткие мечи-скрамасаксы смотрелись жалко. А уж кольчуги! Згур представил, как он натягивает подобное железное страшилище на плечи, и вздрогнул. И с этим они хотят воевать?
– Так что, господин комит, людь построена! – Долбило лихо взмахнул рукой, оступился, чуть не упал. – До бою готовы!..
– Вольно…
Это все, что мог выставить город. Шесть сотен – от стариков до мальчишек. Где-то там – Ярчук, его друзья и даже Гунус с его каменным глазом. Згур уже знал, что только неполная сотня умеет владеть оружием. Еще полсотни – мордатая городская стража и три десятка настоящих кметов – все, что уцелело от погибшего войска. Негусто…
– Что скажешь, Гусак? – Згур обернулся к сотнику, стоявшему тут же, по левую руку. Одноглазый скривился и только вздохнул.
– Вместе с этими уродами воевать? – Крюк, стоявший справа, сплюнул, растер плевок сапогом. – Да нам в первом же бою потроха выпустят! Одно слово – венты!
– Моя таких не надо! – подхватил Сажа. – Моя с наша воевать, моя таких бояться шибко!
Згур вздохнул. Все верно, но двухсот «катакитов» не хватит даже для того, чтобы оборонять городские стены. Да и нельзя ждать приступа! Даже первогодок знает – любую оборону можно сломить. Была бы конница, хотя бы сотня…
– Отберете по три десятка – из тех, кто уже служил. Городских стражников – в первую очередь. Они хотя бы знают, как меч держать…
Сотники поворчали, но спорить не стали. Згур задумался. Итак, у него будут три полные сотни. Три сотни и конный отряд – двадцать восемь всадников. Полсотни тех, кто постарше – в новую городскую стражу под начальство Щегла. Тот с ними сам возиться будет.
…Невольно вспомнилось, как Щегол, услыхав от кнесны о том, что он отныне – старшой стражи, совсем не удивился и первым же делом потребовал всех стражников разогнать да набрать новых – по своему выбору. Кнесна спорить не стала, а Щегол поклонился и, мрачно усмехнувшись, пообещал свое обычное: «Разберемся!»
Еще три сотни придется учить. Этих в бой пока не пошлешь…
В стороне толпилось полтора десятка бородачей в шубах и богатых плащах. Их не звали, но лучевские бояре пришли сами, без приглашения. Похоже, они ждали, что к ним подойдут с поклоном. Виданное ли дело – войско без бояр? Кое-кого из них Згур уже знал. Вчера кнесна лишила их должностей – всех, кто бросил город, когда скандские лодьи ворвались в гавань. Згур вспомнил, как эти бородачи смотрели на него – безродного выскочку, посмевшего обойти (здесь это почему-то называли «пересесть») первых людей Лучева. Згура это лишь посмешило. Что они скажут, когда к ним придут за серебром! Придется толстобрюхим мошной тряхнуть. Не все же кожемякам да гончарам последние медяки сосчитывать! А не захотят – всего добра лишатся. Время военное, тут не до споров…
Сотники отправились отбирать людей. Площадь зашумела, каждый хотел, чтобы выбрали именно его. Оставалось назначить трех новых сотников и подобрать к ним знающих людей, чтобы уже с вечера начать обучение. Сколько нужно, чтобы из гончара сделать кмета? Месяц? Два? Наверно, и полугода не хватит…
Згур решил не спешить. Пусть пока кузнец Долбило старшим считается да других старших подберет. А уж для боя надо будет найти настоящих сотников. И хорошо бы из местных. Должен же кто-то здесь уметь воевать!
Фрактарии, покрикивая, уже разводили своих новых подчиненных по сотням, Долбило неумело перестраивал остальных, чтобы вести за город на ровное поле – разбивать на десятки да учить, с какой ноги двигаться. Згур оглянулся, собираясь уходить. Вроде бы все сделано…
– Господин комит!
Густой бас под самым ухом заставил вздрогнуть. Совсем рядом, оглаживая пышные бороды и хмуря брови, толпились позабытые всеми бояре. Он и не заметил, как они сумели подобраться. По спине пробежал холодок. Этак в следующий раз жди ножа между лопаток…
– Так что, господин комит, мы здеся!
– Вижу, – согласился Згур. – И что?
На миг бородатые явно растерялись. Затем кто-то, с выпирающим из-под шубы брюхом, недовольно проскрипел:
– То есть как? Здеся мы! Войско готово, так что могешь старших назначать. Большим полком я воротить буду…
– Пошто ты? – недовольно откликнулся бас. – Большим полком мне воротить, мне и за столом выше тебя сидеть…
– Нишкни! – скрипение обернулось сипом. – Коли стыда нет, в разрядны записи бородищу сунь. Мне большим полком воротить, тебе – полком руки левой, а Мерите – правой…
– Мерите – правым полком? – взвился бас, но Згур поспешил поднять руку:
– Отставить!
Бородачи, поворчав, умолкли. Згур был не прочь порасспросить, что это за порядок такой, когда место за столом военный чин определяет, но времени не было. Пусть сами разбираются.
– В войско взять могу каждого – простым фрактарием. Выслужитесь – дальше пойдете. Вопросы?
Смотреть на бояр стало прямо-таки приятно. Брюха да бороды заколыхались, задергались резные посохи – и толпа начала быстро расползаться. Вскоре перед Згуром остались четверо – седобородый старик в богатой шубе, двое голубоглазых вихрастых мальчишек, похожие друг на друга, словно дождевые капли, и высокий широкоплечий середович в румском военном плаще.
– Простыми фрактариями пойдете? – не поверил своим глазам Згур.
– Коли возьмешь, комит, – негромко откликнулся старик. – Верть я, старшой стражи бывый. А то – внуки мои: Сом да Лещок.
Згур не знал чему больше удивляться – рыбьим именам близнецов, или тому, что Верть, которого только что со старших сняли, в войско попросился. Отказать? Но ведь не в сотники просится!
– Сколько вам лет? – обернулся он к близнецам. – Не рано ли в войско?
– Тринадцать! – обиженные голоса слились воедино. – И вовсе не рано!..
Згур невольно улыбнулся. Сам он в Вейске с двенадцати…
– Батька их с кнесом нашим голову сложил, – вздохнул Верть. – Не обидь, комит!
– Хорошо! – решился Згур. – Найдите кузнеца Долбилу, скажите, я разрешил.
Сом и Лещок радостно переглянулись. Верть коротко поклонился. Згур кивнул и повернулся к четвертому, молча стоявшему в стороне. Он уже заметил, что этот не походит на прочих. И одет по-румски, и борода, черная, словно смоль, слегка тронутая сединой, подстрижена коротко, и взгляд… Бородачи возмущались и гневались. Этому же было просто смешно.
– Значит, простым фрактарием?
Темные глаза блеснули. Внезапно показалось, что неведомый боярин разглядывает его, Згура, словно редкого зверя. Будто на площадь привели белого медведя с кольцом в носу.
– Как твоя воля будет, Згур Иворович. Мы – людь маленькая…
Его уже не впервые называли так. Странный обычай у венетов – отцово имя с «ичем» ставить.
– И кто же ты, маленькая людь?
Тонкие губы дернулись в усмешке. Згур невольно залюбовался. Незнакомец был красив, строен, силен. Но это была красота хищного зверя. Волка. Волк улыбался, но тело уже собралось для прыжка…
– Асмут Лутович я, холопишка твой. Повели, господин комит, мя в полк зачислить на какую ни есть службишку…
Улыбка исчезла. Темные глаза глядели в упор. Згуру стало не по себе. Он уже слыхал об этом человеке. Асмут Лутович, хозяин половины земель в округе. Он был даже не боярин, а «боярин велик». Уж его-то Згур не ожидал увидеть так скоро. Ну что ж…
– Если с конем, в конницу зачислю. Только бронь свою иметь надо.
– Бронь, хочь и стара, да есть. Да конишка-то худой, – вздохнул Асмут. – Тока на передни ноги кован, узда мочалова, а чепрака и вовсе нет… Ин, постараюсь, Згур Иворович, сослужу службу. Могу и за коньми ходить, навоз выносить…
Теперь в глаза великого боярина горел гнев. Згур понял – с этим ссориться опасно.
– Чего ты хочешь, Асмут Лутович?
– Поговорить. Вечером приходи ко мне, мой дом здесь всякий знает. Приходи один.
Теперь Асмут говорил по-румски – гладко и четко, словно настоящий румиец. Не просто говорил – повелевал.
Згур нахмурился. Да, этот просить не станет!
– Приходить? А может, на брюхе приползти?
Их взгляды встретились. Асмут выждал, усмехнулся:
– Я, кажется, плохо говорю по-румски. Забыл одно слово. Приходи, пожалуйста.
Отказаться? Но Згур уже понимал – нельзя. Ссориться, даже не поговорив, ни к чему.
– Спасибо. Буду.

Стол был накрыт прямо во дворе. Вешенка суетилась, расставляя скромное угощение: вареную репу, жареную, под хрустящей корочкой, рыбу и, конечно, блины – золотистые, румяные.
– Масляны дни починаются, – тараторила она, расставляя по столу миски и блюда. – Как без блинов-то! Вот счастья-то боги послали! Дядя Ярчук вернулся, и как раз на масляну! То боги не зря так сделали! Зиме конец, весна идет, а с весной и счастье!
Сам Ярчук был тут же. Таким Згур его никогда не видел. Венет жмурился, счастливо улыбался, поглаживая пышную, заплетенную в косички, бороду, на груди белела новая сорочка, а на плечах ладно сидел пестрый алеманский кафтан. Згур невольно улыбнулся – что значит дома! Теперь уже Ярчук никак не походил на лесного чугастра. Даже взгляд помолодел, и если бы не бородища, венет бы вполне тянул на свои двадцать четыре.
Рядом пристроился Гунус, сверкая каменным глазом. Згуру уже объяснили, что камень сей – не простой, особенный. Через тот камень глаз дальше видит. Дальше – и четче. Згур даже попытался сам взглянуть через чудо-камень, но ничего не разобрал, кроме серой мути. Видать, не для его глаз чудо!
– А соседи наши тоже в полк пошли, – продолжала девочка, раскладывая по столу резные деревянные ложки. – Все пошли, даже дедушка Золуй пошел! Жаль, в полк женок не берут! А ты, дядя Ярчук, говорил, что женка – завсегда первая!
Венет ухмыльнулся, вновь огладил бороду:
– Первая, само собой. А ты вот дядю Згура спроси, отчего это он женок в войско не берет? То его воля!
Вешенка требовательно взглянула на Згура, но тот лишь развел руками. Этого еще не хватало! Будто для женщин иных забот нет!
– А дядю Ярчука полусотником выбрали! – девочка с вызовом поглядела на Згура. – Раньше тока бояр ставили, а теперь – и дядю Ярчука!
Згур только улыбнулся. По сравнению с гончарами да кожемяками, лохматый венет – и впрямь воевода.
– Сие суть справедливо зело! – внезапно заговорил Гунус. – Ибо людь от богов равной сотворена. В годы давни, баснословны, не водилось того, чтоб одна людь по рождению от иной отлична была. Про то в ведомом верше сказывается…
Услыхав слово «верш», Згур чуть не подпрыгнул на лавке, но вмешаться не успел. Лысый поднял вверх худой палец, откашлялся и загнусил, то и дело подвывая:

Ведайте, что было в дни далеки, бренны,
Яко же живали люди сотворенны!
За древесным ралом чоловик ходиху,
Женка же из шерсти ем наряд прядиху.
И трудися вдвое, истиво и яро.
Кто же, вопрошаю, був тоди бояром?

Згур сглотнул, переваривая услышанное. Остальные же внимали, не скрывая восторга. Вешенка даже рот раскрыла, а Ярчук, насупив брови, мерно кивал косматой головой.
– А дядя Гунус не только верши складает! – поспешила сообщить девочка. – Он ведает, как скандов перемогти можно! Скажи дяде Згуру!
– А я и так знаю, – обрадовал ее Згур. – Надо духов вызвать из бездны.
Лысый при этих словах несколько смутился, но ненадолго. Палец вновь поднялся, указуя прямиком в весеннее яркое небо, по которому лениво ползли перистые облака.
– Отсель! С небес разить зловредных скандов должно!
– Точно! – согласился Згур. – Вот только Кея Кавада кликну, ему боги орла подарили…
– То баснословие! – снисходительно ответствовал Гунус. – Ведай же, вьюнош! За морем, за акияном стоит камень бел-горюч! А на камне том – женка из сребного железа громоздится, смолоскип литого злата держит. За нею лежит земля Адалай. И в той земле людь, кубыть птахи небесные, по окоему шныряют. Да не просто шнырют. Повадился кнес их с соседом своим воевать, так посадил воев на птиц железных да каждому шар железный дал, а в шаре том – молния…
И вновь Вешенка открыла рот от изумления, Ярчук же весь напрягся, словно готовясь бежать к кузнецу Долбиле, дабы тот птицу железную ковать принимался. Згур только вздохнул. Хорошо бы этакий шар с молнией заиметь! Да не один, а сотню. И духов из бездны выкликнуть, авось пособят.
– Да только прячут они тайну птицы железной. Но проведал я тайну иную. Раз птицу не можно, то вели, вьюнош, пупырь летучий взгромоздить. А в том пупыре шустрость немалая, летит он по небу, яко же лодья по реке плывет…
Згур охотно пообещал завтра же начать «громоздить» указанный «пупырь», отчего скандам и конец вскорости настанет. Пора было уходить. Приближался вечер, а дел оставалось невпроворот.
– Погодь, боярин! – Ярчук, начисто забыв и о «вершах», и о дивной стране Адалай, отвел Згура в сторону, быстро оглянулся.
– При них говорить не хотел… Помнишь ли, говорил я тебе про злого боярина? Того, чей сын меня погубить хотел, род мой перебил, Вешенку-малолетку в постелю утянул…
– Помню…
Венет глядел хмуро, и Згур понял, что дома того ждали не только радости.
– Зол сын его был, да отец сына покруче. Берегись его, боярин молодой!
– О ком ты? – удивился Згур и вдруг понял.
– Асмут Лутович?
Ярчук засопел, сжал кулачищи:
– Проклято имя его, и род проклят! Змеин язык его, а душа черна. Не верь ему! Ни в чем не верь! Чашу поднесет – вылей, блюдо на стол поставит – не касайся…
Во рту пересохло. Представилось, как чернобородый протягивает ему чашу, по тонким губам змеится улыбка…
– Спасибо, Ярчук! – Згур заставил себя улыбнуться. – Остерегусь! И ты тоже… Поострожней будь!
– Без меня по городу не ходи. Слышь, боярин! Меня дожидайся, вместе ходить будем!
Згур кивнул, но ждать венета, конечно, не собирался. Хороший совет всегда нужен, а вот нянька – нет. Да и у самого Ярчука забот хватает.

Глава четырнадцатая. Холопий воевода.

Возле лодей поставили охрану, лагерь же перенесли к городским воротам, на большой выгон, где в ярмарочные дни добрые горожане торговали скот. Вскоре на Скотьем Выгоне забелело полотно шатров. Для Згура же поставили красный, с золотым верхом, подстать комитову плащу. Рядом врыли в землю Стяг с Единорогом, возле которого недвижно несла дозор стража.
Всем распоряжался Чудик. Сотники были заняты пополнением, Згур же, увидев, что дело пошло, сел у шатра и расстелил прямо на подсохшей земле большую мапу. Мапу эту, по-здешнему, конечно, «карту», ему дала кнесна. Такой «карты» не было ни у кого в Лучеве. Большая, не на бересте – на тонкой коже, с подробным рисунком всех окрестностей. Вот Лучев, вот Донай, вот села, что здесь «деревнями» зовутся, а вот и реки, малые и чуток побольше…
…В Учельне это называлось «задачей на защиту». Им тоже выдавали мапы, но, конечно, не Лучева, а родного Коростеня, чтобы будущие сотники и тысячники научились хитрому искусству обороны. Дело было знакомым. Силы противника, возможные пути подхода, боевые линии… Згур вглядывался в хитрые узоры мапы, начиная понимать, что «задача на защиту» выходит непростая. Не задача даже – каверза.
Леса – густые, почти непроходимые. Они тянулись от дальней реки со странным названием Певуша почти до самого города. В этих лесах, как в болоте, тонули села – ни подойти, ни весть передать. Сканды за Певушей. Река широкая, но мелкая, значит, граница открыта. Згур уже знал, что скандам служит немало местных. Проводники легко обойдут посты, да и не хватит людей, чтобы расставить их по всему речному берегу. Значит, реку не прикроешь. Оставался город, но тогда все, кто живет в округе, обречены. Сканды уже переходили Певушу, оставляя после себя черную гарь. А ведь был еще Донай, по которому легко пройдут лодьи. Врываться в гавань не обязательно, можно высадить «рогатых» где-нибудь вблизи и ночью напасть на город…
…Згур представил, как он выходит перед строем, как разворачивает мапу. «Твое решение, боец Згур?» Что ответить? Что для защиты необходимо не менее двух тысяч кметов и хотя бы три сотни легкой конницы, чтобы по здешним дорогам прошла? Дядя Барсак только усмехнется, а Отжимайло, будь он жив, рыкнул бы, шевельнул рыжим усом. «Я тебе пополнение не рожу, боец Згур! Дадено тебе войско – защищай, коли в башке мозги, а не дерьмо! Усе понял?»
Да, он понял… Згур свернул мапу, огляделся. Вот и вечер, пахнет кашей, скоро вернутся сотники вместе с пополнением – на полусогнутых, с языками на плече. Пора и в гости собираться. Как это сказал Ярчук? «Змеин язык его»? Значит, сходим в змеюшник…

«Змеюшник» был недалеко, совсем рядом с кромом. Згур, бывавший и в Савмате, и в Валине, немало удивлялся здешним обычаям. Сполоты, улебы, да и волотичи, что побогаче, норовят дом лицом к улице поставить, чтобы себя потешить, да и город украсить. Не то – венеты. На улицу выходил лишь тын, а что за тыном, оставалось лишь гадать. Богат ли хозяин, понять можно только по воротам. Ежели дубовые, в железе, то богат, а ежели стража по бокам скучает – то ко всему еще и знатен.
Стражи у подворья Асмута Лутовича не оказалось, но ворота были хороши – с резным верхом, медной обивкой и стальной полосой, идущей понизу. Згур залюбовался хитрой работой и нерешительно поднял руку. Постучать? У некоторых ворот висели особые молоточки, иногда – целые била, тут же гостей явно не ждали. Згур поправил пояс, чтобы пряжка вперед смотрела, огладил складки плаща и примерился. Но ударить не успел – заскрипела калитка, врезанная слева. Молчаливый пышноусый слуга низко поклонился, уступая путь. Згур вздохнул, вновь представив себе чашу, полную яда, и шагнул во двор.
Хозяин встречал его на крыльце – не деревянном, каменном. По широким ступеням скалили зубы невиданные звери, изваянные умелой рукой резчика. Зубатые пасти словно пытались вцепиться в ногу гостю. Камень был бел и гладок, и Згур тут же вспомнил Чудика. Не из его ли каменоломни прислан?
– Хайра! – Асмут Лутович поздоровался по-румски, легко взмахнув правой рукой. Згур ответил, но подниматься по зубастым ступеням не спешил. Один Косматый ведает, что там в этих хоромах?..
– Ты хотел поговорить, великий боярин? Говори, я здесь!
– Заходи, Згур Иворович! Поговорим в покоях. В ногах правды нет!
Губы дернулись легкой усмешкой, но темные глаза смотрели серьезно, не мигая.
– Я долго не мог понять, почему в ногах нет правды. Мне объяснил отец. Вернее, показал. На здешнем скотском наречии это называется «правеж». Холопа или мужика бьют палками по пяткам, пока не сознается – или не заплатит. Вот они и выдумали – насчет правды. Эта собачья порода умнеет на глазах, когда начинаешь их сечь!
Асмут не шутил. Он словно на что-то намекал, давал понять. Згур вспомнил – он назвался сыном холопа, когда говорил с кнесной. Не в этом ли дело?
– Не знаю даже… – Згур обвел взглядом высокие хоромы, ткнул сапогом о резное крыльцо. – По чину ли мне в твоих покоях полы пачкать?
Боярин дернул щекой:
– Всякому заброде здесь делать нечего. Но я люблю хорошую шутку, Згур Иворович. Давеча кнесна чуть в обморок не упала, когда ты ей представился. Каково холопьего сына главным воеводой назначать! И мне то дивно. А я вот знавал одного Ивора. Правда, холопом он не был, а вот наместником Валинским – доводилось…
Знает! Кровь ударила в голову. Откуда? Здесь, в Лучеве, многие даже об Ории не слыхали!..
Чернобородый усмехнулся, покачал головой:
– Те, кто веруют в Вознесенного, советуют прийти на пир и сесть на загоновое место. Пусть лучше тебя пересадят поближе к хозяину, чем наоборот. Ты хорошо пошутил, комит! Пойдем!
Згур не стал спорить. Вдвоем они поднялись по ступеням, вошли в высокие двери. Обе створки оказались распахнуты, и Згур невольно хмыкнул. Честь! Словно Кея встречают!
Мягкий ворс ковра скрадывал звук шагов. Молчаливые слуги низко кланялись, не решаясь поднять глаза. Еще одна дверь – и снова обе створки нараспашку. Яркий свет бронзовых румских светильников заливал небольшую горницу. Згур быстро огляделся: всюду ковры – на полу, на стенах, стол на гнутых ножках, глубокие кресла…
Асмут, не глядя, протянул руку к висевшему возле двери шнуру. Где-то в глубине дома негромко зазвонил колокольчик. Боярин прошел к креслу, кивнул:
– Прошу! Сюда можно садиться. Это для гостей, не для врагов.
– А какое для врагов? – Згур с опаской взглянул на кресло.
Боярин коротко рассмеялся, но сам садиться не стал.
– Кресла бывают разные, Згур Иворович. Какие – с ядовитым шипом или иглой. А какие – и вовсе с хитростью. Присаживается некий невежа, а кресло под пол уходит. Хватают там того невежу, портки прочь – и в батоги. Просто смотреть приятно! Голова наружу торчит, глаза, словно у жабы, а уж крика-то! В Валине такого не встретишь?
Отвечать Згур не стал. Как и садиться. Он уже жалел, что принял приглашение. Послать бы сюда полсотни «катакитов» во главе с Сажей! А еще лучше – с Крюком. Он вентов сердцем чует!
Дверь, чуть заскрипев, медленно растворилась. Асмут обернулся:
– Принесла? Ставь на стол да разлей по кубкам!
В дверях стояла девушка с большим подносом в руках. Вначале Згур ничего не заметил, кроме серебряного обруча в рыжих волосах и яркого золота тяжелых бус. Но вот она подняла взгляд…
Дыхание замерло. Згур еле удержался, чтобы не отшатнуться, не прикрыть рукой глаза. Он видел красивых женщин. Он встречал очень красивых. Но та, что стояла в дверях…
– Скорей! – поторопил хозяин. Девушка медленно наклонила голову и не прошла – проплыла к столу, мягкими, кошачьими движениями сняла с подноса кувшин. Красное вино полилось в кубки. Внезапно Згур почувствовал, как пересохло горло. Вспомнилось предупреждение Ярчука. Так, наверно, и гибнут. Из подобных рук и яд сладок…
– Прошу! – Асмут Лутович резко шагнул к столу, рука сжала кубок. – Хорошее вино – перед хорошим разговором…
Згур нерешительно подошел, протянул руку. Девушка стояла, не двигаясь, потупя глаза, но ему показалось, что из-под длинных ресниц блеснул любопытный взгляд.
– Что не пьешь, Згур Иворович? Вино не по душе? Ивица, попроси гостя!
Девушка, уже не скрываясь, взглянула прямо в глаза, вздохнула высокой грудью, большие яркие губы улыбнулись:
– Отведай, Згур свет Иворович! Не побрезгуй!
Голос был хрипловатый, негромкий. Дыхание вновь перехватило. Сколько ей лет? Восемнадцать, не больше… Откуда здесь такая?
– Спасибо, хозяюшка!
Сладкое вино ударило в голову. Мелькнула и вновь пропала мысль о яде. Косматый с ним! Не худшая смерть – принять кубок от этой рыжей…
– Иди!
Ивица вновь поклонилась, и снова взгляд из-под длинных ресниц обжег, заставил кровь молоточками забиться в висках. Згур глубоко вздохнул, отвернулся. Этого еще не хватало! Вот уж верно говорят: не тот яд, что в чаше, а тот, что в глазах…
Они остались одни. Асмут допил вино, вновь плеснул из высокогорлого серебряного кувшина, прихлебнул, присел на кресло.
– Прошу! Не знаю, как насчет правды в ногах, но стоя лучше драться, разговаривать же – сидя.
Он подождал, пока гость присядет, снова поднес кубок к губам, но пить не стал.
– Так вот, Згур Иворович. Разговор надо уметь начать. Отец говорил, что в этом – половина успеха. Сейчас ты мне не веришь, комит. Но вера в таких делах только мешает…
Згур уже пришел в себя. Красное вино да красны девицы – это все потом. Волк заманил его в свое логово. Не поддаваться, сотник!
– Как же ты начнешь разговор, великий боярин?
Асмут помолчал, затем проговорил медленно, выделяя каждое слово:
– Я не хочу, чтобы в Лучев пришли мады. Мне это не выгодно.
Ослышался ли он? Мады? Не сканды? Темные глаза глядели в упор, и стало ясно – не ослышался. Вот, значит, как? Згур подобрался, подался вперед:
– Отчего же великому боярину Асмуту не выгодно то, чего хотят другие бояре?
Асмут Лутович кивнул, словно одобряя вопрос:
– Я слишком богат. И слишком силен. Если мады будут править в Лучеве, мне придется многое уступить. Слишком многое, Згур Иворович! Остальные – шавки. Они только выиграют, когда придет новый хозяин. Но я не из тех, кто трется о чужой сапог!
Поверить? Згур задумался. Каким бы змеиным не был язык великого боярина, его слова походили на правду. Чужеземцам не нужны соперники.
– Почему же твои вои не защищают город?
Вновь одобрительный кивок. Асмут зло усмехнулся:
– Меня не любит быдло. Слишком помнят моего отца, а у половины здешних скотов на заднице до сих пор отметины от моей плети. Они готовы скорее сдохнуть, чем стать под мой Стяг. Кнесна… Она тоже меня не жалует. Признаться, сиятельная Горяйна не жалует никого. Даже своего покойного мужа. Но это – другой разговор. Итак…
– Итак? – Згур откинулся на спинку кресла, усмехнулся. – Ты же сам сказал, Асмут Лутович. Тебя здесь не любят, за тобой не пойдут…
– Зато пойдут за тобой! – великий боярин встал, неторопливо прошелся по горнице. – Быдло выбрало тебя воеводой, Згур Иворович. Но у тебя мало воинов. Толпа, которую ты набрал, битву не выиграет. Поэтому мы заключим договор…
Згур остался сидеть. Он вдруг понял, что всесильный Асмут волнуется. Договор? А надо ли? Не лучше ли притащить этого чернобородого на веревке, да тряхнуть как следует?..
– Тебе будут советовать иное, – Асмут словно читал его мысли. – Но даже если вы сожжете меня заживо, то не получите ни моего серебра, ни людей. Так вот. Ты не обязан мне верить. Я тоже не могу верить тебе. Поэтому будем договаривать о каждом шаге…
– И куда шагнем вначале?
Асмут метнул на него быстрый взгляд, задумался.
– Первый шаг – маленький, Згур Иворович. Ты не тронешь меня, мои владения и моих людей. Ты не будешь отбирать земли у других бояр. И кнесна Горяйна должна по-прежнему править в Лучеве. Это то, чего хочу я. Взамен же… Я дам серебра – его хватит надолго. И двести всадников – латных, в полном вооружении. Но эти всадники останутся под моей рукой. Я сам буду водить их в бой…
Двести всадников? Звучало заманчиво, но Згур вспомнил разговор с Чудиком. Этакая сила – под чужой рукой? Нож между лопаток – и то безопаснее.
– Мало? – боярин резко обернулся, щека дернулась. – Тогда я подарю тебе одного человечка. Всего одного. Но он стоит тысячи. Я сумел подкупить слугу конуга Лайва Торунсона. Теперь я буду знать о каждом его шаге…
– Что?!
Згур не выдержал – вскочил. Лайв Торунсон – его ватаги захватили почти весь полдень Сури. Если Асмут говорит правду…
– Сейчас мы слепы, Згур Иворович. Мы похожи на кулачного бойца, которому завязали глаза. Но если мы будем знать их планы…
Договаривать Асмут не стал, но этого и не требовалось. Сканды нападают небольшими ватагами, значит, их можно будет бить по частям…
– Послезавтра сотня скандов нападет на село Пятнати Вылки. Это на самой границе, у Певуши. Надеюсь, мы их не тронем…
– Как? – поразился Згур. – Не тронем? Но ведь там люди!
– Там быдло! – чернобородый поморщился. – Грязное быдло, которое никому не интересно. Пусть сканды немного потешатся с их женками. Зато Лайв Торунсон будет уверен, что мы не ждем нападения. И в следующий раз ударит не сотней, а всеми силами. И вот тогда…
Згур встал. План был хорош, но можно ли верить великому боярину? Не сам ли он послал весточку конугу Лайву?
– Хорошо. Я подумаю, Асмут Лутович.
– Подумаешь? И только? – боярин был явно удивлен. – Признаться, ждал другого!
Згур покачал головой, усмехнулся:
– Подумаю. И в любом случае твоей коннице запрещено появляться в городе. Я дам приказ на заставы.
Лицо Асмута оставалось невозмутимым, но глаза выдали. Боярин ожидал иного, и Згур еле сдержал довольную усмешку. Куда спешить? Не будь он сыном Ивора, то, может быть, и попался на манок. Но играть в «Смерть Царя» на чужой доске с завязанными глазами? Згур уже пробовал. Хватит!

Вокруг стояла ночь, от близкой реки несло холодом и свежестью. Воздух дышал весенней прелью, но зима еще не сдавалась. Темное небо клубилось блестками последних снежинок, медленно опускавшихся на теплую землю и тут же исчезавших в черной грязи. Отблеск огня падал на белые пологи шатров, вдали негромко перекликались часовые. Згур подбросил в огонь несколько щепок и устало потер лицо. Надо было поспать, но сон не шел. Как хорошо быть простым фрактарием! Всего-то и нужно – проснуться, когда затрубит рожок…
Он уже нашел на мапе Пятнати Вылки – маленький домик у широкой речной излучины. Сколько там людей? Наверно, немного, десятка три. Немного? Быстро же он научился считать на десятки! Три десятка обреченных. Маленькие живые фигурки на деревянной доске…
Згур несколько раз хотел послать за Чудиком, а лучше – за Долбилой-кузнецом, чтобы отрядить гонца в обреченное село. Еще не поздно. Дороги плохи, но за день можно обернуться. Но что-то мешало. И это «что-то» было слишком очевидным. Сейчас он может спасти три десятка – и остаться слепым. Асмут прав – кулачный боец с завязанными глазами не победит…
Згур не выдержал и вновь развернул мапу. Вот она – Певуша! За рекой – ватаги Лайва Торунсона. Говорят, у скандского конуга под рукой полторы тысячи «рогатых». Много! Но у Хальга Олавсона, что воюет на полночи, втрое больше. И это против пяти лучевских сотен! Одна надежда – напугать, сбить с толку. Сканды – не альбиры, они нападают только на слабых. От Денора их пока отвадили. Если удастся как следует проучить «рогатых» где-нибудь у Певуши…
Згур попытался представить, что творится сейчас в неведомых ему Пятнатых Вылках. Наверно, ничего. Ночь, усталые люди спят, чтобы завтра уйти в лес за диким медом или звериными шкурами. Матери укачивают детей, влюбленные улыбаются во сне… Из такого села родом Ярчук. Но его «деревни» уже нет. Она погибла – как погибнут Пятнатые Вылки. Только род Бешеной Ласки погубили не сканды, а латники великого боярина Лута, отца Асмута. «Грязное быдло, которое никому не интересно!»…
Перед глазами вновь, в который раз, возникла тяжелая чаша, полная красного, густого, словно кровь, румского вина. Бедняга Ярчук боится, что его «боярина» отравят! Зачем это Асмуту? Куда разумнее заманить «катакитов» в глухой лес под скандские клинки. А еще умнее – использовать комита Згура и его сотни для иного. Великому боярину не нужны мады, не нужны сканды. Зачем ему уступать чужакам Лучев?
Згур свернул мапу, отбросил полог шатра, упал на расстеленный плащ. Асмут… Чернобородое лицо стояло перед глазами, тонкие губы кривились усмешкой. Нельзя заключать договор с Косматым! Обманет, обведет вокруг пальца – и утащит душу в свою черную берлогу! Но ведь ему нужны воины, серебро, а главное – «человечек» в скандском стане. И платить придется не своей – чужими жизнями. Згур даже не знает никого в этих Вылках!
Чернобородое лицо исчезло, а вместо него проступило другое – неясное, словно в тумане. Только глаза – и рыжие волосы под серебряным обручем. Как ее звали? Ивица? Наверно, дочь… Или просто холопка, которая сейчас ласкает Асмута где-нибудь в темном покое, на мягком ложе… Згур задохнулся, с трудом перевел дыхание. Увидеть бы ее! Увидеть – хотя бы на миг, услышать негромкий хрипловатый голос. Подойти, взять за плечи, скользнуть губами по лицу… Мать Болот, зачем ты показала ему эту рыжую?
Сторожевой фрактарий уже трижды пытался натужно кашлять у порога, прежде чем Згур очнулся. Напали? Но тогда бы дозорный не кашлял. Згур набросил плащ, выглянул. Несмотря на темноту было заметно, что парень явно растерян. Он даже ничего не сказал, лишь кивнул куда-то в сторону. Згур удивленно оглянулся: кто-то невысокий, тяжелый плащ до пят…
– Гостя примешь ли, Згур Иворович?
Знакомый хрипловатый голос обжег, словно в горло плеснули кипятку. Она? Нет, не может быть! Это просто сон! Или… Или Мать Болот услыхала его слова?
Не понимая, что делает, Згур отступил, распахнул полог. Девушка не медлила. Миг – и возле палатки не осталась никого, кроме удивленного парня в шлеме с перьями. Згур был готов протереть глаза. Неужели не почудилось? Неужели эта девушка у него в шатре? Страшно было войти, зажечь светильник…
Язычок желтоватого огня вырос, разогнал тьму. Девушка стояла недвижно, словно окаменев. Наконец складки тяжелого плаща упали на землю. Лицо Ивицы казалось белым, неживым. Даже губы, совсем недавно яркие, побледнели, словно сжались.
– Тебя… Тебя прислал Асмут?
Волшебство исчезало. Она здесь, но вовсе не по воле Матери Болот. Просто великий боярин оказался весьма наблюдателен…
Ивица устало вздохнула, покачала головой:
– Нет, Згур Иворович. Если бы он знал, где я сейчас, мне бы не дожить до утра…
Ее голос чаровал, обволакивал, но Згур уже знал – верить нельзя. Косматый горазд шутить…
– Хочешь доказательств, комит? Я их захватила с собой. Ты ведь умеешь читать?
Она наклонилась, легко дернула за узорчатый поясок. Цветастое платье медленно сползло на землю. Ивица осталась в одной рубахе. Згур только вздохнул. Тонкое льняное полотно не скрывало – подчеркивало…
– Ты подумал не о том, Згур Иворович, – девушка покачала головой. – Впрочем, ты мужчина, для тебя все просто… Но ты хотел доказательств. Смотри!
Она резко повернулась, рывком приспустила рубаху. Еще не понимая, Згур шагнул вперед – и ахнул.
Белую кожу покрывали рубцы – синие, в пятнышках запекшейся крови. Их было много – на плечах, на спине. Местами кожа лопнула, вздулась неровными ранами…
– Прочитал, комит? – ее голос звучал по-прежнему спокойно, в нем слушалась только усталость. – Могу помочь. Это плеть – сыромятная, какой гоняют лошадей. Обычно он приказывает сечь меня розгами – бережет кожу, но сегодня великий боярин был не в духе…
Девушка накинула рубаху, повернулась, долго надевала платье.
– Он приказал пороть меня своим конюхам. Им можно все – кроме того, что великий боярин оставляет себе. Наверно, я никогда не отмоюсь от их лап… Ну что, поверил?
Отвечать не было сил. Згур вытер вспотевший лоб, с трудом глотнул воздух:
– Как… Как он смеет? Ты должна… Я скажу кнесне…
– Ты еще не понимаешь, – девушка невесело улыбнулась, присела на покрывало. – Великому боярину не может приказать никто. Даже кнесна. А я ведь не холопка, комит! Мой отец – боярин. Но несколько лет назад через нашу деревню проезжал старый Лут – отец Асмута. Мне тогда не было и четырнадцати… Отец пытался вступиться – его зарубили и запретили хоронить. А я ублажала старого Лута, пока не надоела ему, и он подарил меня сыну. Вот так… Сегодня Асмут был сердит, к тому же ему показалось, что я посмела поднять на тебя глаза. Плеть – еще не самое страшное. Два года назад я пыталась бежать. Меня поймали, и Асмут отдал меня своим стражникам. Я смогла вставать только через полгода…
Згур слушал, не замечая боли в закушенной до крови губе. А он еще смеялся над «чугастром», когда тот рассказывал о «злом боярине»! Двадцать лет назад Край восстал, чтобы навсегда покончить с такими, как Асмут…
– Я… Я могу тебе чем-то помочь, Ивица? Если ты холопка, я могу тебя выкупить…
Девушка задумалась, покачала головой:
– Нет… Я даже не холопка. Холопов записывают в кабалу, обычай запрещает их убивать… Я – никто, Асмутова игрушка. Он никогда не отпустит меня сам. Зачем ему серебро? Если он узнает, что ты… Он просто закопает меня живьем в землю. Я видела, как это бывает… Нет, это я могу помочь тебе, комит. Я подслушала твой разговор с Асмутом. Не удивляйся, неволя отучает от благородства… Ты не поверил ему. Но Асмут сказал правду. У него действительно есть лазутчик в стане Лайва. И он не хочет отдавать Лучев – ни скандам, ни мадам…
– Хочет сам стать кнесом? – усмехнулся Згур.
– Кнесом? Да, но не в Лучеве. Ему нужна вся Сурь. Лучев – только подножка для его сапог. И пока сканды за Певушей, он будет помогать тебе. Будет помогать и дальше – до самых стен Белого Крома. Вчера Асмут сказал, что тебя и твоих румов послали боги. Асмуту не верят, за ним не пойдут. Ты – другое дело…
Вот, значит, как! Лучев – подножка, а он, Згур, плечо, о которое можно опереться! До поры до времени…
– Мне нужно уходить, – Ивица подняла плащ, нерешительно оглянулась. – У него повсюду свои люди. У дома было пусто, но иногда кажется, что Асмуту служат призраки…
– Погоди!
Згур подошел ближе, осторожно погладил ее по холодной щеке. Девушка не отстранилась. Бледные губы еле заметно дрогнули:
– Что ты хочешь, комит?
– Помочь! Асмут понимает только силу…
– …И ты станешь сильнее Асмута? – она вздохнула, покачала головой. – Нет, Згур Иворович! Ты просто хочешь того же, что и он. Я видела, как ты смотрел на меня! И тебе не противно будет любить… сеченую?
– Прекрати! – Згур сжал ее за плечи, но тут же опомнился, отпустил. Ивица негромко застонала.
– Больно… Погоди… Я сама… Огонь… Потуши огонь. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня… такую…
В темноте послышался шорох одежд. Згур почувствовал, как его обнимают горячие руки, губы касаются щеки, глаз, уголка рта. В ноздри ударил дурманящий запах молодой мягкой кожи…
– Мне снилось… Уже три ночи снилось… – девушка шептала тихо, еле слышно. – Будто я свободна, а он мертв, его едят жирные черные черви… Помоги мне Згур, помоги! Помоги…
Его ладонь прикоснулась к рубцу на спине, и Згур почувствовал на пальцах что-то мокрое. Кровь… Внезапно Ивица рассмеялась.
– Он думает, что я сейчас лежу у себя в каморке и вою от боли! Пусть думает! Я не могу лечь на спину, ложись ты…
Он подчинился. Ее тело оказалось совсем рядом, острые набухшие груди скользнули по лицу…
– Вот так… Ты поможешь мне, Згур? Поможешь?
Он хотел сказать «да», но губы прильнули к губам, и слова стали не нужны.

– Ведомо всем, что тяжкое время переживает ныне моя земля! По выбору народному назначила я тебя, Згур Иворович, комит вольных людей, что зовутся «катакитами», большим воеводой нашего войска. Ныне я утверждаю сотников и полусотников, тобой представленных, дабы защитили они и землю мою, и людей моих…
Кнесна Горяйна кивнула и медленно поднялась с высокого раззолоченного кресла. Згур подошел ближе, склонил голову, протянул руку. В его ладонь лег пергаментный свиток.
– Хоть и дивно мне, что просишь назначить ты сотниками и полусотниками людей неведомых, но не стану я спорить, дабы не разгорелась ненужная распря…
В голосе женщины слышалась обида. Згур улыбнулся, не поднимая головы. Новыми сотниками стали Долбило и Вересай-кожемяка, полусотниками же – их друзья. Прежде чем вызвать его в кром, кнесна целый день совещалась со своими боярами. Можно лишь представить, как шумели бородачи, как трясли обильными животами! Даже сейчас, когда первые мужи Лучева, закутавшись в шубы и надвинув на самые брови высокие шапки, безмолвно восседали на лавках, Згур чувствовал их ненавидящие взгляды. Это не волновало – только смешило. Выбора ни у кнесны, ни у ее советников не оставалось. Разве что лично отворить ворота убийцам в рогатых шлемах…
…Асмута Лутовича в горнице не было, и Згур невольно почувствовал облегчение. Без великого боярина дышалось свободнее.
– Тако же дивно мне, Згур Иворович, что просишь ты особой грамоты с моей печатью для бывого слуги моего, именуемого Ярчуком, а для чего – объяснить не желаешь. Напомнить хочу, что ты в городе моем, и в земле моей, и нет тут ничего, мне неведомого…
Голос Горяйны странно дрогнул – то ли от гнева, то ли от чего иного. Згур невольно удивился, но тут же вспомнил: для кнесны каждый лучевец – «слуга». Ничего, потерпит!
– Полусотник Ярчук будет там, где это требуется. Тебе же скажу о том лично, с глазу на глаз, поскольку веры твоим боярам у меня нет!
По лавкам пробежал ропот. Згур порадовался, что не стал брать с собой венета. Тогда бы точно без «ненужной распри» не обошлось!
Глаза кнесны сверкнули гневом. Згур вдруг понял, что Горяйна не только молода, но и красива. Но красота эта была странной, неживой. Почему-то подумалось, что ее кожа ничем не пахнет. Нелепая мысль на миг смутила. Какое ему дело до этой ледяной куклы!
– Негоже глаголишь, воевода! Разве мало того, что доверила я тебе и город, и себя самое? Зачем оскорблять тех, что советовали и отцу моему, и мужу, да будет им тепло в Ирии? И тебе их совет не без пользы.
Спорить Згур не стал. Будь его воля, Щегол давно бы отправил бородачей за надежный засов. Те, кто хотел ему помочь, уже помогали. Верть, хоть и стар годами, с утра до ночи новиков учит, и внуки от деда не отстают – стараются. С этих же – какая польза?
Кнесна махнула рукой, и мохнатые шубы неохотно зашевелились, направляясь к выходу. Згур проводил их взглядом, улыбнулся:
– Теперь проветрить бы, кнесна!
Ему показалось, что Горяйна не выдержит – вспылит, но женщина только покачала головой:
– Тебя уже и так зовут холопьим воеводой. Но мы здесь не для того, чтобы лаяться, как мужики на торгу. Ты хотел мне что-то рассказать? Слушаю тебя, Згур Иворович…
Згур подошел к высокому креслу, хотел присесть прямо на ступени, но передумал. С кнесной так нельзя. Она привыкла к вежеству, да не простому – дворцовому. Поклоном меньше – уже обида.
– Говорят, что ты знаешься в делах войска?
Горяйна еле заметно повела плечом.
– Отец учил меня. Он умел воевать.
– Хорошо. Я у тебя на службе, кнесна, и поэтому ты должна знать, как я думаю защищать город. Ты – и больше никто.
Кнесна задумалась, кивнула.
– Хорошо. Тебе нужна карта?
– Пока нет. Достаточно простой паутины.
По неподвижному лицу промелькнуло что-то, похожее на улыбку. Горяйна покачала головой.
– В моих палатах чисто метут, воевода. Но я видела паутину, и не раз. Можешь говорить.
– Что ж… Если отец тебя учил, то ты должна понимать, что Лучев не выдержит приступа. Чтобы его захватить, понадобится всего четыре сотни. Много – пять. Стены старые, в трех местах кладка сильно расшатана, вежи невысоки…
…Згур потратил целый день, чтобы облазить вежи, пройтись по стенам, заглянуть в каждый ров. Ходил не сам, но все, кто был с ним – и Гусак, и Крюк, и старый Верть, были согласны в главном. Город не удержать…
– Поэтому мы не должны допускать скандов к стенам. Гавань открыта, но туда они не сунутся. Пока…
…Пока – пока в страшном «горшке» еще оставалось немного «земляного жира». Лодья с обученными Сажей фрактариями бессменно дежурила у входа в гавань…
– Ты хочешь встретить скандов в поле? – в голосе Горяйны звучало удивление. – С пятью сотнями?
– С тремя, – улыбнулся Згур. – Две сотни будут готовы еще нескоро. Да, кнесна, я хочу их встретить. Но не в поле – в лесу. Сканды не любят открытого боя. Обычно они посылают небольшие отряды, чтобы нападать не села и маленькие города. Часто они захватывают лошадей, чтобы двигаться быстрее, но сейчас весна, дороги развезло…
– Знаю, – перебила кнесна. – Со скандами воевал еще мой отец. Но если так, они смогут грабить мою землю. Граница через Певушу открыта. Позавчера они уже сожгли одну деревню…
– Да, кнесна. Они сожгли Пятнатые Вылки…
…О набеге Згур узнал вчера после полудня. Не выдержал – и приказал седлать коня. До сих пор ему чудился запах гари, а в ушах звенел отчаянный крик обезумевшей женщины – единственной, кого сканды оставили в живых. Оставили на муки – несчастной отрезали нос, выкололи глаза, отрубили груди. «Рогатые» словно предупреждали – так будет со всеми…
Згур сжал зубы, мотнул головой. Если Асмут солгал, если Асмута обманули, он отвезет великого боярина на пепелище и повесит на самой высокой осине.
– У них есть проводники, а мы пока слепы. Поэтому я попросил у тебя грамоту для Ярчука. Он и соткет паутину…
– Ярчук? Ты опять говоришь о нем, воевода?
Згур только вздохнул. Ну чем ей не угодил венет?
– Ярчук – лесовик, у него есть друзья. На полночи живут остатки его племени. Он сможет создать отряд, сотню или даже больше. Они пока не будут вступать в бой. Их дело – следить за каждой тропинкой и вовремя сообщать в Лучев. И тогда паук не опоздает…
…О том, что рассказал ему Асмут, Згур умолчал. Рано – «человечек» в стане Лайва пока молчит. Но и без него теперь сканды не смогут ударить внезапно.
– Это опасно?
– Опасно? – Згур удивился, даже руками развел. – Война без риска не бывает, кнесна! Но если посты разместить скрытно, а на главных направлениях – удвоить…
– Я не о том…
Кнесна замялась, тонкая рука скомкала платок.
– Ярчук… Проведала я, что он твой телохранитель. Гоже ли?..
Гоже? Еще и с этой объясняться? Хватит и того, что Згур целый день уговаривал «чугастра» заняться «паутиной». Венет соглашался с задумкой, охотно давал советы, но каждый раз упирался, напоминая, что должен «блюсти» «молодого боярина».
– Полусотник Ярчук дал согласие, кнесна. Если хочешь, поговори с ним сама.
Рука вновь сжала ни в чем не повинный платок. Женщина вздохнула:
– Хорошо… Я прикажу составить грамоту и привесить мою печать. И… Хочу тебя спросить, комит…
Горяйна нерешительно замялась.
– Люди всякое говорят о тебе… Где это холопов учат на воевод? В какой земле?
Ах вот оно что! Гордая кнесна никак не может смириться с тем, что ей служит «холопий воевода». Згур улыбнулся, вспомнив сурового венета:
– Так что в охранниках служил, кнесна! По обычаю нашему, по холопскому! Шибко людь охранял, однако! Там словечко, там другое, вот и выучился!
Ее лицо дрогнуло, дернулись тонкие губы:
– Можешь идти, Згур Иворович! Не держу тебя доле…
Згур поклонился, на этот раз низко, со всем должным вежеством. Кнесна еле кивнула, и Згур пожалел о своих словах…
…У входа в кром Згура ждали. Молчаливый усатый холоп с поклоном протянул свернутый свиток. На тяжелой печати распростер свои крылья летящий коршун. Згур быстро развернул мягкую кожу. Он ждал письма, но на свитке было лишь одно слово: «Завтра». И линии, аккуратные узнаваемые линии – Певуша, лесные дороги, маленькие домики на месте сел. Мапа была исполнена синим, поверх же ее расползлись три черные стрелы, идущей от Певуши прямо к Лучеву. Сердце дрогнуло – вот оно! Конуг Лайв ухватил крючок!

Сотни покидали город заполночь. Пришлось брать всех, даже необученных кожемяк и горшечников. Выбора не оставалось – на размытых лесных дорогах решалась судьба Лучева.
Сканды шли тремя отрядами – по две сотни в каждом. Шесть сотен головорезов в стальных кольчугах с наточенными секирами. Сам Лайв возглавлял войско. Свой отряд он посадил на захваченных коней, чтобы прибыть к городу первым. Остальные должны подойти чуть позже. Если не удастся сходу ворваться в ворота, на приступ пойдут все шесть сотен – и Лучеву не устоять.
Згур знал, что рискует всем. Страшили даже не рогатые сканды. Асмут! Его латники тоже шли в бой. Что, если великий боярин договорился с Лайвом? Об этом лучше было не думать…
Договорились просто. Асмут Лутович вел своих конников против Лайва, который двигался к городу напрямую, по самой короткой дороге. Згур вместе с сотней Сажи и двумя сотнями лучевцев должен был встретить правый отряд, Чудик с остальными двумя сотнями – левый. В лучевском войске было на две сотни воинов больше, но каждый сканд мог легко одолеть пятерых необученных горожан. Надежда была лишь на «катакитов» – и на латников Асмута.
В последний момент подоспел Ярчук во главе полусотни мрачных, заросших лесовиков. На них не было ни кольчуг, ни шлемов, зато каждый захватил с собой большой ростовой лук и тяжелую секиру. Згур решил взять «чугастра» с собой. Фрактарии Сажи и горшечники с кожемяками – невелика сила против двух сотен бойцов Лайва.
Ночной лес был холоден и тих. Шли быстро, насколько позволяла узкая размытая дорога. При каждом шорохе Згур чувствовал холодок под сердцем, ожидая свиста стрелы. Сажа – и тот перестал улыбаться. Но сканды были еще далеко. Лесовики неслышно сопровождали отряд, следя за окрестными тропами. Хмурый Ярчук долго что-то подсчитывал, загибая пальцы, и, наконец, рассудил, что «рогатых» они встретят после полудня. Это немного успокоило – но ненадолго. Страх не исчез, он лишь затаился, готовясь выпрыгнуть, словно зверь из засады. Вспоминался другой лес – заснеженный, скованный морозом, по которому они шли к Четырем Полям. Но тогда войско вел сам Велегост, великий воитель Железное Сердце. Кей шел впереди – пешком и лишь перед самой битвой к нему подвели серого в яблоках коня. Десятнику Згуру не нужно было думать о дороге, о лесных завалах, за которыми притаились Меховые Личины, о редких привалах посреди звенящей тишиной чащи. За него думал Кей. Теперь же… Теперь же Згур начинал понимать, почему горбились широкие плечи Велегоста. Страшная, неимоверная тяжесть, еще незнакомая, а потому особо неподъемная, с каждым мигом чувствовалась все сильнее. Куда он ведет этих людей? Разве он знает, что делать? Как поступить, если сейчас тишину разорвет рев трубы, и за деревьями мелькнут рогатые шлемы? Простой кмет должен быть готов умереть, но тот, кто ведет войско, не имеет права думать о смерти. Это слишком просто – выхватить франкский меч и шагнуть вперед, прямо на щетину копий. Он погибнет – и уведет за собой в Ирий остальных, тех, кто поверил самозванному «комиту»…
На рассвете отряд сделал короткий привал. Усталые люди падали прямо на холодную землю и засыпали, словно чувствуя, как понадобятся силы через несколько часов. Згуру не спалось. Черные деревья, казалось, подступали все ближе, в лесных шорохах слышалось чавканье сыромятных сапог… Выручал Ярчук. Венет хмурился, но казался совершенно спокойным, и это спокойствие придавало сил, заставляло улыбаться, даже шутить. Згур вдруг представил себя со стороны – и удивился. Наверно, «катакитам» думается, что их комит собрался на обычную прогулку по весеннему лесу. Но ведь и Велегост в те страшные недели казался выкованным из железа! Как они, ребята из Учельни, завидовали этому спокойствию, этим немудреным шуткам, негромкому легкому смеху. Девятнадцатилетний парень со страшной маской вместо лица виделся им древним героем, духом войны, ведущим их через холодный сиверский лес к неизбежной победе. Только теперь Згур начинал понимать, что было на душе у того, кого они называли Железным Сердцем…
Солнце – Небесный Всадник – уже прошло почти половину своей извечной дороги, когда к Згуру подбежал бородатый лесовик в меховой накидке и, неумело поклонившись, проговорил несколько непонятных слов. Парень был из севанов, и Згур понял лишь одно «Йдуть!» Толмач не потребовался. «Йдуть!» Идут!

День выдался не по-весеннему теплым. Теплой была и земля, покрытая влажными сырыми листьями. Згур чуть приподнял голову – пусто. Дорога лежала совсем близко, в нескольких шагах. Там, за деревьями – его кметы. Лучники залегли вдоль дороги, чуть в глубине – фрактарии Сажи, а дальше на полдень сотни Долбилы и Вересая. Каждый из них знает, что делать. Сигнальщик рядом – вот он, с рожком под рукой. Кажется, все продумано. Кажется…
– Не боись, молодой боярин! – Ярчук неслышно подполз ближе, утонувшие в густой бороде губы непривычно улыбались. – Порубаем рогатых!
– Кубыть кутят? – усмехнулся Згур.
– Кубыть…
«Чугастр» любовно огладил длинный тяжелый лук, долго выбирал стрелу, наконец, нашел подходящую, скользнул пальцем по наконечнику.
– Лучников бы тебе в войско поболе. Твои-то только мечами да копьями горазды…
Венет был прав, но луку за месяц не научишь. Одна надежда на лесовиков. Эти белку в глаз бьют…
Згур вновь приподнялся, взглянул на пустую дорогу. Где же они? Ничего нет страшнее такого ожидания.
– А я девушку встретил, – проговорил он неожиданно. – Рыжую…
– Вона!..
Ярчук завозился, пальцы скользнули к завитой косичками бороде.
– Не во грех спрошу, боярин. Та, что провожала нас… Выходит, ты – Иворович, она – Иворовна…
– Выходит…
Сердце отозвалось болью. Все эти месяцы Згур пытался забыть, не вспоминать. «Сани готовят, седлают коней. Скоро гулять мне на свадьбе твоей…»
– А я, дурак, мыслил, что ты ей не ровня. Оттого и…
Згур невесело усмехнулся. Каждый меряет по себе.
– Отож… Рыжая-то хоть… по сердцу?
Згур улыбнулся, на миг закрыл глаза. Как сказать о таком? Да еще этому хмурому парню с его «отож». Знал бы Ярчук, из чьего дома Ивица!..
Тихий свист заставил вздрогнуть, рука привычно дернулась к рукояти меча. Вот они!
«Рогатые» шли без строя, толпой. Впереди, на невысоком сером коне, ехал широкоплечий бородач в сверкающих франкских латах. Остальные шли сзади – густым железным ручьем, ощетинившимся остриями длинных копий. Сканды двигались молча, неторопливо, и в этом неспешном ходе ощущалась страшная, готовая выплеснуться, сила. Они не боялись, твердо и мощно ступая по чужой земле. Бородатые лица казались одинаковыми, не лица – личины. Згур замер, закусил губу. На миг вернулся страх. Этих не прогнать, не повернуть назад. Убивать придется каждого, за каждого платить кровью…
– Не замай, боярин! – еле слышно прошептал Ярчук. – Не замай, дай подойти!
Слова венета пришлись вовремя. Страх исчез, сменившись знакомым злым азартом. Меховые Личины тоже казались злыми духами – непобедимыми, бессмертными. И галера, страшный «дракон», изрыгавший пламя. Разве в ту ночь им было легче?
– Не замай! – повторил Ярчук, медленно прилаживая стрелу к тетиве. – Не замай, боярин!
Згур кивнул, вновь и вновь пытаясь понять, что еще не сделано. Сейчас первые стрелы ударят по врагу. Но сканды умеют воевать. Этот, на сером коне, сообразит сразу…
– Ярчук! Того, что верхом… Видишь?
Венет еле заметно дернул щекой. Рука уже сжимала лук, но Ярчук не двигался, словно прирос к теплой, пахнущей прелью земле.
Мгновения тянулись, долгие, страшные. Железный ручей тек дальше, еще немного – и враги окажутся между замерших в ожидании «катакитов». Згур повернулся, толкнул рукой сигнальщика, поднял ладонь…
– Ярчук! Скажи «отож»!
Венет улыбнулся, покачал головой:
– Отож!
– Бей!
Згур даже не успел взмахнуть ладонью. Каким-то чудом венет сумел вскочить, стать на одно колено, рвануть тугую тетиву…
– Вж-ж-жиг!
И в тот же миг громко пропел рожок. Згур оторвал вспотевшую ладонь от рукояти бесполезного меч, привстал. Ну, Мать Болот, помоги!
Стрелы били из-за деревьев – на выбор, почти в упор. «Рогатые» со стуком поднимали тяжелые щиты, но успели не все. Серый конь со стрелою в боку катался по земле возле недвижного седока. А стрелы все били, пробивая щиты, пронзая кольчуги, в ответ же слышалось лишь громкое хрипение. Сканды не кричали, даже умирая.
Растерянность длилась недолго. Вожак был мертв, но опытные бойцы быстро пришли в себя. Беспорядочная толпа сомкнулась, «рогатые» становились спина к спине. Громкий крик – и две шеренги рванулись вперед, прямо на летевшие из лесу стрелы.
Згур вскочил, толкнул рукой сигнальщика. Рожок пропел дважды. Лесовики-лучники серыми тенями начали отступать, не прекращая стрельбы. Сканды ускорили шаг, кто-то крикнул, крик сменился ревом. «Рогатые» видели врага, они спешили вперед, чтобы сойтись на удар копья с теми, кто посмел заступить им путь. Они не боялись – воин в тяжелой кольчуге легко одолеет одетого в плащ из шкур лучника.
Згур пятился, считая шаги. Это было лишним, те, кто ждал сзади, прекрасно видели и его, и бородатых скандов, с криками и руганью продирающихся через невысокий можжевельник. Но кровь в висках сама собой стучала: «Двадцать три, двадцать четыре…»
"-…Боец Згур! Лесная засада, две линии. Расстояние между стрелками и латниками? Правильно, боец, тридцать шагов! А теперь отмеряй! А ну, пошел, раз…»
Сканды перешли на бег. Неуловимый враг был рядом, но никак не давался, ускользая из-под самого носа. Несколько копий со свистом рассекли воздух. Кровь в висках продолжала стучать: «Двадцать восемь… двадцать девять…»
И тут, совсем рядом, громко запела труба. Ей ответил рожок. Послышался громкий стук – копья ударили о щиты. Катакиты вставали, неторопливо поправляли оружие…
– Комит! Сюда! Сюда!
Чьи-то руки потянули за плечи. Звякнуло железо, послышался громкий смех. Лучники отступили назад, в лесную глубину, а перед скандами вырос ровный строй одетых в железо фрактариев.
Вновь запела труба. Словно в ответ, послышался свист и чей-то голос громко затянул:
– Возле храмины старинной…
– …в чужедальней стороне…. – откликнулись вокруг. Песня крепла, катилась по лесу, отзывалась за дорогой, где так же строилась, готовясь к схватке, вторая полусотня.

…Смотрит на море девчонка и мечтает обо мне.
Ветер клонит колокольцы, те трезвонят, то и знай:
Ждем фрактария-румийца, ждем румийца в Синий Край.
Ждем румийца в Синий Край,
Где суда стоят у свай,
Слышишь, бьют по волнам весла по дороге в Синий Край!
По дороге в Синий Край,
Где летучим рыбам рай,
И зарю раскатом грома шлет безумный бог Апай!

Зазвенела сталь. Но сканды уже отступали. Они тоже знали, что такое лесная засада в две линии. Згур усмехнулся – поздно! Лучевские сотни уже заступили дорогу с полночи и полудня – намертво, в десять рядов. Кузнецам и горшечникам не сладить с опытными убийцами, но прорвать живую стену будет нелегко. Да и не останется у «рогатых» времени! Шеренги «катакитов» уже сходились у дороги, лучники продолжали посылать смертоносные стрелы, а песня гремела, эхом отзываясь в гулком весеннем лесу:

Там, за дальними морями, злу с добром – одна цена.
Духи Смерти будут с нами, и кто жаждет – пьет до дна.
Слышу – кличут колокольцы, и привольно будет мне,
Лишь у храмины старинной, в полуденной стороне.
По дороге в Синий Край,
Где суда стоят у свай.
Мы кладем больных на ноши – жди нас скоро, Синий Край!
О, дорога в Синий Край,
Где летучим рыбам рай,
И зарю раскатом грома шлет безумный бог Апай!

Сканды не хотели умирать. Опытные воины, они уже поняли, что уйдут не все, но продолжали бой. Бойцы в рогатых шлемах отошли на середину дороги. Строй сжался, покрылся неровной коркой щитов. Стрелы увязали в толстом дереве. Згур махнул рукой, приказывая лучникам обождать. На миг вернулась тишина, было слышно лишь дыхание – надсадное дыхание десятков усталых людей.
Тяжелые щиты не двигались, словно приглашая броситься вперед, добить, залить землю кровью. Но Згур не верил этой предсмертной покорности. Что бы сделал бы он, окажись его сотня в кольце? Да, уйдут не все, но если рискнуть…
– Сажа! Сажу сюда!
– Здеся! Моя здеся!
Для объяснений не оставалось времени. Згур указал рукой направо. Там полночь, там обратная дорога за Певушу. Если «рогатые» бросятся на неопытных горожан…
Сажа понял, кивнул. Труба пропела дважды, фрактарии молча рванулись вперед, преграждая дорогу. Вовремя! Деревянные щиты дрогнули, тишину разорвал дикий рев. Сканды бросились на врагов – во все стороны, не разбирая. Но большая часть, не сговариваясь, ударила на полдень, прямо на строившихся вдоль дороги «катакитов». Кто-то крикнул: «Ферра!», боевой клич подхватили все – и румийцы, и венеты.
– Ферра! Ферра!
Згур выхватил меч и шагнул навстречу ревущей, обезумевшей стае…
…Вначале заболело плечо. Он так и не понял, что случилось. Думать было некогда, некогда даже оглянуться, посмотреть, что творится рядом. Надо было рубить, отбивать удары, уклоняться от сверкающей острой сталью смерти и снова бить, целя прямо в перекошенные безумием бородатые рожи. Плечо болело, в ушах стоял глухой гул, сквозь который еле слышно доносилось лязганье металла. Потом по лицу полилась кровь. Згур успел удивиться – боли он не почувствовал и даже подумал, что эта кровь – чужая. А бородатые рожи продолжали скалиться, рука, сжимавшая меч, начинала неметь, и Згуру показалось, что прошло уже много часов, целая вечность. Странно, он еще жив. Живы и другие – и друзья, и враги. Неужели Смерть так нерасторопна? Во рту стало солоно, кровь заливала глаза, но отступать было некуда, и Згур продолжал рубить, уклоняться, снова бить, пытаясь поднырнуть под деревянные щиты, и все происходящее стало казаться бесконечным нелепым сном…
Внезапно все кончилось – как-то сразу, мгновенно. В ушах еще звенело, застывшая кровь толстой коркой покрывала лицо, не давая даже улыбнуться, но вокруг все опустело. Осталась лишь дорога, кровавая грязь под ногами и боль в разрубленном плече. Ему что-то говорили, кто-то пытался разжать впившуюся в рукоять меча руку, но Згур только качал головой и пытался понять, в каком из миров ему довелось очнуться. Ведь говорят, в Ирии погибшим воинам тоже кажется, что их последний бой длится вечно.

Глава пятнадцатая. Курья гора.

Каменный лик равнодушно улыбался, тонкая, словно детская рука сжимала изогнутый рог, глаза же были пустыми и мертвыми, как у слепого. Идол был не один, но остальные тонули во тьме еле заметными черными глыбами. Огромный серый пес, заснувший тут же, у огня, тоже казался каменным, лишь острые уши время от времени еле заметно подрагивали. Он слышал. Слышал – и был готов в любой миг вскочить, чтобы преградить незваным гостям вход на утонувшую во тьме Курью гору.
Згур не был незваным, но здешние хозяева не спешили встретить комита. Словно в отместку за то, что и сам Згур добирался сюда целый месяц. Бедняга Пила уже трижды подходил к нему, рассказывая об очередной «случайной» встрече и не менее «случайном» приглашении. Но только сейчас, когда деревья уже покрылись молодыми клейкими листьями, Згур пришел сюда, к молчаливым идолам и сонному остроухому псу.
Прежде всего, Згуру было не до богов. Боги Сури молчали, предоставив людям самим искать путь в кровавом болоте. Войне не было конца, и даже победы, казалось, еще более разжигали ее страшный костер.
…Да, победы ничего не изменили. Здесь, на полдне, скандов удалось сдержать, не пустить к широкой глади Доная. Но за Певушей воины в рогатых шлемах по-прежнему были всесильны. За реку они уже не переходили, зато земли и на восходе, и на закате признали власть великого конуга Лайва.
Згур взглянул в пустые глазницы идола и невесело усмехнулся. Как хотелось к первой траве быть дома, в Коростене! Но дорога на закат закрыта, «рогатые» вышли к лехитской границе, и гордые кнежи Лехии поспешили заплатить им дань. Не сдавался только Лучев да еще три прибрежных города. Восемьсот кметов против полутора тысяч.
Тогда, после первой победы, казалось, что Лайв отступит. Из шестисот «рогатых» ушла едва сотня, сам конуг был ранен, его еле сумели вынести по узким лесным тропам к Певуше. Злые языки поговаривали, что Асмут Лутович не без умысла остановил бросившуюся вдогон конницу, чтобы дать Лайву спастись. И вот конуг оправился от ран, а из далекой Скандии к нему подошли еще пять сотен бойцов. Все приходилось начинать сначала.
Правда, теперь стало легче. Соседние города поспешили заключить союз с Лучевым. Итак, восемьсот кметов – и столько же необученных горожан. Да полторы сотни лесовиков Ярчука, стерегущих дороги и тропинки от Певуши до Доная. Немало – но с таким войском Лайва не разбить. Прямо как в игре «Смерть Царя», когда силы равны, и любой ход бесполезен.
Негромкое рычание заставило очнуться. Згур быстро оглянулся, но никого, кроме уродливых каменных идолов и все того же серого пса, рядом не было. Правда, пес уже не спал. Острые уши нетерпеливо подергивались, зубы скалились, словно в усмешке, глаза смотрели прямо на гостя.
– Скучно? – улыбнулся Згур, и вдруг ему показалось, что собака покачала головой. Он хотел протереть глаза, но не успел. Пес вскочил, бросился к еле заметной в темноте тропинке, оглянулся. Вновь послышалось негромкое рычание.
– Туда? Мне туда?
Звук собственного голоса напугал. С кем он говорит? Собаке просто надоело лежать у огня…
Но пес не отставал. Он вновь отбежал назад, к тропинке, вернулся, оскалил зубы. Темные круглые глаза смотрели с легкой насмешкой. Остроухий словно дивился непонятливости человека.
Оборотень? Згур отступил на шаг, сложил пальцы знаком оберега. Ярчука бы сюда! Этот бы с любым псом разобрался, будь он трижды перевертыш! Впрочем, что жалеть? У Ярчука своих дел по горло, а сюда выпало идти ему, Згуру…
– Ладно, пошли!
Пес мгновенно успокоился и пристроился рядом, неслышно перебирая лапами. Тропа ползла наверх, узкая, неровная. Почему-то Згуру казалось, что к святилищу должна вести широкая дорога – как на холм Дия, что на окраине Савмата. Но он уже знал: на Курью гору люди поднимаются редко. Только если позовут. А звали не каждого.
Местных богов было много, и Згур не особо пытался их различать. Ни к чему! Чужим богам нет дела до волотича из-под Коростеня. Главное, чтобы Маташ – Мать Болот – не забывала своего сына. Тем более, боги Сури никак не могли разобраться между собой. По этой причине, не только из-за войны, Згур не торопился на Курью гору. Он ничего не имел против Вознесенного, с которым боги венетов и севанов сцепились в смертельной схватке. На небесах шла война, такая же кровавая и жестокая, как и на земле. Одной войны Згуру вполне хватало.
Тропинка стала круче, острые камни так и норовили попасть под ногу, вдобавок налетел ветер – неожиданно холодный, сырой. Згур дернул плечами, остановился, чтобы запахнуть плащ – и тут же услышал нетерпеливое рычание. Серый пес торопил, не отставал. Згур негромко помянул Мать Болот. Пусть поможет, не оставит наедине с Чужими!
Тропинка выровнялась, стала шире. Впереди показалось что-то большое, еще более черное, чем эта безлунная ночь. Згур ускорил шаг, но вскоре пришлось остановиться. Тропинка упиралась в камень. Даже не в камень – в громадную черную скалу. Згур растерянно оглянулся. Обойти? Но слева обрыв, а справа – такая же скала, только повыше.
Собака нетерпеливо взвизгнула, остроухая морда ткнулась в колено. Згур вопросительно взглянул на странного проводника и обомлел. Пес подбежал прямо к неровной каменной стене, широкая лапа коснулась скалы… И пес исчез. Исчез, вновь появился, зарычал…
Згур осторожно подобрался ближе – и облегченно вздохнул. Проход! Узкий проход в толще камня, незаметный с тропы. Правда, он был готов поклясться, что мгновение назад его не было, но… Но собака уже была там, из черного прохода слышалось недовольное ворчание…
В лицо ударил порыв ветра. Скала осталась позади, а перед Згуром лежала ровная каменная площадка. Почему-то казалось, что он увидит здесь каменного истукана, а то и не одного, но вершина Курьей горы была пуста. Только желтый огонь костра – и смутная фигура, еле заметная в густой темноте, которую не в силах было разогнать невысокое пламя.
Згур оглянулся, пытаясь разыскать своего серого проводника, но пес исчез, словно провалился сквозь неровный серый камень. Згур вновь помянул Маташ, а заодно и сполотского Дия. Да поможет могучий Громовик волотичу! Ведь не чужие они – соседи!
Костер горел как-то странно. Згур шагнул ближе – и только вздохнул. Костра не было. Языки желтого света вырывались из каменной щели. Легкие белые искры взмывали к черному небу и тут же гасли. Камень дышал холодом, и столь же холоден был идущий из неведомых глубин свет.
Тот, кто сидел рядом с колдовским огнем, медленно поднял голову. На Згура в упор взглянули недвижные пустые глаза. Слепой! Тут же вспомнился идол у подножия. Только тот был бородат, в немалых годах, а у костра сидел совсем мальчишка, лет двенадцати, не старше.
– Чолом! – от растерянности Згур даже забыл, что на Сури огрское приветствие никто не знает. – Я… Я пришел…
Невидящие глаза равнодушно скользнули по его лицу. Чуть дрогнули бесцветные тонкие губы:
[MI]– Поздно пришел ты, волотич, к богам моим. Сури владык не спешишь ты волю узнать…[MID]
В странных словах был упрек. Но удивило не это. Мальчик говорил по-волотичски, словно всю жизнь прожил в Коростене.
– Я не чаклун, – Згур замялся, подбирая верные слова. – Я кмет, мое дело – война…
[MI]– То, что на небе, важнее земных побед. Сурь прогневила старых богов своих. Выполни волю тех, кто тебя нашел! Франкским мечом черный низвергни крест! Все, что захочешь, боги дадут тебе…[MID]
Мальчик медленно поднес маленькую ладонь к огню. Свет потянулся к руке, загустел, искры закружились белой метелью. Згур еле сдержал усмешку. Страх прошел. Он ждал этого. Уже давно ему намекали, что черный крест бога Вознесенного принес беды племенам Великой Сури. И сканды – это кара забывшим старых богов. Боги ли тому причиной или люди, но главный удар «рогатых» пришелся по полночи, где Вознесенного особенно полюбили в последние годы.
– Все, что захочу? А что я захочу?
Ответ пришел не сразу. Мальчик задумался, словно прислушиваясь к неведомому голосу, наконец негромко проговорил:
[MI]– Рыжую девушку и половину Венца. Детям твоим боги подарят Сурь…[MID]
Взгляд слепых глаз заставил отшатнуться. Удивило даже не то, что на Курьей горе знают об Ивице. Поразил голос – холодный, властный, словно заговорил каменный идол. Впрочем, обещать легко – и половину Венца, и всю Сурь.
– Твои боги ошиблись. Мне не нужна ваша Сурь. Я хочу домой!
На бледном недвижном лице мелькнула улыбка, легкая, снисходительная. Но вот она исчезла. Пустые глаза смотрели сурово, страшно:
[MI]– Пламенем алым скоро Денору гореть! Жизнь или смерть – это решишь ты сам. Лучше не помнить горечь родных костров! Лучше забыть, как пахнет у дома полынь![MID]
– Нет. Замолчи!..
Грозные слова не испугали. Чаклуны могут многое, даже читать мысли, даже заглядывать в чужие сны. Кажется, здесь уже все за него решили. Нет, не выйдет!
Згур еле сдержал усмешку, коротко поклонился.
– Боги разрешают мне уйти?
Узкие плечи слегка дрогнули. Маленькая ладонь вновь потянулась к желтому огню, и тот послушно притих, съежился, забившись в узкую каменную щель.
[MI]– Спорить с богами в силах лишь только бог. Завтра узнаешь, правду ли молвят они. Тот, кто смешон, даст тебе огненный меч. Кто ненавистен, скажет, куда им бить![MID]
Переспрашивать Згур не стал. Он уже привык – чаклуны, да и сами боги любят темную речь. Он хотел попрощаться, но понял – прощаться не с кем. Мальчик исчез, сгинул желтый огонь. Вершина была пуста, только неровный камень стоял там, откуда только что прозвучали странные слова. В лицо ударил порыв холодного ветра, словно хозяева Курьей горы спешили проводить не угодившего им человека.

Часовой у шатра шагнул вперед, правая рука взлетела вверх:
– Хайра, комит!
– Хайра! Что случилось?
Парень не ответил, только моргнул да улыбнулся, еле заметно, уголками губ. Згур понял. Сердце дрогнуло, желтый холодный огонь исчез из памяти, сгинул. Рука рванула тяжелый полог…
– Ты не спешил, Згур свет Иворович! Другую нашел?
Ивица сидела прямо на толстом войлоке, неровное пламя светильника падало на раскрытую фолию.
– Извини!
Ее рыжие волосы пахли мятой. Згур ткнулся лицом, зажмурился, словно боясь, что девушка исчезнет, превратится в холодный камень.
– Извини, боги задержали!
– Боги? Все мужчины говорят о богах… Погоди! Свет! Потуши свет!
Згур, не глядя, толкнул рукой бронзовый светильник. Ивица не любила света. Они не разу ни встречались днем. Даже ночью она не позволяла Згуру взглянуть на себя. Может, из-за рубцов, покрывающих спину и плечи. Раны зажили, но девушка каждый раз вздрагивала, когда его пальцы касались следов плети.
– Не спеши, Згур! Я сама… Сама… Ложись…
Странно, с нею Згур чувствовал себя мальчишкой, грубым и ничего не умеющим. Порой он стыдился самого себя. Все время чудилось, что он причиняет Ивице боль. Руки, привыкшие к мечу, казались недостойны касаться ее тела…
– …Так что тебе сказали боги?
Згур вздохнул, улыбнулся, не открывая глаз. Девушка не говорила – шептала, слегка касаясь губами его волос. Теперь тело Ивицы не пахло мятой. От нее шел резкий, сводящий с ума звериный дух, заставляющий забыть обо всем, кроме той, что лежала рядом.
– Боги сказали, что отдадут тебя мне…
– Правда? – Ивица горько усмехнулась. – Ты им не верь, Згур Иворович! Боги обманывают… Знаешь, когда ты впервые пожелал меня, мне казалось, что я просто хочу отомстить Асмуту. Мне нельзя никого любить! Невольница должна думать только о свободе, иначе ей остаться рабыней навеки. Но боги шутят… Я полюбила тебя, Згур! Мне плохо, когда ты встречаешься с другими женщинами. Даже с кнесной…
– С кнесной? – от неожиданности он рассмеялся, но девушка не шутила.
– Почему бы и нет? Горяйна красива. Говорят, она холодна, как ледышка, но она – правительница, и любому мужчине будет лестно увидеть ее на своем ложе. Великий боярин Асмут когда-то думал посвататься к ней, но сейчас он задумал иное. Теперь ему нужен ты, а не она. Как быстро вы сговорились! Иногда мне кажется, Згур, что ты такой, как Асмут…
– Почему? – ее слова болью резанули по сердцу. Разве он похож на чернобородого убийцу?
– Он тоже умен, его слушаются люди. Ты моложе, Згур, ты просто еще не ведаешь, чего хочешь. Но меня ты заметил! Тогда, в ту ночь, ты был готов повалить меня на землю и взять силой. Разве нет? Такую, как я, не обмануть. Меня слишком часто брали силой, Згур! Если бы ты знал, что такое, когда дышат вонью в лицо, сопят, давят на горло локтем… И все-таки я тебя полюбила! Сегодня ты опять набросился на меня, как голодный волк, а я хотела показать тебе одну старую фолию. Она о богах, но там есть и о любви. Свиток не нужен, я помню и так…
Ивица помолчала, вздохнула и заговорила медленно, словно прислушиваясь к каждому слову:
– Положи меня, как перстень на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные… Большие воды не могут потушить любви и реки не зальют ее. Ибо ласки твои слаще вина…
– Как перстень на сердце твое… – тихо повторил Згур. – Я не умею так говорить, Ивица! Я вообще ничего не умею! Только воевать…
– И я нужна тебе, как лазутчица у Асмута…
Девушка резко приподнялась, накинула рубаху.
– Он приезжает завтра. Сначала встретится с тобой, а вечером позовет меня. Сперва прикажет вымыть ему ноги, затем – зажечь светильники и раздеться… Ненавижу светильники! Он говорит, что любит смотреть на меня…
Згур сцепил зубы. «Люта, как преисподняя, ревность…» Раньше он и не знал, что это такое.
– Ты похож на него, Згур Иворович! Скоро ты поймешь, чего хочешь, и тогда забудешь рыжую наложницу. Наверно, я зря пришла к тебе. Прощай!
– Погоди!
Згур вскочил, но девушка уже уходила. Он знал – Ивицу не удержать. На душе было горько. Что он мог сделать? Чернобородый убийца – его союзник. Без латников Асмута, без его серебра войну не выиграешь. И с кнесами соседних городов договорился тоже он! А без лазутчика в скандском стане они были бы просто слепы.
Згур долго искал светильник, возился с непослушным огнивом. Отсвет огня упал на забытую фолию. Згур развернул мягкую кожу, но маленькие незнакомые литеры не желали открывать свои тайну. «Ибо крепка, как смерть, любовь…»
Ни в чем не повинный свиток отлетел в угол. Згур накинул плащ, долго застегивал фибулу. Скорее бы кончилась эта ночь! Он всегда боялся ночи. Днем проще, самые трудные дела становятся простыми – протяни руку. Достаточно расставить их по порядку, словно кметов на смотре. Утром он зайдет к кнесне, затем надо будет поговорить с кузнецами, а потом… Ну конечно, он же обещал заглянуть к «чугастру»! Ярчук вернулся вчера, а они так и не поговорили.

Скромное подворье венета еле вместило гостей. Пришла, наверно, вся улица. Многих Згур узнавал. Был, конечно, могучий Долбило и все десятники его сотни – один другого крепче и бородатей. Пришел и кое-кто из «катакитов». За последние недели фрактарии стали относиться к «Яртаку» совсем по-другому. И немудрено! Лохматый «дикун» был теперь не слугой – сотником, да не простым, а Воеводой Леса. Никто уже не смеялся над заплетенной в косички бородой и грубой курткой мехом наружу. Воеводе Леса и положено быть таким. Да и смеяться над «чугастром» было небезопасно. Лучевцы же, не считая, конечно, позабытых всеми бояр, только что не боготворили венета. Ярчук же…
Ярчук же немало смущался такой славой. За обильным столом он всячески отвергал здравицы в свою честь, постоянно кивая на «боярина». Гости охотно начинали славить «большого воеводу Иворовича», заставляя в свою очередь смущаться Згура. К счастью, любое застолье когда-нибудь кончается, и гости, выпив отходную, начали мало-помалу расходиться. Наконец, настало время поговорить. Но Згур не спешил. Он уже заметил, как переглядывались за столом хозяин, черноволосая Вешенка и Гунус, который даже пытался подмигивать, несмотря на каменный глаз. Что-то затевалось. Уж не свадьба ли?
Но до свадьбы дело пока не дошло. Ярчук кивнул Вешенке, та – Гунусу. Мудрец не спеша встал, поднял худую руку:
– Грядем!
В этот миг солнце позолотило его обширную лысину, что придало Гунусу поистине величественный вид. Згур не спорил. Куда это они «грясти» собрались?
Оказалось – недалеко, на соседний выгон у самой городской стены. Там их уже ждали. Дюжина мальчишек деловито разводила костер. Рядом возвышался небольшой железный котелок на треноге и грубо сколоченный помост, на котором лежало нечто, напомнившее Згуру поваленный шатер.
– Зрите! – провозгласил Гунус, дав вволю полюбоваться дивными приготовлениями. – Истину возглаголю! Мы рождены суть, дабы сказку сотворить былью! Преодолеть пространство и простор! Дасть нам разум стальные руки-крылья, вместо сердца же – хитрую махинию! И бысть так! Пока же крылья куются, взлетим и без оных! Вот он, пупырь!
Згур, пораженный услышанным, с трудом вспомнил. Мудрец с каменным глазом обещал построить какой-то «пупырь»… Неужто сдюжил?
Выходило, что так. Гунус кивнул мальчишкам. Миг – и котел был водружен на огонь. Затем настала очередь шатра – его растянули на слегах как раз над котлом. Двое босоногих помощников под чутким наблюдением Гунуса принялись привязывать котел толстыми веревками, свисавшими по краям шатра. Убедившись, что все идет правильно, Гунус поправил сползший на щеку прозрачный камешек и, наконец, соизволил пояснить:
– Добрый вьюнош! Зришь ты не чудо, но штуку мудрецкую, по диссертатам давним исполненную. Ведомо ли тебе, что воздухи, теплом наполнены, не на месте обретаются, но вверх сугубо стремятся? А ежели так, то должно силу сию, естеством порожденную, в должный объем поместить, яко же ветер в лодьях, что парусом ловлем…
Он величественно махнул рукой, и мальчишки принялись возиться с тем, что Згур принял за шатер, растягивая прикрепленные к нему веревки. Прочная ткань заколыхалась, начала медленно приподниматься.
– Идут воздухи! – возгласил Гунус. – Идут! Идут и тщатся пупырь оный к самим небесам сугубо направить. Разумеешь ли, вьюнош? А вы, разумеете ли?
Ярчук и Вешенка согласно кивали, внимая каждому услышанному слову. Згур же только затылок почесал. «Разуметь» нечего. Теплый воздух полотно колеблет. Ну и что?
Однако вскоре заинтересовался и он. «Пупырь» рос, толстел на глазах, округлялся. Полотно дрогнуло, встало шаром, натянуло веревки…
– Сим взлетихом! – каменный глаз Гунуса победно блеснул. – Но не в том штука, добрый вьюнош! Ибо вскорости охладятся воздухи, и не будет оному пупырю пути дальнего. А посему приспособил я бунзен славный, дабы гореть там огню и воздухи должным чином прогревать…
Худой палец указал на котелок. Згур присмотрелся – «бунзен» был наполнен до краев чем-то черным, блестящим.
– В том и штука. Поместил я в бунзен жир земляной, но не простой, что горит чадно, но в скляницах хитрых перегнанный. А чтоб пупырю не сгореть, пропитал я полотно иной хитрой микстурией. Огнь бунзенный и повлечет пупырь в сугубые небеса! О, превеликий миг! Истинно написано в давних вершах…
Гунус приосанился, сверкнул лысиной. Згур чуть не попятился – ко всему еще и «верши»!
Худой палец взметнулся к небу. Гунус нахмурил брови и завел заунывным распевом:

Ведайте сугубо, кто того не знае:
Людь по поднебесью, яко птах, летае!
До небес до самых достае рукою,
И громам, и тучам не дае покою!

Мальчишки между тем уже привязывали к веревкам большое блестящее седло. Згур не знал что и думать. Неужто полетит? Но куда больше его заинтересовал земляной жир. Именно он нужен для Пирас Танатой. Но не простой. Интересно, что за «хитрые скляницы» у этого каменноглазого?
– Откуда земляной жир? – поинтересовался он у Ярчука, не отрывавшего восхищенного взгляда от рвущегося к небу «пупыря». Венет не удивился:
– В Сирковой пади берем, однако. Твои-то – Сажа да Чудик – тож смотрели, но для огня негодным нашли.
Оказывается, Ярчук подумал о том же. Згур вздохнул. В «горшке», что на лодье стоит, страшной смеси всего на один выстрел…
Гунус, убедившись, что «пупырь» готов к полету, неторопливо подошел к седлу, потрогал рукой жесткую кожу.
– Зрите! В сей миг подожжем мы бунзен…
Он кивнул мальчишкам. Те, быстро отвязав веревки, стали кругом, придерживая висевший над землей «пупырь». Один из них поднес к котелку горящую щепу. Гунус вновь кивнул…
Воздух дрогнул. Горячий ветер ударил в лицо. Громадный столб пламени с ревом вырвался из «бунзена». С криком разбежались мальчишки, взвизгнула от ужаса Вешенка. «Пупырь» рванулся вверх, увлекая за собой вцепившегося в седло Гунуса. Згур даже не успел рта раскрыть. Откуда-то из поднебесья донеслось громкое «О-о-о-й!» – и великий мудрец жабой рухнул на землю. Згур поглядел вверх – «пупырь» исчезал в ясном безоблачном небе.
Пока плачущая Вешенка и изрядно растерянный Ярчук возились возле недвижного тела Гунуса, Згур подошел к помосту. Капли земляного жира, вылившиеся из «бунзена», с шипением горели прямо на сырой от недавнего дождя земля. Одна из капель упала на помост, и дерево уже начинало дымиться. Одни боги ведают, что задумал лысый мудрец. Наверно, хотел, чтобы земляной жир горел ровно, без копоти. Но вот получилось совсем иное – и очень знакомое.
– Треть класть должно… – послышалось сзади.
Гунус, почесывая огромную шишку на лбу, с трудом ковылял к помосту. Шишкой да ушибом дело не обошлось. Пропал каменный глаз – не иначе в небесах затерялся.
– Треть серки, а не половина! И камня зеленильного поменьше… Эх, пошто заране не опробовал!
Ярчук и Вешенка принялись в два голоса утешать изрядно помятого мудреца. Згур в свою очередь посочувствовал бедняге, отметив, что «пупырь» все-таки взлетел, а значит, и «штука» удалась. Несколько успокоенный Гунус пообещал через пару недель повторить попытку. На просьбу поделиться тайной горючего состава, он лишь пожал плечами и достал из-за пазухи маленький берестяной свиток. Згур вновь взглянул на горящий след, оставленный «бунзеном». Итак, земляной жир в Лучеве есть. Если то, что придумал Гунус, подойдет… Внезапно вспомнились странные слова, услышанные на Курьей горе.[MI]«Тот, кто смешон, даст тебе огненный меч…"[MID] Вот он, меч!

В очаге синими огоньками догорали дрова. Невысокое пламя с трудом расталкивало черные тени, затопившие горницу. Асмут Лутович не спеша отхлебнул из тяжелого кубка, откинулся на спинку кресла:
– Красиво горит! Я приказал покупать старые лодьи – те, что ходят из Доная в Змеиное море. Соль красит огонь…
Згур кивнул – огонь был и в самом деле красив. Наверно, только Асмуту может прийти в голову такое – топить очаг старыми лодьями. Этот человек пугал и одновременно вызывал восхищение. Згур уже несколько раз замечал, что великий боярин чем-то напоминает Ивора. Неужели Ивица права, и они действительно похожи?
Девушки в горнице не было. Наверно, она у себя, в маленькой каморке. Скоро гость уйдет, великий боярин позовет Ивицу в свою опочивальню, прикажет зажечь светильники…
Згур отвернулся, сцепил зубы. Не сейчас! Он еще успеет подумать, как выручить девушку! Сейчас – дело…
– Время обороны прошло, Згур Иворович!
Голос великого боярина звучал спокойно. Он не приказывал – размышлял.
– Оборона нужна не сама по себе. Она – лишь подготовка к наступлению. Пора…
Згур задумался. Да, пора! Но у них по-прежнему всего восемьсот кметов против полутора тысяч. Негусто! Правда, Чемер, сын Кошика Румийца, говорил, что дело не только в численности…
– Нам рассказывали… – Згур замялся, пытаясь точнее передать мысль по-румски. – Есть такое правило – правило непрямого удара. Для того, чтобы заставить врага отступить, не обязательно сходиться лицом к лицу…
Асмут усмехнулся, вновь отхлебнул из кубка:
– Верно. Когда за спиной у врага дом, лучше этот дом поджечь. Завтра я прикажу двум своим конным сотням пройтись по заполью Лайва…
– Но это еще не дом…
– Верно! – великий боярин привстал, кубок со стуком опустился на резную крышку столика. – Сканды знают, что до их дома нам не добраться! Слишком далеко – за Скандским морем…
Да, «рогатые» могли воевать спокойно. Их дом далеко – в холодной Скандии, на берегах узких заливов, уходящих вглубь скалистой земли…
– Лага впадает в Скандское море, – Згур вспомнил много раз виденную им мапу. – Несколько лодей легко перетащить волоком…
– Верно! – Асмут резко обернулся, темные глаза сверкнули. – Жаль, у нас воев мало! Они там, в Скандии, думают, что могут отсидеться! Поселки маленькие, на каждый хватит и сотни воев! У меня есть двое холопов – они бывали там, знают путь. Эх, людей бы поболе!
Да, людей мало. Несколько лодей легко перехватить еще на реке. Да и на море ежечасно можно наткнуться на цветастый парус. Людей мало… Но зачем тысячи кметов, когда есть…
– Пирас Танатой! – проговорил он вслух. – На каждую лодью поставить один «чан»…
…Глиняный «чан» да меха – это несложно. Труднее с земляным жиром, но теперь, когда за пазухой лежит берестяной свиток…
Тонкие губы Асмута дернулись, расплылись в злой усмешке:
– Те, кто верят в Вознесенного, говорят, что после смерти грешники отправляются в огонь. Придумано славно… Говорят, Пламя Смерти нельзя потушить?
Згур кивнул, усмехнулся в ответ, и вдруг почувствовал ужас. Кого будут жечь его кметы? Детей, женщин, стариков? Но тут же пришел ответ – враги не имеют возраста. Враги – не женщины, не дети, не старики. Они – враги! Велегост, Кей Железное Сердце, знал это, приказывая не оставлять в живых никого из Меховых Личин. Всех, кто выше тележной чеки! Боги разберутся!
– И еще… – Асмут задумался, постучал крепкими пальцами по резкой крышке. – Я прикажу своим всадникам не трогать воинов Хальга Олавсона. И в Скандии мы тоже не тронем его поселков. А потом распустим слух, что у нас есть договор с Олавсоном. Лайв и Хальг никогда не верили друг другу…
Згур вновь кивнул – придумано неплохо. Сканды не могут поделить Сурь. Когда же Лайв узнает об «измене» конуга Хальга…
– Теперь вот что… – улыбка исчезла, лицо Асмута посуровело, в уголках рта обозначились резкие складки. – Я не зря упомянул Вознесенного, Згур Иворович! Вчера мне сообщили, что его жрецы признали Лайва правителем Полуденной Сури…
На миг Згур растерялся. Если скандов признают боги…
– Но почему? Лайв не щадит никого!
– Кроме жрецов Вознесенного, – Асмут зло скривился. – Лайв неглуп! Теперь все, кто поклоняется кресту, должны считать Лайва посланцем Небес. Им запретили сражаться со скандами!
Ответить было нечего. Вновь вспомнился ночной разговор. Слепой мальчишка требовал покончить с теми, кто верит в Вознесенного. Знал? Наверно, знал. Но ведь в чужеземного бога верят тысячи! Даже здесь, в Лучеве!
– Надо будет подумать, – Асмут встал, неторопливо подошел к очагу, бросил в умирающий огонь несколько поленьев. – Мы слишком долго терпели Чужого Бога в нашей земле…
Он замолчал, наблюдая, как медленно, с легким треском поднимается синеватое пламя.
– Згур Иворович! Обычно напоследок приберегают хорошие вести. К сожалению, сейчас будет по-другому…
– Что? – Згур еле удержался, чтобы вскочить, настолько странным стал голос боярина. Почему-то сразу подумалось об Ивице. Неужели узнал?
– Мои люди беседовали с одним торговцем. Он приехал от лехитов…
Згур облегченно вздохнул. Не знает! Остальное – не так важно. Лехиты далеко…
– У тебя дома, Згур Иворович, неладно…
– Коростень? – Згур почувствовал, как холодеют руки. Неужели?..
– Коростень? – Асмут явно удивился. – Нет, об этом городе мне ничего не говорили. Неладно в Ории. Местные кнесы поднялись против великого кнеса Кия. Они требуют, чтобы наследником был назначен младший сын в обход старшего…
Згур облегченно вздохнул. Весть, пройдя долгий путь, стала непохожей на саму себя. А потом это запишут на свиток, и будут потомки гадать, что за «кнес Кий» правил в Ории? Пока же все понятно – Ивор и Государыня Велга предъявили счет Савмату.
– Говорят, что Лыбедь, сестра кнеса Кия, решила позвать на помощь его старшему сыну обров, что живут за Денором. Но дочь Кия пригрозила зажечь воду в реке. И огненные волны остановили степняков. Лыбедь бежала к обрам…
«Пламенем алым скоро Денору гореть!» Страшный сон, приснившийся когда-то в далеком Валине. Неужели правда? Но ведь у Светлого Кея Войчемира нет сестры Лыбеди! Его сестру зовут Велга! «Обры» – это, конечно, огры, но все остальное…
– Это что-то меняет? – негромко поинтересовался Асмут.
Згур пожал плечами. Что он мог сделать? Да и правду ли сказал неведомый торговец? Звучит, как сказка: кнес Кий, сестра его Лыбедь, огненная река… Внезапно вспомнилось: Челеди! По-огрски это значит… Лебедь! Все сходится, разве что Светлую Кейну посчитали сестрой Войчемира. Значит, снова война! Наверно, Железное Сердце вновь собирает войско, теперь уже против родного брата. А как же Улада? Ведь она – Кейна, жена Велегоста! Или нет? Светлый запретил сыну жениться…
– Я должен был вернуться, – тихо проговорил Згур. – Мать Болот, почему я не вернулся?
Он заметил недоуменный взгляд Асмута и понял, что говорит на родном наречии. Повторять не стал – ни к чему. Какое дело чернобородому до огненных волн, захлестнувших Денор? Но ведь он, Згур, делал, что мог! Он спешил домой, просто так получилось…
Молчаливый холоп уже трижды выглядывал из-за двери. Асмут нетерпеливо махнул рукой, но слуга, вновь поклонившись, кивнул в сторону комита. Великий боярин подошел к двери, послышался хриплый шепот…
– Згур Иворович!
– Да…
Згур с силой провел ладонью по лицу, встал. Все – потом! Разговор еще не кончен…
– Мне жаль, что в твоей земле беда. Но, боюсь, это не последняя плохая новость на сегодня…
…«Катакиты» собрались возле ворот. Тут были все – и одноглазый Гусак, и Сажа, и Крюк, и даже Пила. Никто не сказал ни слова, но Згур уже понял: случилось. Черное лицо Сажи стало пепельным, никто не смотрел в глаза…
Напали? Но если так, незачем приходить всем. Достаточно послать гонца – и строить сотни, не дожидаясь приказа. Згур хотел спросить «Что?», но в последний миг понял:
– Кто?
Крюк переглянулся с Гусаком. Одноглазый отвернулся, резко выдохнул:
– Чудик…
Згур глядел, все еще не понимая. Чудик? Но ведь он тут, в городе!
– В спину! – Крюк скривился, махнул рукой. – Эти собаки убили его в спину! Слышишь, комит? Эти вентские собаки…

У городской стены уже собралась толпа. Тревожный свет факелов отражался в начищенных до блеска латах. «Катакиты» оцепили большой квадрат, в центре которого несколько человек в серых плащах возились вокруг чего-то непонятного, темного, недвижно застывшего в луже крови.
Згур не выдержал – подбежал, оттолкнул одного из «серых»…
…Чудик лежал на боку. На посиневшем мертвом лице застыла мучительная гримаса. Кинжал – тяжелый, с украшенной цветными камнями рукоятью, торчал из спины.
– Кто? – во рту пересохло, и Згур с трудом повторил:
– Кто… Кто его?..
– Разберемся!
Один из «серых» повернулся, и Згур узнал Щегла. Начальник стражи недовольно покачал головой:
– Значится так, комит! Следы не затаптывать, и без тебя наворотили… Шорох, пиши: кинжал румский, рукоять с каменьями цветными, тонкой работы, ширина лезвия – три пальца. Били, стало быть, сзади, прямиком в сердце, следов сопротивления не видать…
Шорох – невысокий парнишка с испуганным лицом, быстро водил по куску бересты острым стилом. Еще один «серый» подсвечивал факелом.
– Погодите! – Згур, все еще не веря, склонился над недвижным телом. – Может… он еще жив?
Щегол покачал головой:
– Умер почти сразу, тут бы и чаклун не помог. Ты, комит, не мешай, я свою справу добре знаю! А пока что скажи: не было ли у убиенного какой зазнобы в городе? Аль ворога, что на такое отважиться мог?
– Нет…
Чудика в Лучеве успели полюбить. Особенно в посадах, где бывший наместник бывал почти каждый день. Згур знал, что Чудик помогает ведать «людской казной», советует, как разобраться в мудреных делах городского управления. Долбило и Ярчук часто виделись с фрактарием. Венет его уважал, а бородатый кузнец часто повторял, что после войны быть Чудику над всеми посадами старшим. Вот только имя поменять следует – хотя бы на Чудислава…
– Ну, про зазнобу мы, понятно, еще поспрошаем, – Щегол нахмурился. – Но мыслю так: убиенный не в ладах с боярами был…
Згур горько усмехнулся – это уж точно! Бывший наместник немало рассказывал о том, за что поднял свой стяг покойный Катакит…
– Теперь кинжал. Вещь приметная, дорогая. По такому кинжалу мы убивца враз отыщем! И вот еще… Взгляни, комит!
Щегол отступил назад и кивнул, указывая на окровавленную землю. Згур подошел, наклонился. В черной грязи четко проступали контуры креста.
– Знак тож приметный, комит! Да только сумнения есть. Такой крест в укор рисуют тем, кто Вознесенному верен. А бывает иначе – вроде тавра ставят, чтоб знали: за Вознесенного мстят…
– Он не верил в Вознесенного…
Это Згур знал точно. Чудик часто посмеивался над теми, кто поклонился Богу на Кресте. И между своими, и в разговорах с лучевцами.
– Тогда искать будем. Стало быть, убивец кинжал с каменьями носит да Вознесенному поклоны бьет…

Лицо кнесны Горяйны было бело, как мел, и холодом дышала ее речь. На недвижном лице жили лишь глаза, и только тот, кто мог поймать ее взгляд, понял бы, что молодой женщине страшно:
– Известно всем, сколь много славного сотворил на службе нашей фрактарий Чудик Румиец. За то и почтен был благоволением нашим и любовью добрых горожан. Я скорблю вместе с иными, и рука моя будет тверда, когда настанет час покарать злодея…
Згур поглядел в узкое слюдяной окошко. Там, за стенами крома, шумела площадь. Народ не расходился с самого утра, требуя найти убийцу. Чудика любили…
– …Однако же злодейство это уже породило немало иных. Бояр, верных слуг наших, беззаконно лаят, оскорбляют ручно и даже грозят смертоубийством. В том есть и твоя вина, воевода Згур Иворович, ибо твои люди суть того зачинщики и заводчики. Сотники твои, Долбило да Вересай, да полусотники, да прочие меж народа ходят и поносные речи глаголят изрядно…
Глаза всех, кто был в горнице, обратились на Згура. Тот лишь пожал плечами. «Поносные речи» кузнецов да кожемяк – еще полбеды. Хвала Матери Болот, он смог сдержать «катакитов». Всю ночь Згур провел в лагере, уговаривая фрактариев не спешить с местью. Удержать горячего Крюка и его товарищей оказалось мудрено. Лишь боги знают, чем бы это кончилось, но час назад посланец пригласил комита в кром, сообщив, что убийца найден.
– Надо наказать убийцу, – наконец, проговорил он. – Иначе я не отвечаю за город, кнесна!
Страх в глазах Горяйны сменился гневом. Голос дрогнул:
– Не забывайся, воевода! Не потребны мне твои вои, дабы город мой в порядке соблюдать! Однако же согласна я, что доле ждать не след. Старшой, говори!
Жегол, стоявший в углу, не спеша поклонился кнесне, вышел вперед. Згур уже знал, что убийцу нашли благодаря кинжалу, и что виновный – какой-то холоп. Впрочем, важно не какой, важно – чей…
– Исполать! – Щегол вновь поклонился, на этот раз всем присутствующим, достал из пояса свиток, развернул:
– Значится так… Убивец – холоп Бабурка. Оного холопа опознал оружейник Рожик, что кинжал ему сторговал, да и следки приметные – набойка не левом сапоге отстает. Оный Бабурка взят под стражу и допрошен. Вот его сказка…
– Верно ли, что убивец Вознесенному поклоняется? – перебила Горяйна.
– Верно, кнесна. В том видоками уличен, да и сам не отпирается.
По горнице пробежал ропот. Большие бороды, собравшиеся здесь, облегченно вздыхали. Убивец Чужого Бога чтит, с единоверцев его и спрос. Нынче ночью боярам спать будет спокойнее.
– Чей же холоп сей Бабурка? – маленькая рука ударила по широкому подлокотнику. – И ведал ли хозяин, что его человек задумал?
По лицу старшого пробежала короткая усмешка:
– Про то и скажу, кнесна! Бабурка сей о прошлом годе записался в холопы к боярину Вертю. Об том и запись кабальная имеется, и видоки подтверждают…
И вновь горница зашумела, Згур же не поверил своим ушам. Боярин Верть? Мать Болот, но почему? С того самого дня, как старик попросился в войско, у сотника Долбилы не было лучшего помощника. Верть стал полусотником, и Згур уже подумывал дать под его начало сотню новиков.
– …О злодействе же боярин ведал. Про то Бабурка показал, да и иные улики имеются…
– Слыхано ли дело! – Горяйна встала, вслед за ней поспешно начали приподниматься и бородачи в шубах. – Боярин Верть и батюшке моему, и мужу, и мне самой служил! Не сканды ли Бабурку-злодея подослали да на хозяина его поклеп возвести удумали?
Щегол покачал головой, рука скользнула за пазуху. Второй свиток – побольше, потолще…
– Нет, кнесна! Осмотрели мы дом боярский и в ларце его, что в месте потаенном хранился, нашли мы письмо. Писано боярину Вертю от Галида, что при боге Вознесенном иереем высшим служит. И велит сей Галид боярину, как верному бога Вознесенного сыну, совершить злодейство да большого воеводу Згура Иворовича извести вконец. А ежели не удастся, то кого из его помощников. Печать на письме верная, да и руку узнать можно. Сравнивал я с иными Галида посланиями и в том твердость имею…
– А боярин? Что он говорит? – не выдержал Згур.
– Боярин под стражу взят, однако же запирается во всем. Вели его, кнесна, с пристрастием поспрошать да и прочих домашних его…
Шум стих. Все понимали, что значит «поспрошать». Згур не знал, что делать. Вмешаться, запретить? Но Чудик убит, а те, что веруют в Вознесенного, уже признали своим владыкой конуга Лайва. И с чистым ли сердцем пошел Верть в его войско?
– Поспрошать! – крикнул кто-то, и ему ответил дружный хор:
– Поспрошать! На дыбу! Да клещами! Все гнездо извести!
В выпученных глазах плавал ужас. Большие бороды и высокие шапки были рады откупиться чужой головой. Згур отвернулся. Его бы воля, то «поспрошали» бы всех, кто сейчас кричал о клещах. Больно гладко все выходило. Вспомнилась ночь на Курьей горе, жестокая речь слепого мальчишки. «Франкским мечом черный низвергни крест!» Згур не хотел начинать эту войну. Не хотел – да, выходит, подтолкнули.
Крик стих, бояре, задыхаясь, медленно оседали на лавки. Один из них, быстро оглянувшись, неуверенно проговорил:
– Тех, кто в Вознесенного… Их тоже!
– Верно! – взвизгнул кто-то, и тут же дружный крик вновь ударил в расписные своды:
– Чужаков! Тех, кто кресту кланяется! На дыбу! На дыбу!
– Не сметь! – кнесна взмахнула рукой, подалась вперед. – Не бывало такого в Лучеве, чтобы людей невинных за их веру гнать! Опомнитесь, бояре! Кого пытать решили? Не у каждого ли из вас родич есть, что кресту кланяется? И в посаде, считай, каждый десятый Вознесенного чтит! Войну начать решили? На скандов меч поднять – рука коротка, так против народа ополчиться вздумали? Первого, кто на брата встанет, сама мечом разрублю, не побрезгую!
Крик стих. Бородачи прятали глаза, отворачивались. Згур невольно залюбовался кнесной. Хороша! Словно из железа кована! Наверно, такой была Велга, когда много лет назад поднимала народ против Рыжего Волка. Тогда Правительница еще не была седой…
– Тебе же, воевода, – Горяйна обернулась к Згуру, – велю за воями смотреть, дабы насильства не учинили! Розыск же продолжить, пока правда явлена не будет! Ясно ли говорю?
По горнице неуверенно пробежало: «Ясно… ясно…» Горяйна вновь повернулась к Згуру:
– К тебе же, Згур Иворович, особый разговор есть. Ты и останься!
Бояре, пятясь и кланяясь, поспешили к выходу. Кнесна, подождав, пока последняя борода не исчезла в дверях, быстро спустилась по ступеням.
– Подойди, воевода! Негоже нам громко беседу вести…
Згур повиновался. Кнесна задумалась, пальцы сжали вышитый платок…
– Ведомо ли тебе, Згур Иворович, что кнес наш великий уже полгода, как мертв, что в державе нашей – нестроение и раззор…
Она помолчала, словно не решаясь продолжить. Наконец, вздохнула:
– Скажу… Хоть и чужак ты, но за Сурь воюешь честно, потому и знать тебе должно. Пишут мне кнесы городов ближних, что время настало единого правителя избрать, пока вся Сурь нового хозяина не нашла. Боги лишь ведают, когда войдем мы в Белый Кром, пока же державе негоже вдовствовать…
Згур кивнул. Об этом он как раз совсем недавно говорил с Чудиком. Бывший наместник называл имена. Вернее, одно имя…
– Есть человек, тебе известный. Богат он и знатен, и кнесу прежнему родич ближний. В Белом Кроме у него друзей много…
Догадаться было просто. Згур усмехнулся:
– О том ли человеке я подумал, кнесна? Борода у него черна, и душа не белее…
Горяйна кивнула:
– Асмут Лутович давно о венце мечтает. О том еще отец его, старый Лут, крепкую мысль имел. Не любят их семью, боятся – и не зря. Думаешь, не ведаю, что он с холопами творит? И не только с холопами…
– Не только, – согласился Згур. – Есть один человек. Весь его род слуги Лута вырезали, а его под землю, в цепи…
Рука кнесны дрогнула, губы побледнели.
– Да… И я его знаю…
Горяйна отвернулась, помолчала. Згур изумился. Неужели она ведает о Ярчуке? Впрочем, переспрашивать он не стал.
– Асмуту Лутовичу кнесом быть негоже, – тихо, но твердо проговорила кнесна. – Согласен ли, воевода?
– Негоже…
– То я и узнать хотела…
Оставалось откланяться, но кнесна внезапно улыбнулась:
– А что ты мне баял, будто отец твоей – из холопей?
Можно было отшутиться, но Згур ответил серьезно:
– Он был холопом, кнесна!
– Странно… – женщина задумалась, помолчала. – В вашей землей холоп… может стать кнесом?
Теперь уже улыбнулся Згур.

…Ее тело пахло мятой, и Згур, не удержавшись, ткнулся лицом в пышные рыжие волосы. Ивица засмеялась, рука легко скользнула по спине, губы коснулись шеи – там, где в набухшей жилке отчаянно билась кровь…
– Мне пора…
– Погоди! – Згур привстал, но руки поймали пустоту. Ивица вновь засмеялась:
– Хочешь еще? Хочешь? Это потому, что ты сегодня говорил с кнесной! Ты лежишь со мной и думаешь, что я – это она…
– Прекрати!
Он, наконец, сумел схватить ее за руку, прижать к себе.
– Пусти! Мне действительно пора. Асмут велел ехать в Жирицы, он говорит, что в городе сейчас опасно…
– Опасно…
Великий боярин уехал в ту же ночь, когда убили Чудика. С дороги он написал Згуру, что направляется к своему отряду, который стоял у самой Певуши. Дивного в том и не было ничего, но уж очень все совпало. Оставалось лишь гадать, ведал ли боярин о случившемся – или просто поостерегся. Впрочем, в присутствии Ивицы думать о таком не хотелось.
– Асмут еще сказал, что через два месяца в Белом Кроме буду выбирать нового великого кнеса. И что к этому времени мы должны разбить Лайва…
Згур кивнул – разговор с кнесной не забылся. Наверно, и ему осталось жить два месяца – до Белого Крома.
– И ты ему позволишь?
Мягкие ладони коснулись его щек. Згур глубоко вдохнул знакомый аромат мяты.
– Нет…
Она негромко рассмеялась:
– Ты сейчас не думаешь о нем. Ты думаешь обо мне. Ты решаешь, как бы меня оставить меня здесь до утра.
– Конечно!
– Конечно… – девушка вздохнула. – Ты еще совсем мальчишка, Згур! Если Асмут победит, у тебя не останется ничего – ни меня, ни жизни… Ты должен сам стать кнесом!
– Что?! – от неожиданности он даже отступил на шаг, нога зацепилась за брошенный на землю плащ, Згур пошатнулся, едва не упал. Вновь послышался смех.
– Я говорила тебе – ты просто не знаешь, чего хочешь. Асмут давно понял. Он боится тебя, Згур! Боится, что его опередишь. Если ты разобьешь Лайва, то править Сурью будешь либо ты, либо Хальг Олавсон.
Згур не знал, что и сказать. Единственно, о чем он мечтал – закончить войну и поскорее вернуться. Он уже и так слишком задержался.
– Я чужак, Ивица! В каждом городе правит свой кнес…
– …И ни один из них не согласится уступить другому. Проще пригласить чужака – не так обидно. А если у чужака будет с собой тысяча воев… Асмут понимает, поэтому ты нужен ему только до Белого Крома…
Спорить не хотелось. Да и прежде, чем спорить с Ивицей, нужно сначала убедить самого себя. Что ему обещали там, на Курьей горе? «Рыжую девушку и половину Венца»? Згур невольно усмехнулся. Половину! Все-таки полегче…
– Комита! Комита!
Полог палатки резко распахнулся. В глаза ударил свет факела, испуганно вскрикнула Ивица.
– Сажа?
Сотник взмахнул рукой, выпрямился:
– Моя просить прощения! Моя не хотеть мешать…
– Говори! – перебил Згур, понимая – зря не потревожат.
– Беда, комита! Город шибко горит! Режут… Всех, кто с крестом, режут, однако! Из города людь прибегай, я тревогу поднимай…
Згур закрыл глаза, вдохнул, помедлил, резко выдохнул:
– Выводи сотни! Всех выводи!
Сажа подбросил руку к шлему, исчез. Згур повернулся к Ивице:
– Останешься здесь! И носу не кажи…
– Но… – растерялась девушка. – Мне в Жирицы надо!
– Поздно!
Згур мгновение помедлил, не решаясь идти туда, в горящую пожарами ночь. Мать Болот! Как же ты допустила такое? Или Боги Сури сошли с ума?
Он вздохнул, поднял лежавший на полу пояс с мечом, накинул плащ и повторил:
– Поздно…

Посад горел. Запылало как-то сразу, с полуденной стороны, хотя ветра не было, и воздух стоял недвижно, словно вода в старом болоте. Не иначе, чьи-то руки озаботились отворить дорогу огню. Сквозь пламя слышались отчаянные крики – там шла резня. Трудно было даже понять, что именно творится на гибнущих улицах. Огонь слепил глаза, а вокруг стояла черная ночь. Звезды – дочери пылающего Агни – скрылись за тяжелыми тучами, не желая смотреть на людское безумие.
Сотню Крюка пришлось оставить около крома. С остальными Згур двинулся к центру посада, через узкие улочки, полные полуголых, растерянных людей, пытавшихся спасти свое добро. Но были и другие – с ножами, секирами, некоторые – в полной броне. Увидев фрактариев, они спешили исчезнуть в темных переулках, и на земле оставались только недвижные, еще теплые тела.
Вначале Згуру показалось, что убивают и грабят всех, но вскоре он понял, что в безумии есть свой строгий порядок. Часть домов была отмечена белыми крестами – туда и врывались убийцы. Огонь подпустили тоже с умыслом. В полуденной части посада дома с белыми крестами встречались чаще, а посреди стояла высокая храмина с черным крестом на крыше. Теперь она пылала, а на пороге неподвижно застыли окровавленные раздетые тела. На обнаженных спинах чьи-то руки уже успели оставить кровавую крестовую метку.
Из темноты в «катакитов» полетели стрелы. Згур приказал выстроиться возле горящей храмины и сомкнуть щиты. Несколько десятков очумелых от ужаса людей поспешили спрятаться за линией фрактариев. Это было все, что мог сделать Згур. Оставалось надеяться, что не все в Лучеве сошли с ума.
Вскоре подоспела подмога. Сотни Долбилы и Вересая ворвались в посад и рассыпались по улицам, обратив в бегство сразу же потерявших всякую смелость убийц. В толпе Згур сразу же заметил Ярчука. Венет с огромной секирой в руке гнал перед собой целый десяток погромщиков. Другие не отставали, и Згур приказал трубить наступление. Фрактарии быстрым шагом двинулись вперед, гоня убийц к берегу реки. Сзади послышался топот – дюжина всадников мчалась со стороны крома. Впереди на сером коне ехала кнесна – светлые волосы развевались на ветру, маленькая рука крепко сжимала крыж меча…
Уйти довелось только с рассветом. Отогнать громил оказалось лишь полдела. Грабеж продолжался – грабили свои же, соседи и родичи. Нескольких довелось зарубить на месте. К изумлению подоспевшей стражи, среди убитых оказалось и несколько тех, кто веровал в Вознесенного. Жажда неправой наживы оказалась сильнее страха, сильнее жалости к единоверцам.
Наутро, когда огонь сгинул, обернувшись едким черным дымом, на площадь начали сносить убитых. Их оказалось больше сотни, раненых же и покалеченных даже не считали. Погорели дома и лавки, черным остовом торчала обратившаяся в угли храмина с крестом. Но беды на том не кончились. Мрачный Щегол сообщил, что ночью, воспользовавшись шумом и суматохой, убийцы ворвались в помещение стражи. Двери и замки не ломали, не иначе кто-то из стражников помог. Труп боярина Вертя с выколотыми глазами и отрезанной кистью правой руки был брошен посреди двора. Бабурка же пропал, то ли бежав, то ли отправившись прямиком на речное дно.

Три дня над посадом стоял плач и вой – уцелевшие хоронили погибших. Плакали не все. Схваченные громилы держались угрюмо, но каяться не спешили, заявляя, что «крестова людь» сама во всем виновата. Она, «людь», издавна богов истинных не почитает и над верой старой насмешки строит. Теперь «людь крестова» и вовсе стыд потеряла: скандов привечает да славным героям, что с «рогатыми» насмерть бьются, ножи в спину тычет. Жрец же Вознесенного, что в сгоревшей храмине служил, привселюдно возглашать стал, что Чужой Бог открыть скандам городские ворота велит, а воеводу Згура указывает вервием повязать да конугу Лайву выдать. А уж того они, добрые лучевцы, стерпеть никак не могли.
Убийц осуждали, но, странное дело, осуждали и жертвы. Даже Долбило не без смущения твердил, что лучше бы «крестова людь» к истинной вере вернулась, тогда бы и соблазна не было. Так думал не он один. Вскоре Згур узнал, что многие из тех, кто верил в Вознесенного, не выдержав страха и угроз, привселюдно срывали с шеи кресты и отправлялись в ближайшее капище – петуха резать да муку с вином смешивать. «Крестову людь» начали выживать из городских сотен, кого из-за хвори, кого – по лености. Згур пробовал говорить с Долбилой и Вересаем, но те лишь разводили руками и чесали затылки.
«Катакиты» молчали, но глядели хмуро. Згур знал – многие из фрактариев верны Вознесенному. В румской земле черному кресту поклонялись уже много веков. Наемнику не пристало судить хозяев, и парни с перьями на шлемах могли лишь угрюмо ворчать, видя, как травят их единоверцев. Но однажды не выдержали и они. Растерянный Пила, заикаясь больше обычного, попросил комита срочно прийти на площадь, где кузнец Долбило собрал свою сотню. Згур, занятый чем-то иным, хотел отговориться, но Пила кликнул Гусака, тот – Сажу, а затем фрактарии подступили целой тучей. Згур понял – надо идти.

На площади у высокого помоста столпились лучевцы – и воины, и просто любопытствующая «людь». На помосте, возвышаясь над толпой, стоял могучий Долбило, рядом с ним – чаклун в дырявом плаще с кривым деревянным посохом, а перед ними, у толстых неструганых столбов, застыли двое худых, узкоплечих. Згур протиснулся вперед – и понял. Сом и Лещок, внуки Вертя.
Чаклун что-то сказал Долбиле, тот важно кивнул и повернулся к мальчишкам, рука указала куда-то вниз…
– Топтайте!
– Топтайте!!! – взревела толпа.
Згур взбежал на помост. Прямо посередине лежал черный бронзовый крест.
– Топтайте! – повторил кузнец, и толпа вновь откликнулась дружным ревом.
Мальчики молчали. В глазах блестели слезы, но никто не двигался с места.
– Топтайте, ино зрадниками станете!
Згур с трудом вспомнил. «Зрадники» – «предатели». Вот что здесь затеяли!
Он повернулся к толпе, но дружный крик ударил в уши:
– То наше дело, воевода!
– Зрадники они! Унуки зрадника!
– Пущай топтают! Ино запалим! Живцем запалим!
Стало ясно, зачем на помосте столбы. Чаклун в дырявом плаще щерил редкие зубы, Долбило хмурился, а толпа продолжала неистовствовать:
– Топтайте! Топтайте! Ино запалим!
Долбило махнул рукой, и крик стих. Кузнец грузно шагнул вперед, прямо к внукам погибшего Вертя:
– В остатний раз говорю! Топтайте крест, ино смерть примите, яко зрадники!
– Мы не зрадники! – отчаянно крикнул Лещок. – И деда наш не зрадник! Мы земле верны!
– Мы земле верны! – подхватил его брат. – Но крест топтать не станем! В том вера наша, а веры не порушим!
Чаклун зашипел, посох метнулся прямо к лицу одного из мальчишек.
– Пали! Пали их!
– Стойте!
Згур выхватил меч, но его не слушали. На площадью стоял уже не рев – вой. В глазах горело безумие, руки сжимались в кулаки, кто-то уже тащил связки заранее припасенной соломы…
Згур уже примеривался, как ловчее разрубить чаклуна пополам, но тут где-то совсем рядом грозно пропела труба. Сверкнула начищенная сталь. «Катакиты» с копьями наперевес окружали площадь. Над красными перьями бился развернутый Стяг с белым Единорогом.
Крик стих, кулаки разжались. Згур облегченно вздохнул. Кажется, безумие, охватившее лучевцев, отступило. Он обернулся, но чаклуна на помосте не было, лишь рядом с бронзовым крестом сиротливо лежал забытый при поспешном бегстве посох.
На помост быстро взбежали Гусак и Сажа. Згур улыбнулся заплаканным мальчишкам, вспомнил мудреные венетские слова, поднял руку:
– В остатний раз! Ежели кто почнет воев моих трогать, сам того к столбу привяжу и солому запалю. Ясно?
Люди молчали, но вот толпа колыхнулась, зашумела.
– Зрадники они! Дед их зрадник!
– То бой решит. Хлопцев этих перевожу к сотнику Саже под начало…
На черном лице расцвела довольная усмешка. Фрактарий расправил плечи, рука легла на рукоять меча. Кто-то попытался крикнуть, но тут же замолчал – не иначе соседи под ребра дали.
– А сейчас – все прочь! Долбило, уводи своих!
Вскоре площадь опустела. Згур приказал отвести растерянных, еще не успевших опомниться мальчишек в лагерь и усилить посты. Да, безумие отступило, но могло вернуться в любой час.

Глава шестнадцатая. Половина Венца.

Но самое страшное стало известно чуть погодя. Весть о лучевской резне подозрительно быстро разнеслась по всей Сури. На полночи, где в Вознесенного верил почти каждый второй, толпы на площадях проклинали Кровавого Згура, Згура Убийцу. Иереи Вознесенного призывали к отмщению, переворачивая свечи в знак проклятия Врагу Бога. Говорили и иное. Прошел верный слух, будто великий боярин Асмут Лутович повелел в своих владениях капища Вознесенного отнюдь не трогать, беглецов же, за веру изгнанных, привечать и оделять добром.
Все стало понятнее. Теперь на полночи Згура боялись больше, чем рогатых скандов. Асмут же Лутович стал славен, его имя произносилось с надеждой не только боярами, но и многими из посадских, особенно в Белом Кроме, где Вознесенного почитали уже много лет.

Не то было на полдне. Здесь, особенно в ближних городах, люди славили Мстителя за Богов, жрецы же вещали, что Боги Сури призвали Згура спасти землю – не только от скандов, но и от всякой нечисти, что добрым людям жить не дает. «Крестову людь» силой принуждали отречься от веры, непокорных же гнали за ворота, забирая все добро и кидая камни вслед. Наконец, из дальнего святилища, где среди старых дубов возвышался какой-то особо почитаемый истукан, пришла весть, что отныне боги Сури более не гневаются на своих чад, и войску Згура Мстителя будет дарована скорая победа.
Разбираться со всем этим не оставалось времени. Сканды вновь зашевелились за Певушей, вдобавок надо было подгонять мастеров, которые в чаду и дыме перегоняли по хитрым «скляницам» земляной жир. Другие ладили чаны и меха. Вскоре за городом, в глубоком овраге, ударило шипящее пламя. Невольная выдумка лысого мудреца, мечтавшего отправиться на «пупыре» в небеса, обратилась в необоримое Пламя Смерти. В это же время лесовики из Ярчуковой сотни изыскивали лучший путь, чтобы перетащить лодьи с Доная на Лагу. Сотня Крюка с полусотней добровольцев-лучевцев тайно готовилась к походу в далекую Скандию.
…Возвращаясь в Лучев из частых поездок по лесной глухомани, Згур расспрашивал редких торговцев, решившихся заехать в город, о делах на родине. Новостей было мало, купцы больше знали о том, что творится у алеманов и мадов и, конечно, в державе Кей-Сара, откуда почти все они были родом. Ория была слишком далеко. Наконец, один мадский торговец вспомнил, что слыхал от лехитского купчины, будто «кнес Кий» скликает в своем «Киеве-городе», что на Деноре стоит, большой Сабор – собрание нарочитых мужей со всей земли, дабы миром решить спор о том, кому наследовать Железный Венец. «Обры» за широким Денором обретаются мирно, реку же переходить более не решаются – «убоялись зело».
Згур понемногу успокоился. Кажется, дело не дошло до самого страшного. Значит, можно не спешить, не оглядываться каждый день, не горит ли родной дом. Знать бы еще, как там Улада…
После очередной короткой схватки с сотней «рогатых», пытавшихся перебраться через Певушу, Згур решил рискнуть и двинуться вслед за отступавшим врагом. В последние недели «рогатым» не везло. Лесная «паутина» работала исправно. Ярчуку удалось найти друзей и за Певушей. Не молчал и «человечек» Асмута. Теперь конуг Лайв не мог даже скрытно подобраться к пограничной реке. Самое время было пройтись по его заполью. Сотни великого боярина уже вторую неделю страшным гребнем прочесывали скандские тылы, доходя до самого Белого Крома. Пора было пускать в дело фрактариев.
Сотня Гусака уже готовилась к переправе, когда гонец из Лучева привез короткое послание. Кнесна Горяйна звала воеводу Згура Иворовича в город для срочной беседы. Подумав немного, Згур решил ехать, поручив Гусаку самому пройтись с сотней «катакитов» по заречью. Получив заверения одноглазого, что тому все «совершен-понятно», Згур приказал седлать коня. С собой он решил взять Ярчука – повод был, и повод важный.
Кнесна приняла их не в большей горнице, где обычно собирался боярский совет, а в малой – той самой, где когда-то они впервые встретились со Згуром. Стража поначалу косилась на одетого в мохнатый плащ венета, твердя, что велено пускать одного комита, но Згур был тверд. «Большому воеводе» виднее, с кем идти к кнесне.

– Я ждала тебя одного, Згур Иворович!
Голос Горяйны был как обычно холоден и даже суров, но пальцы уже комкали ни в чем не повинный платок. На Ярчука она старалась не смотреть, венет же, нахмурясь, и вовсе разглядывал носки своих не чищеных с дороги сапог.
– На то причина имеется, кнесна! – отчеканил Згур, стараясь не улыбнуться. – Причина же наиважнейшая!
– Вот как… – Горяйна бросила быстрый взгляд на венета, отвернулась. – Тогда… Тогда говори, воевода! У меня тоже к тебе дело…
Згур откашлялся, вспоминая мудреную венетскую речь. Язык бы не сломать!
– А ведомо ли тебе, преславная кнесна, повелительница Лучева и всех земель окрестных, сколь тяжки труды мои ратные, сколь сил трачу я, дабы людь вольну лучевску защитить и на поталу супостатам отнюдь не дать?
– Ведомо, Згур Иворович. Ты… Пришел награду просить?
Кнесна явно не ожидала такого. Згур, не без труда сохраняя серьезность, насупил брови.
– В трудах я обильных и денно, и нощно, роздыха же отнюдь не имею. И от того многие дела наиважнейшие вовсе не решаются, особливо же в городе Лучеве, где избытка в них отнюдь не нет. Должно сотни новы учить, казной войсковой ведать и прочим многим, чего и сосчитать тяжко. Посему и впрямь прошу я награды за службишку свою. Повели, кнесна, товарища мне назначить – второго воеводу, дабы труды со мной разделил, тако же и славу, ежели доведется оную заслужить в трудах тяжких ратных…
Кнесна ответила не сразу – не иначе перевод потребовался. Згур помогать не стал. Сами виноваты, накрутили словес!
– Нужность в том и я вижу, – наконец, неуверенно проговорила Горяйна. – Но кого назначить, Згур Иворович? Кого-то из твоих? Но этот человек должен знать город…
– Мудрость, тобой, кнесна, изреченная, неоспорима суть! – отчеканил Згур. – Людь оная из лучевских нарочитых мужей должна род вести да славу иметь добру. Твои же бояре во многих изменах винны, да в трусости, да в дурости. И тому поводов тож отнюдь не мало!
– Кого же поставить? Асмута Лутовича?
Голос кнесны прозвучал сухо, словно у Горяйны перехватило голос. Згур заметил, как вздрогнул Ярчук.
– То не можно, кнесна! Велик боярин Асмут Лутович тож в трудах ратных пребывает. Ныне он в заполье ворожем шарит жестоко. Иной в Лучеве нужен. Ежели по недосмотру сущему людь нужная чину боярского не имеет, то ты уж, кнесна, соблаговоли исправить сие и немедля боярство той люди даровать…
– Згур Иворович! – кнесна, наконец, улыбнулась, облегченно вздохнула. – Да что с тобой сегодня?
Но Згур лишь подбирался к самому главному. К сожалению, запас витиеватых венетских слов подходил к концу, повторяться же не хотелось. Посему приходилось быть кратким:
– Тож, ответствуй мне, сиятельная кнесна, согласишься ли ты с выбором моим и почтишь ли оную людь боярством, ежели то потребуется?
– Воевода! – в ясных глазах Горяйны блеснул гнев. – К чему многоречие? Иль в моем слове ты когда сомнение имел? Приводи своего человека…
Тут уж Згур не выдержал – ухмыльнулся от души. Горяйна замерла на полуслове, ее растерянный взгляд упал на застывшего камнем Ярчука…
– Ты… Разве…
Растерянность исчезла. Горяйна медленно встала, на миг закрыла глаза…
– Будь по твоему, воевода! Ярчук роду Бешеной Ласки, мой верный слуга! Подойти ко мне!
Венет бросил на Згура затравленный взгляд, но тот сделал вид, что смотрит в слюдяное окошко. Медленно, неуклюже, словно потревоженный среди зимы медведь-шатун, Ярчук приподнялся, шагнул вперед.
– Преклони колено! Дай мне свой меч, воевода!
Франкский клинок синей молнией вылетел из ножен. Згур поклонился, протянул меч крыжем вперед. Венет открыл было рот, но слова явно не шли. Обреченно вздохнув, он опустился на колено. Тяжелое лезвие легко ударило по широкому плечу:
– Властью, данною богами земли моей, возвожу тебя, Ярчук роду Бешеной Ласки, со всем потомством твоим в чин боярский. Служи мне и далее, как прежде служил! Пока же будь вторым воеводой в Лучеве, великого воеводы Згура верным товарищем и помощником.
– Оно, конечно… – в глазах венета плавала мука. – Кнесна… Как же?
И тут Згур почувствовал, как его челюсть начинает отвисать. Чего это с «чугастром»? Да и с кнесной! И когда же это они успели?
– Или служба не по плечу? – на губах Горяйны уже была улыбка. – Давно сделать то должно было. Спасибо, комит, надоумил! Иди, Ярчук! После спасибо скажешь…
Кнесна пыталась говорить, как обычно, сурово и холодно, но выходило это у нее не особо удачно. Венет хотел что-то сказать, но не смог. Мотнув лохматой головой, он неуклюже поклонился и шагнул к выходу.
– Возьми меч, воевода, – Горяйна устало вздохнула, протянула Згуру клинок. – Тамга у тебя с Единорогом. Оттого и на Стяге так?
– Оттого…
– А правда ли, Згур Иворович, что отец твой Ярчука на волю выпустил? И что ты за него слово замолвил?
Згур не нашелся, что сказать. Правду? Но где она – правда? Кто ведает, может и проснулся на мгновение во всесильном Иворе бывший холоп Навко.
Кнесна отошла к окну, задумалась, затем вздохнула:
– Извини, комит! Не о том говорить с тобой хотела. Вызвала я тебя по причине важной и тайной. Вот…
В ее руках появился небольшой свиток темной грубой кожи.
– Два дня назад гонец послание привез. Хочешь, зачту?
Згур кивнул, не особо удивившись. Мало ли правительнице Лучева пишут?
Горяйна кивнула Згуру на скамью, сама присела в невысокое кресло поближе к окну.
– Подивилась я вначале. Словно ты сам, воевода, мне пишешь. Вот, слушай… «О кнесна Горяйна, красой и мудростью славная! Весть о твоей дивной прелести разнеслась до самых дальних земель и острым мечом поразила мое сердце. О, если бы не годы, не седая голова, да не шестеро внуков, то пал бы я тебе в ноги в безумной надежде заслужить твою любовь…»
Згур невольно усмехнулся. А хорошо! Особенно насчет шести внуков.
– «…Но не заслужить мне твоей любви, о прекраснейшая! Так даруй мне хотя бы свою милость и дай защиту твоему верному риттеру. Смилуйся! Пребываю я в ужасе и денно, и нощно, ибо страшен мне воевода твой Згури Иворсон…»
– Что?! – от неожиданности Згур даже привстал. Что за странный старикашка? Добро б только боялся, так ко всему еще имена путает!
– «Просыпаюсь я средь ночи и шепчу, словно молитву: «Кнесна! Защити меня от страшного Згури, что недаром прозывается Згури-Смерть.» И от того страха все войско мое духом пало, мечи опустило, и льет горькие слезы, сокрушаясь и оплакивая нашу тяжкую долю…»
Кнесна отложила свиток в сторону. Згур уже не улыбался. Он словно слышал глуховатый насмешливый голос неведомого шутника. Впрочем, не такого уж неведомого. Згури Иворсон – так зовут его по-скандски. Згур лишь не знал, каким прозвищем наградили его враги…
– Догадался, воевода? Письма от Хальга Олавсона. Он хочет встретиться с тобой…
– Ясно…
Удивление прошло. Так и должно было случиться. Латники Асмута, громящие скандское заполье, не трогают воинов Хальга. Да и шептуны во вражьем стане стараются не зря.
– Не ведаю, Згур Иворович, разумно ли тебе ехать. Сканды коварны, а Хальг не добрее Лайва.
Згур задумался. Не добрее. Но куда умнее. Воины Олавсона не жгут и не убивают. Хальг устраивается на Сури надолго, словно в своем доме. Пока ему мешает Лайв. Лайв – и конечно он, Згури Иворсон…
– Поеду, кнесна. Где встреча?
– У села Дорыни, это на закат от Белого Крома, у лехитской границы. Хальг будет ждать тебя за селом возле перевоза через восемь дней…
Восемь дней – немного. Дороги только начинали подсыхать, к тому же шла война…
– Поеду завтра на рассвете.
– Хорошо…
Кнесна кивнула, хотела что-то сказать, и тут из ее руки выпал платок – тот самый, так часто Згуром виденный. Он быстро наклонился, поднял.
– Не отдавай, – Горяйна улыбнулась. – У алеманов есть обычай. Дамы дарят риттерам платки – на счастье. Их носят на шлемах и вызывают на бой тех, кто посмеет сказать об этой даме плохо… Прикрепи его к шлему, риттер Згур!

Поспать не удалось. Ночь ушла на сборы да на дела, которых оставалось слишком много. Надо было проверить, как установлены страшные «чаны» на новых лодьях, поговорить с Крюком, готовившим своих парней к дальнему походу, зайти к новобранцам из лучевских сотен. И, конечно, долго объясняться с Ярчуком. Венета редко приходилось видеть растерянным, но нынче это слово казалось слишком слабым. Ко всему еще, Вешенка и Гунус, узнав, что «дядя Ярчук» отныне – лучевский воевода и боярин, учинили такой шум, что бедный венет только мычал и мотал головой. Если Вешенка только повизгивала от восторга и пыталась плясать, то ее лысый жених возгорелся душой и принялся за «верши». Лишь ближе к рассвету, когда Вешенка отплясала, а Гунус охрип, удалось поговорить. В конце концов Ярчук махнул рукой и обещал «присмотреть за людью», относительно же нежданного боярства рассудил, что пусть называют хоть горшком, только бы в печь не ставили. На том и порешили.
…Порешили – но не все. С Асмутом венет общаться отказался. Згур не настаивал, знал: Ярчук и великий боярин даже на людях не молвят друг другу ни слова. Объяснения не требовались. Згур помнил венетский обычай – кровники, ждущие смерти врага, не разговаривают. Оставалось уповать на то, что Асмут Лутович в последние недели бывал в Лучеве нечасто.
В лагере Згура уже ждал десяток фрактариев во главе с Совой. Белокурый венет переодел своих парней в венетское платье и обрядил в кольчуги вместо румских лат. В довершение всего со шлемов сняли красные перья, и теперь маленький отряд вполне мог сойти за дружину местного кнеса. Дорогу Сова знал. В прежние годы он часто бывал в Белом Кроме, а один из «катакитов» оказался родом из небольшого севанского села, что прилепилось точно к берегу речки Горсклы, на котором стояла неведомая Згуру Дорынь. Можно было ехать. Згур был уже готов дать приказ «Эн ипой! – «По коням!», когда сторожевой фрактарий отозвал его в сторону. Возле шатра, почти незаметная в серой предрассветной мгле, стояла девушка, закутанная в тяжелый черный плащ. Сердце дрогнуло, Згур бросился к ней – и остановился. Это была не Ивица. Не Ивица, не Вешенка и, конечно, не кнесна. Растерянное, почти детское лицо, пришепетывающий тихий голосок…
– Госпожа… Прийти просит… Просит… Очень просит…

…Ивица лежала ничком на низком ложе, укрытая серым покрывалом. В полумраке видны были лишь знакомые рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Но от них не пахло мятой. В маленькой горнице стоял тяжелый кровавый дух – запах израненной гниющей плоти.
– Не смотри… Не смотри на меня, Згур Иворович…
Хриплый голос казался незнакомым. Ивица с трудом подняла голову:
– Если умру… Не забудь… Отомсти… Ему отомсти…
Сердце сжалось. Згур неуверенно шагнул ближе. Случилось что-то страшное. Он даже боялся подумать – что…
– Он узнал… О нас с тобой… Он был здесь два дня назад. Не смотри на меня, Згур! Он приказал бить меня кнутом. Бить, пока горит свеча. Лучше бы мне умереть сразу…
Згур почувствовал, как хрустнули костяшки намертво сжавшихся пальцев. Еще недавно, на коротких лесных привалах, он думал, действительно ли любит эту рыжую или просто скучает по ее ласкам, по ее пахнущему мятой телу. Теперь сомнения сгинули. Сердце сжалось болью – и ненавистью. Чернобородый палач посмел бить кнутом беззащитную девушку, ту, что подарила ему свою любовь. «Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень на руку твою…»
– Я убью его, Ивица!
Смех – горький, сквозь слезы:
– Он сказал то же самое. В день, когда он наденет венец в Белом Кроме, тебя будут уже клевать вороны. И твоего холопа тоже…
Холопа? Удивление длилось недолго. Згур понял – великий боярин не забыл о Ярчуке.
Смех оборвался, сменившись долгим стоном. Голос звучал тихо, еле слышно…
– Когда умру… Не забудь. Три месяца к женкам не подходи, иначе по ночам приходить стану…
Сердце дрогнуло болью. «…Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее – стрелы огненные…»
– Ты не умрешь, Ивица! Он не наденет венец. Клянусь тебе…
Клятва вырвалась сама собой. Пришла последняя, окончательная ясность. Им с чернобородым тесно на этой земле.
– Я скоро вернусь. И он больше не посмеет тронуть тебя…
Ивица с трудом приподнялась, на Згура взглянули измученные заплаканные глаза:
– Я буду ждать. Здесь – или в Ирии. Возвращайся, Згур!
Он наклонился, осторожно коснулся губами ее рыжих волос. Вспомнилось бледное, застывшее лицо кнесны. Да, чужую беду легко и руками развести! Он уже потерял Уладу…
– Мы будем вместе, Ивица! Навсегда! И даже смерть не разлучит нас…

Ехали быстро, обходя города и большие села. Ночевали прямо в лесу, у костра, либо в маленьких придорожных деревеньках. Здесь, за Певушей, война, доносившаяся до Лучева лишь далекими отзвуками, оставила свои страшные следы на каждом шагу. То и дело встречались пепелища – и старые, уже начавшие зарастать молодой весенней крапивой, и свежие, еще дымящиеся горькой гарью. В селах, увидев вооруженных всадников, люди пытались бежать или просто застывали на месте, покорно склоняя головы перед неизбежным. В то, что маленький конный отряд желает просто провести ночь под крышей, не верили. Грабили и насильничали все – и сканды, и дружины местных кнесов. Осмелев, селяне начинали проклинать «рогатых», наезжавших, что ни день, за хлебом и девушками, а заодно с ними и Згура-Убийцу, Згури-Смерть, посланного на погибель уцелевшим. Здесь не верили никому. Згур уже не удивлялся, что за Певушей его самого считают скандом. Кровь и страх лишали людей рассудка, и не их винить в этом.
Пару раз отряд сталкивался с небольшими ватагами «рогатых». Обходилось без боя. Сканды недобро косились на неведомых латников, но уступали дорогу, то ли из страха, то ли принимая фрактариев за дружину кого-то из местных бояр, что давно столковались с «рогатыми». Згур с трудом сдерживался, чтобы не выхватить из ножен франкский меч. Да, проклятый Асмут прав, они слишком долго отсиживались за Певушей. И пусть его, Згура, считают кем угодно – скандом, даже самой Смертью, но он останется на этой земле, пока последний «рогатый» не испустит предсмертный вопль в луже собственной крови. Все чаще Згур задумывался о том, что через несколько лет обнаглевшие сканды могут поднять свои цветастые паруса уже не на Лаге, а на Деноре. Значит он, сотник Вейска, альбир Кеевой Гривны, защищает не только эту несчастную разоренную страну.
Но дня через три, когда опаленные войной приречные земли остались позади, вокруг все стало меняться. Чем дальше на полночь, тем спокойнее становилась страна. Тут к скандам успели привыкнуть. Згур не без удивления узнал, что многие молодые парни из венетов и севанов давно уже надели рогатые шлемы, вступив в разбойничьи ватаги. Иными стали села – люди не боялись, напротив, радостно встречали отряд, интересуясь, нет ли у гостей награбленной «рухлядишки» на продажу. Низко не кланялись, зато за все требовали серебро.
Иными стали люди, другой становилась и земля. Полуденная Сурь мало чем отличалась от Ории, разве что говор у людей был иным. Здесь же, ближе к Белому Крому, Згуру начинало казаться, что он попал в совсем другую страну. Да так оно и было – Полуночная Сурь издавна жила отдельно, и лишь полвека назад вои великого кнеса присоединили полуденные земли.
Вначале Згура поразили лапти. Здесь их носили все, даже те, кто жил не в жалких полуземлянках, а в добротных бревенчатых избах. Избы тоже стали другими – большими, с ладными срубами, зато неимоверно грязными. Грязь была всюду – под лавками и на лавках, на столах и даже на лапках шустрых тараканов, которые дружными стаями бегали по стенам и земляным полам. Тараканов не трогали, почему-то считая, что они приносят счастье.
Счастье приносили не только тараканы. Мыться здесь не любили, зато охотно опрокидывали полные братины, причем не только крепкие мужики, но и «женки» и даже сопляки-мальчишки. Пили не мед, не пиво и не вино, а нечто напоминающее грязную воду. Пойло издавало чудовищную вонь, зато валило на землю с трех глотков. Именовалась оно «курилкой» или «самобулькой». Пробовать «самобульку» Згур не стал и другим заказал – уж больно мерзко пахла. Венеты же пили с радостью и охотно брали ее в уплату вместо серебра.
Под «самобульку» хозяева становились разговорчивы – пока не падали с лавок. Згур слушал и поражался. О войне, конечно, помнили, но как-то вскользь. Война была на полдне, здесь же интересовались другим. Впрочем, понимать, чем именно, было затруднительно. Вначале Згуру казалось, что и венетская речь стала совсем иной, не такой, как в Лучеве. Помог Сова, объяснивший, что речь в Полуночной Сури та же, разве что выговор немного другой, но через каждое слово местные венеты вставляли ругательство – покруче и позабористей. Оттого и понять трудно. Згур подивился, но рассудил, что в здешних землях, вероятно, нежити избыток. Вот ее и отпугивают от порога.
Слушать же местных было странно. Чаще всего говорили о «женках», да так, что не только Згур, но и видавшие виды фрактарии начинали краснеть до ушей. Бедняга Ярчук, наверно, сошел бы в этих местах с ума – или кидался бы в драку после каждой услышанной фразы. Кроме «женок» и «самобульки» почти ни о чем не говорили. А когда при них вспоминали о войне – искренне удивлялись.
Згур понял – здесь, в Сури Полуночной, его войско не ждут. Лайва тут тоже не любили, зато с надеждой глядели на Хальга Олавсона, который и храмины Вознесенного не рушил, и «самобульку» пить разрешал, а главное обещал соседей приструнить. И впервые стали понятны странные слова, услышанные на Курьей горе. «Половина венца». Полуденная Сурь с ее старыми богами готова признать того, кто выгонит насильников-скандов и наведет в земле лад. Сурь Полуночная жила иной жизнью.
Чем ближе к столице, тем богаче и грязнее становились села. Местная стража начинала коситься на маленький отряд, и Згур приказал не останавливаться на ночлег, опасаясь внезапной засады. Впрочем, Белый Кром оставался в стороне. Отряд повернул на закат, где за густыми лесами лежала земля усатых лехитов. К вечеру седьмого дня пути вдали показалась неширокая, заросшая густым камышом речка. Сова, ехавший впереди, сверился с мапой и молча указал вперед. Згур понял – Горскла. Там, за рекой, его ждет Хальг.

У перевоза, давно брошенного и пустого, никого не оказалась. На сером песке догнивал старый паром, пахло сыростью и тухлой рыбой. Фрактарии, спешившись, быстро осмотрели берег – пусто. Згур был уже готов приказать готовиться к ночлегу, когда над рекой пронесся резкий переливчатый свист. Фрактарии схватили копья, окружая комита, подняли обитые бронзой щиты.
– Эй, венеты! Вы привезли с собой вашего маленького Згури?
Кричали с противоположного берега – по-венетски, с уже знакомым полуночным выговором. Згур всмотрелся, но вечерний сумрак не позволял увидеть ничего – кроме серой береговой полоски и зарослей камыша. Он подумал, кивнул Сове. Парень вышел вперед, приложил ладони ко рту:
– А вы не забыли старенького Хальга?
В ответ ударил хохот.
– Скажи своему Згури, чтобы ехал сюда! Один, без вас! Здесь мелко, он даже не промочит ножек!
Фрактарии недовольно заворчали. Згуру и самому стало не по себе. Сканды коварны, им нельзя верить ни в чем. Но Олавсон неглуп. Убить лучевского воеводу можно куда проще, не приглашая в такую даль.
– Страшно? – за рекой вновь захохотали. – Трусишка Згури наделал в штанишки?
Это был вызов. Згур криво усмехнулся и вскочил в седло. Будь что будет!
Горскла и вправду оказалась мелкой – вода не достигала до стремян. Стена камыша быстро приблизилась, в ней зачернел узкий проход. Вдали мелькнул огонек костра.
– Сюда! Не свались с лошадки, маленький Згури!
Згур усмехнулся. На такие насмешки не обижаются. Сильный отвечает на смех смехом.
– Эй, где там ваш Хальг? Еще не убежал?
– О, нет, нет! – откликнулись совсем рядом. – Мне очень страшно есть, маленький ужасный Згури, но я тут!
Голос был иной. Тот, кто отозвался, был старше, и венетские слова выговаривал совсем по-другому: жестко, коверкая звуки. Хальг?!
Згур ударил коня каблуком и через мгновение оказался на берегу. Стена камыша была позади, прямо перед ним темнела лесная опушка. Костер горел чуть в стороне, а возле него столпились люди в знакомых рогатых шлемах. Згур придержал коня.
– Сюда! Маленький Згури все-таки промок! Пусть подсушит ножки!
«Рогатые» расступились. Вперед вышли двое – высокие, плечистые. На них не было шлемов. Отблеск костра осветил седые волосы того, кто шел первым. Второй был черен, как воронье крыло, длинные кудри падали на плечи, борода закрывала грудь.
Згур спрыгнул с коня, потрепал гнедого по крутой шее и, не торопясь, пошел навстречу. Седой, похоже, Хальг. Черный, наверно, родич, иначе не шел бы рядом с конугом…
Не доходя нескольких шагов, все трое остановились. Костер светил скандам в спину, но Згур уже мог разглядеть их лица. Седой, тот, что шел справа, был гладко выбрит, костистые скулы грозили порвать кожу, в небольших светлых глазах светилась насмешка. Второй, словно утонувший в черной бороде, смотрел угрюмо, набычась. Рука лежала на крыже меча – франкского, такого же, как у Згура.
– Чолом!
Згур взмахнул правой рукой, запоздало сообразив, что поздоровался по-огрски, словно перед Кеевыми кметами. Он хотел исправиться, повторив то же по-венетски, но этого не потребовалось. Седой внезапно захохотал.
– Чолом! – рука в кольчужной чешуе взметнулась вверх. – Боги! Быть не может так! Ты что, есть сполот, парень?
Згур обомлел, но растерянность длилась всего мгновение. Почему бы бродягам-скандам не знать о сполотах?
– Я не сполот, – Згур проговорил это на родном наречии. – Тепло, но не горячо! Может, снова попробуешь?
– Ты волотич, – голос того, кто был моложе, внезапно дрогнул. – Хальг, он волотич! Великий Дий!
Згур вновь изумился – «черный» говорил по-сполотски, чисто, словно в Кей-городе родился.
– Так-так! – седой покачал головой, на худом бритом лице мелькнула усмешка. – А мы с тобой, Мислабури, понять не могли все, кто есть страшный маленький Згури-Смерть!
Мислабури? Вспомнилось – у Хальга есть родич. Кажется, его зовут Мислабури Рацимирсон…
– Хорошо есть! – седой сложил на груди длинные руки, окинул гостя внимательным взглядом. – Значит, это ты, маленький Згури Иворсон? А я есть старенький дряхлый Хальг, что очень-очень боится тебя!
Светлые газа смеялись. Сканд вовсе не выглядел дряхлым, несмотря на седину и глубокие морщины, избороздившие лоб. Можно было лишь гадать, сколько им прожито – шесть десятков? семь?
– Я Мислабури… Мислобор, – черный нерешительно протянул вперед огромную тяжелую ладонь. – Чолом, Згур! Как там… у нас?
У нас?! Теперь уже сомнений не оставалось. Мислобор! Имя сполотское, хотя и редкое…
– Пошли к огню, – седой сканд оглянулся, повел плечами. – Мы сегодня долго-долго ехали. Надо погреть мои очень старые кости…
У костра они остались втроем. Воины в рогатых шлемах отошли подальше, к самой опушке. Згур присел на сухую прошлогоднюю траву, протянул ладони к огню.
– «У нас»? Это где, Мислабури? В Савмате? В Коростене?
– В Ории, – Мислобор грустно улыбнулся. – У нас… Говорят, для изгнанника и дым отечества сладок…
На миг Згуру стало не по себе. Он вдруг представил, как сам расспрашивает случайного знакомца о доме. Но о чем сказать? О горящих волнах Денора? О новой смуте?
– Ты видел дядю Войчу?
– Кого? – поразился Згур. – Какого Войчу?
– Есть такой маленький-маленький Войча, – усмехнулся седой сканд. – Теперь он стал большой-большой Светлый Кей. Наверно, он уже совсем забыть о свой маленький племяш и обо мне, старом Хальге. Но мы его помним.
И тут словно молния блеснула. Мислабури Рацимирсон – Мислобор, сын… Рацимира! Светлого Рацимира…
– Кей?!
Згур еле удержался, чтобы не вскочить, не замереть, подняв вверх подбородок и бросив руки на бедра, словно на большом смотре в Савмате, когда перед строем выносят алый Стяг с когтистым Орлом.
– Я был Кеем, Згур! – темные глаза конуга блеснули затаенной болью. – Я был сыном Светлого… Но к чему вспоминать? Этого уже нет… Как там у нас, расскажи!
Говорить было трудно. Мысли перескакивали – Коростень, Учельня, страшная Ночь Солнцеворота, сполоты и волотичи под Стягом Железного Сердца – и новая рознь, резня в харпийской земле, спор о Железном Венце, огры за широким Денором, хэйкан Сварг, чаклунья Танэла и всесильная Челеди…
Мислобор слушал, не перебивая, яркие губы сжались, нахмурились черные брови. На бритом костистом лице Хальга нельзя было заметить ничего – кроме легкой усмешки.
– Так-так, – проговорил он, когда Згур, выговорившись, умолк. – Бедному маленькому Войче тоже несладко есть. Бедный маленький Войча совсем забыть. Бедный маленький Войча никак не вспомнить, кто есть наследник Венца…
Наследник? Почему наследник? Згур попытался сообразить. По сполотскому обычаю наследовать должен младший. Потому и готовы многие в Савмате поддержать Велегоста – согласно давнему праву. Но есть еще какой-то Кеев закон. Им в Учельне рассказывали… Лествица! Наследует старший в семье. После Войчемира старшим будет… сын Светлого Рацимира!
– Не надо, Хальг! – Мислобор выпрямился, губы дернулись злой усмешкой. – Ты хочешь, чтобы туда пришли еще и мы? Нет, хватит! А не подниму меч на родичей!
– Ты, Мислобор, добрый-добрый есть! – Хальг покачал седой головой, повернулся к Згуру. – Жаль, что ты не увидишь маленького Войчу! Ты бы передал ему привет от старого злого Хальга. Я очень скучать по нему…
– Я передам. Я скоро поеду домой… – вырвалось у Згура, но слова застыли на языке. Домой? Поэтому он и здесь?
– О, да-да! – Хальг засмеялся. – Я тоже очень-очень хотеть домой, маленький страшный Згури! Мы все хотим домой, но остаемся здесь! Мы очень любим Великую-Великую Сурь! Какую половину ты любишь больше, Згури? Полночь? Полдень? На полночи девицы ленивы, но купцы жирны. На полдне, говорят, все наоборот. Был бы я молод, то предпочел бы шустрых-шустрых девиц. Но старый Хальг очень-очень стар, он любит жирных купцов…
Седой сканд шутил, но Згур понимал – шутки кончились. Для этого его и пригласили сюда. «Старый Хальг» тоже догадался, что венец распадается пополам.
– А Лайва Торунсона очень-очень старый Хальг тоже любит? – поинтересовался он. Ответом была довольная усмешка:
– Старый Хальг всех вас очень-очень любит. Мой самый лучший друг Лайв Торунсон очень-очень добрый есть! Он согласен подарить мне полночь, а сам хочет править в Белом Кроме. Но он совсем немножечко жадный, мой лучший друг! Ну почему бы ему не уступить мне Белый Кром? Я так много-много плакать!
Перевода не требовалось. Сканды не поделили Сурь. И теперь Хальг готов договориться с ним, Згуром, если тот уступит ему столицу. На миг Згур почувствовал омерзение. Ему предлагают резать на куски несчастную, разоренную страну – словно отрез богатой ткани, взятой при грабеже. Но возмущаться легко. А вот справиться с Лайвом, имея в заполье пять тысяч воинов Хальга, даже не трудно – невозможно.
– На полночи тебя все равно не поддержат, Згур, – негромко проговорил Мислобор. – Здесь верят в Вознесенного. Тебя боятся.
И это было правдой. Старые боги сплотили Полуденную Сурь, но они же оттолкнули полуночных венетов. Выбора не было, но Згур молчал. Это не его земля. Он просто наемник, за которого схватились в миг отчаяния, как за соломинку. Разве может он решать такое?
Вдали, за стеной высоких деревьев, послышался громкий, протяжный крик. Ночная птица – сыч или неясыть – спешила за добычей. Но Згуру показалось, что это голос тех, кто говорил с ним на Курьей горе. Его торопили. Чьи-то всесильные руки уже разломили венец пополам.
– Решаю не один я, – Згур отвернулся, чтобы не видеть хитрой усмешки седого конуга. – Если Лайв будет разбит, в Белый Кром может войти… кто-то другой.
Имени называть не стал – ни к чему. Хальг, наверно, знает – должен знать. Згура не примут в столице. Но великий боярин Асмут – свой, его любит «крестова людь». Сына Лута охотнее признают великим кнесом, чем скандского заброду. И тогда чернобородый вспомнит обо всем – и о лохматом венете, и об огрской девушке по имени Вешенка, и об Ивице. Да и Згуру с его «катакитами» едва ли позволят уйти, унося заработанное серебро.
– Кто-то, – задумчиво повторил Хальг. – Ай-ай-ай! Этот глюпий кто-то тоже очень жадный есть! Но пусть маленький страшный Згури не бояться! Пусть этот кто-то идет в Белый Кром! Один! Совсем один!
– С двумя сотнями латников, – усмехнулся Згур.
– Ай-ай-ай! Нам с Мислабури очень страшно есть! Две сотни латников! Но ничего, у старого-старого Хальга очень много ушей и очень много глаз. Если этот глюпий кто-то подойдет к столице, я успею убежать далеко-далеко! Я хорошо спрячусь, маленький Згури! Я стану мышкой и нырну в очень-очень глубокую норку!
Светлые глаза смеялись. Згур понял. Конечно, у Хальга много ушей и много глаз. Асмута не пустят в столицу. Ни одного, ни с его конницей.
– Наверно, маленький Згури хочет, чтобы этому кто-то не причинили зла? О да, мы не причиним ему зла. Нет-нет! Мы пришлем тебе его голову, и она скажет, что мы были с ним очень-очень добры…
И вновь Згур почувствовал, как в душе закипает гнев. Ему предлагали предательство. Пусть он ненавидит Асмута, пусть великий боярин – враг всех, кого он любит, но они – союзники. Асмут не предавал его…
Вновь закричала птица, и в ее крике слышался хохот – злой, торжествующий. Пути назад не было. Старое правило, известное всем, кто играет в «Смерть Царя». Взялся за деревянную фигурку – ходи! Великого боярина подставляли «под бой».
– Сначала – его! – Згур взглянул на умирающие угли костра, покачал головой. – Потом меня…
Седой и черный переглянулись.
– О, да-да! – кивнул Хальг. – Разве можно верить злым коварным скандам? Ты не верь, маленький Згури! Ты просто немножечко вспомни, что есть еще мады, есть алеманы. Если я возьму Лучев, они перейдут границу. Я не жадный есть, мне хватит и этой войны. Жадный не я, жадный – Лайв Торунсон. К тому же нам с Мислабури спешить некуда есть. Если не я, а мои внуки когда-нибудь будут править всей Сурью, старый Хальг порадуется за них в Золотом Чертоге. У тебя нет дочки, маленький Згури? Если нет, то поторопись. Мой внук, твоя дочь – почему бы не отдать им Сурь, когда придет наш час?
Згур покачал головой. Когда это еще будет? Да и не нужна ему Сурь – ни вся, ни Полуденная. Его место в Коростене. Вот только кончится война…
– А чтоб старый Хальг не забыл об этом кто-то, пришли мне весть, когда кто-то пойдет на Белый Кром…
Згур сцепил зубы, чтобы не ответить черным словом. Асмут – враг, но они сражаются плечом к плечу. Это даже не измена, это хуже!
Седой конуг словно читал его мысли:
– О, да-да! Тебе не жалко этого кто-то, но жалко себя, маленький Згури! Мне тоже жалко себя, старого злого Хальга. Я ведь знаю моего друга Лайва Торунсона много-много лет. И скоро он попросит подмоги – против тебя, маленький Згури-Смерть! И я буду ему обещать… Убить врага легко есть. Погубить, того, кого знаешь – трудно. Так и хочется предупредить, намекнуть… Каждый должен свое ремесло знать. Ремесло наше – война есть. Не всякому оно по плечу есть! Знаешь ли ты, маленький Згури, лохматого венета с собачьим именем?
– Собачьим? – поразился Згур, но тут же вспомнил:
– Ярчук?
Ну, конечно! «Чугастр» сам рассказывал!
– О, да-да! Страшный воин Ярчук! В бою он очень-очень страшный есть! Но потом он совсем не страшный! Когда мы брали село или гардар, он все нас просить, чтобы мы не трогали чужие женки! Он очень просить и очень ругаться! И драться тоже!
Мислобор хмыкнул, вспоминая. Згур тоже улыбнулся. Все верно, «женки», как известно, святы! Молодец, «чугастр»!
– Вот такие мы добрые есть, маленький Згури! Даже когда надо убить врага. Или друга, ставшего врагом. У нас есть песня про конуга Ингвара. Жаль, ты не знаешь скандского, это хорошая песня. Мне ее не пересказать на сполотский…
– Я могу перевести, – негромко проговорил Мислобор. – Я тоже знаю эту песню. Ее сложили много лет назад про Ингвара Могучего. А поется в ней вот что…
Мислобор откинулся на локоть, мгновение помолчал и заговорил мерно, распевно, словно в такт неслышной мелодии:
– Две вести пришли к конугу Ингвару. Одну, вместе с богатыми дарами, прислал сват его Магнус. Другая же пришла из сурской земли, от жены его верной, что гостила у отца. Не стал Магнус присылать харатью с письменами, прислал он певца сладкоголосого, чтобы позвал тот Ингвара в город Роскильду на семейный пир…
Мислобор на миг умолк, и тут же закричала птица, совсем близко, рядом. Теперь в этом крике слышался страх, словно ночной гость знал, о чем идет речь у гаснущего костра.
– …Супруга же Ингвара Могучего написала ему письмо на кожаном свитке. Велел прочесть письмо конуг, и узнал, что видела его супруга сон. И в том сне, словно наяву, привиделось ей, будто едет Ингвар в гости к родичу. Но стал багрец его мантии кровью в чужом терему. И молила супруга Ингвара не ездить, остаться дома. И заклинала его всеми богами. Но посмеялся могучий Ингвар, верил он другу своему Магнусу. И поехал он морским берегом, не взяв даже щита и брони, с одним мечом у шитого серебром пояса. Певец же, что послан был за ним, ехал рядом, и тяжко было на его сердце…
Згур прикрыл глаза и словно наяву увидел пустынный песчаный берег. Но вместо синей морской глади на песок обрушивались огненные волны – неслышные, еле заметные в ярких лучах Небесного Всадника.
– …И решил тогда певец предупредить могучего Ингвара. Но давал он страшную клятву и не мог вести прямые речи. Поэтому запел он песню про молодого конуга, которого зовут в гости теща и тесть, зовут, чтобы погубить злой смертью. И не слышит молодой конуг, как предупреждают его шумные волны, как свистит в ушах ветер, как тревожно ржет его вороной конь. Едет конуг на верную смерть – и улыбается в ожидании веселого пира…
Мислобор вновь ненадолго умолк, а Згуру представилось чернобородое лицо с тонкими красивыми губами. Согласился бы Ярчук вот так, спокойно, с улыбкой, отдать своего кровника в руки врагов? Наверно, нет. Но ведь Асмут не кровник комиту Згуру! А если надо защитить Ивицу, то должно сходиться с обидчиком лицом к лицу, как и надлежит альбиру…
– …Слушает Ингвар песню, подпевает, улыбается яркому солнцу. Невдомек ему, что песня эта – о нем самом. Срывает он листья клена, украшает ими сбрую своего коня, утыкивает цветами конский очелок. И понимает певец, что не спасти ему Ингвара, суждена ему смерть, влечет его темная сила к бесславной гибели. Наверно, завистливые боги послали Ингвару этот ясный весенний день, чтобы опьянить его разум. Едет могучий Ингвар, не чуя близкой гибели, а вдали уже показались черные вежи Роскильды, и громко поет соловей, и пятнами крови алеет пахучий шиповник…
Негромкий голос умолк, и холодом повеяло от угасшего костра. Згур потер разом похолодевшие руки. Да, сейчас весна, скоро запоют соловьи, а там и шиповнику цвести. Только здесь, в Сури, он, говорят, не красный, а белый…
– Моего отца зарубили во сне, – вновь заговорил сын Рацимира. – Дядю убили отравленной стрелой. Другие родичи погибли так же – не в честном бою. Вначале я ненавидел убийц, но потом понял – это и есть власть. Ее добиваются только так – изменой и подлостью. Поэтому я не вернусь в Савмат. Никогда!
– Ну-ну! – Хальг громко рассмеялся, хлопнул чернобородого по плечу. – Маленький Мислобор еще передумает! Маленький Мислобор еще захочет надеть Железный Венец! Жаль, я узнаю об этом только в Золотом Чертоге! Ты не поможешь ему, маленький страшный Згури?
Трудно сказать, шутил ли седой конуг. Згуру стало не по себе. Кей Рацимир погиб, убитый давней изменой. В Ории забыли о нем, но сын не забыл, и кто знает, не поднимется ли над Савматом скандский меч? Когда-то он сам мечтал отомстить за отца. За Навко, погубленного Ивором сыном Ивора…
– О, старый Хальг совсем забыть! – сканд огорченно вздохнул. – И ты, маленький Мислабури, не напомнить глюпому старому Хальгу! Мы не кормим гостя! Страшный Згури обидится и проглотит нас вместе с костями. О, да-да, я уже слышать, как скрипят его страшные острые зубы!
Конуг махнул рукой. Один из «рогатых» неслышно приблизился, положил возле костра тяжелый кожаный мешок. За мешком последовал румский кувшин с острым дном и витыми ручками.
– Мы выпьем вино и съедим лепешка! Тогда страшный Згури не съест нас!
Есть Згуру совсем не хотелось – как и пить. Но отказываться нельзя. Таков обычай, с обычаем не спорят.
Седой конуг извлек из мешка большую плоскую лепешку, протянул Згуру:
– Это Сурь, конуг Згури! Старый Хальг держит свою часть – держит крепко, не отпустит. Мне полночь, тебе полдень. Ломай!
Хотелось сказать «нет», но рука сама потянулась вперед. Свежий, хрустящий хлеб надломился легко, словно разрубленный невидимым мечом.

Глава семнадцатая. Два Холма.

Черные лодейные носы с легким шорохом врезались в желтый песок. Десятки рук тут же подхватывали тяжелые, пахнущие смолой корпуса, и лодьи, словно сами собой, въезжали на залитый бешеным летним солнцем берег. Стоял крик сотен глоток – почти половина Лучева собралась здесь, на обычно безлюдном берегу Лаги. Встречали победителей. Отряд Крюка возвращался из Скандии.
Сам сотник был уже на берегу. Лицо под рогатым шлемом радостно скалилось, в руках плясала тяжелая скандская секира, словно неугомонный фрактарий был готов рубиться с каждым, кто встречал его у речного плеса. Белые неровные зубы блеснули, правая рука взлетела вверх:
– Комит! Мы их всех, всех! Всех уродов до единого!
Згур знал – это правда. Поход Мести, как уже успели окрестить этот набег, стал самым страшным, что видела Скандия за сотни лет.
С лодей скидывали добычу – прямо в кулях, не разбирая. По песку рассыпались серебряные гривны, кубки, тяжелые блюда, связки ножен с цветными каменьями, меха, золотые женские прикрасы. Фрактарии, посмеиваясь, примеривали бесценные песцовые и горностаевые шубы и гордо бродили в них по берегу, не обращая внимания на лютую жару.
– Комит! Комит! Слава комиту! Единорог! Единорог!
Они были счастливы. Тяжелая война наконец-то обернулась верной добычей, и теперь каждый с довольной усмешкой вспоминал встречу на перекрестке у двух камней. Они не ошиблись, признав неведомого бродягу своим вождем.
Крюк, не утерпев, махнул рукой и бросился к одной из лодей – выгружать очередной особо тяжелый куль. Згур так и не успел спросить, чей шлем и чью секиру прихватил с собой сотник. Секира была хороша – с серебряными львами, гордо ступавшими по серой стали, а шлем и того приметнее – из темной бронзы, покрытой обильной золотой насечкой.
А крик все рос, поднимаясь к белесому жаркому небу. Лучевцы радовались не меньше «катакитов». Им тоже достанется немало из привезенного добра, а главное – Поход Мести впервые изменил извечный ход войны с жестокими пришлецами. Теперь не венетские, а скандские поселки дымились черной гарью, и не венетским, а скандским девушкам предстояло оплакивать свою горькую участь в бесконечном плену. Пленниц было много – их, нагих или в одних полотняных рубахах, сгоняли с лодей на берег, подталкивая древками копий, словно стадо. Стоял хохот, фрактарии жадно тянулись к испуганным, онемевшим от стыда и горя белокурым красавицам, успевшим уже за долгие дни похода испытать все ужасы неволи. На обнаженных телах темнели синяки, мочки ушей, потерявших серьги, запеклись кровью. Згур еле заставил себя смотреть, не отворачиваться. Хорошо, что второй воевода Ярчук не видит этого! Венет был за Певушей, где среди густых лесов ткалась новая «паутина»…
…Уже месяц они наступали. Больших боев не было. Отряды лучевского ополчения вместе с фрактариями вытесняли «рогатых» из сел и поселков, постепенно подходя к кромке леса. Лайв отступал, стягивая свои ватаги к Урому – большому городу, стоявшему на полдороге от Белого Крома. Воевали не одни лучевцы. Восемь городов Полуденной Сури признали комита Згура верховным воеводой. Силы стали равны – полутора тысячам скандов противостояло восемь сотен обученных бойцов и еще столько же ополченцев. Но «рогатые» не спешили принимать бой. Поговаривали, что Лайв Торунсон шлет гонца за гонцом к верному другу конугу Хальгу. Однако тот стоял далеко, на полночь от Белого Крома, и не торопился выступать…
Из полутора сотен, отплывших в Скандию, вернулось девять десятков. Вернулись не одни. Кроме пленниц, на лодьях оказалось немало бывших невольников, когда-то увезенных скандами на берега угрюмых фиордов. Теперь они возвращались, вдоволь вкусив вражеской крови. В толпе то и дело слышались радостные крики – матери узнавали сыновей, жены – мужей. На берегу уже раскидывались скатерти, в кубки лилась пенная брага. Да, все изменилось. Теперь другим предстояло оплакивать сожженные дома и уведенные в полон семьи.

Пир начался почти сразу и тянулся до глубокой ночи. Гуляли все – и лучевцы, и «катакиты», и обезумевшие от радости бывшие рабы. Костры горели прямо между куч сваленного на берег добра, а у брошенных на песок пленниц толпились гогочущие воины. Згур понимал – победителей не остановить. Он уже видел такое – в черную Ночь Солнцеворота, когда пали последние защитники вражеского табора. Страшный обычай войны, превращавший людей в обезумевшее зверье.
Крюку Згур пить не дал. Да тот и не спешил, успев, вероятно, принять свое на обратном пути. На песок легла мапа, и сотник с азартом принялся рассказывать о том невероятном, что удалось совершить. Згур слушал, не перебивая. Он мог гордиться – такого еще не было никогда. Никто еще не решался тревожить «рогатых» в их холодном полуночном логове – ни венеты, ни алеманы, ни отважные франки. Слишком велик был страх перед «ужасом скандским».
Заморских грабителей защищал не только страх. Опытные воины, сканды, уходя в очередной набег, оставляли у родных берегов надежное прикрытие. Десятки лодей под цветастыми парусами бороздили холодное неприветливое море, скрывались за поросшими седым мхом утесами, поджидая врагов в горловинах узких фиордов. Хозяева моря могли не беспокоиться за берег – ни один корабль не мог безнаказанно пристать к этой бесплодной скалистой земле. И когда навстречу скандских лодьям ударяли шипящие струи Пламени Смерти, воины в рогатых шлемах даже не успевали понять, что происходит. Высокие горы отделяли один залив от другого, и гибнущие селения не успевали подать весть соседям. И вновь скандские лодьи мчались навстречу дерзким врагам, и вновь работали меха, подавая земляной жир в смертоносные раструбы. Черные лодьи мчались к беззащитным селениям, и удивленные сканды выходили на берег, не ожидая, что им навстречу плывет сама Смерть.
Двадцать три поселка лежали теперь в черном пепле. Сгорел и дом самого Лайва – вместе со всеми, кто пытался защитить семью конуга. Крюк не стал жертвовать воинами, приказав перетащить с лодьи страшный «чан». Старое сухое дерево загорелось сразу, и вскоре из-под дымящихся руин «катакиты» уже выкапывали спекшиеся слитки награбленного за давние годы серебра. Шлем, который когда-то носил отец Лайва, уцелел чудом – и теперь красовался на голове сотника. Там же нашлась и секира, с которой ходил в бой прадед конуга.
Згур взглянул на мапу. Двадцать три поселка, почти все, чем владел Лайв Торунсон. Немногие уцелевшие, успевшие спрятаться среди скал и утесов, обречены на скорую гибель. Фрактарии резали скот, превращали в пепел запасы зерна. Горе, которое сеяли сканды по всему свету, теперь вернулось к ним самим.
Владений Хальга не трогали. Крюк с усмешкой рассказал, что вначале воины Олавсона пытались помогать соседям, но вскоре, что-то сообразив, предпочли отсиживаться за высоким частоколом. Слух о том, что Згури-Смерть договорился с Хальгом, добрался и до Скандии. Поговаривали даже, что «рогатые» Олавсона сами под шумок разграбили и сожгли несколько поселков, надеясь свалить вину на непобедимых воинов Згури Иворсона. Дело сделано – дружбе конугов не быть. Даже если Хальг решится помочь Торунсону, тот уже не поверит бывшему товарищу.
– Ну я тебе скажу, комит! – кулак фрактария ударил по берестяной мапе. – Ну, выпустили мы кишки уродам рогатым! Да теперь и войне конец!
Згур усмехнулся, не став спорить с горячим румийцем. Войне не конец. Напротив, именно сейчас Лайв должен ударить – всеми силами, не глядя. Слишком страшные вести придут из Скандии. На это и был расчет. Обезумевшие от злобы сканды забудут обо всем, кроме мести. И тогда все решится в одном бою…
Совсем рядом послышались веселые крики. Несколько «катакитов» тащили за руку перепуганную девчушку. Белокурые волосы падали на обнаженные плечи, в светлых глазах застыл безнадежный ужас. Увидев Згура, она рванулась вперед, упала на колени, что-то залопотала. А фрактарии уже тянули ее назад, крепкие пальцы впивались в худое тело, кто-то накрутил на руку длинную прядь, дернул, что есть сил. Девушка отчаянно закричала…
Згур отвернулся. Внезапно представилось, что он среди сполотских шатров, и кметы Рыжего Волка вот так же празднуют победу. Двадцать лет назад Кеевы латники тоже плыли от поселка к поселку на своих черных лодьях, приближаясь в мятежному Коростеню…
Крик стих, сменившись довольным хохотом веселящихся «катакитов». Згур сцепил зубы – нет, ничего сделать нельзя. Он сам вмешался в чужую войну. И теперь отступать поздно.
Крюк, не выдержав, потянулся к тяжелому меху, в котором плескалось красное алеманское вино. Згур поднял кубок, но лишь омочил губы. Вино горчило, как горчила сама победа. На истоптанном, политом кровью снегу Четырех Полей он знал, что защищает Край. А что он делает здесь? Спасает беззащитную Сурь – или цепляется за венец, обещанный на Курьей горе?

Каменный глаз вновь вызывающе сверкал, и столь же ярко блестела гладкая лысина. Великий мудрец Гунус был занят – да так, что даже не мог ответить на Згурово «Исполать!» А вот чем занят – сказать оказалось мудрено. На высоком помосте громоздилось нечто непонятное, издали напоминающее небольшую ветряную мельницу. Лысина то склонялась к самым крыльям, то вновь возносилась вверх…
– Вареники-то, дядя Згур! – Вешенка улыбнулась, кивнула в сторону накрытого стола. – Простынут, чай! А я старалась, с утра печь топила…
Згур усмехнулся. Здесь, на Ярчуковом подворье, все было по-прежнему. Разве что вишни зацвели и пробились сквозь траву желтые горячие одуванчики.
– Ешьте, дядя Згур! Дядя Гунус потом поснидает.
– Садись, боярин! – Ярчук тоже улыбнулся, кивнул на лавку. – Оно и вправду – простынет…
Второй воевода Ярчук этим утром вернулся из-за Певуши. Згур хотел было вызвать его в кром, но передумал и сам напросился в гости. Здесь, вне каменных стен, говорить было проще.
Вареники оказались хороши. Даже венет, забыв о своей обычной хмурости, весело усмехался, вовсю работая большой резной ложкой. Згур уже не раз замечал, что Ярчук изменился, да так, что порой и узнать трудно. Разве что длинные волосы да бородища напоминали о страшном «чугастре», который когда-то накинулся на Згура посреди заснеженного двора Палатиновых Палат.
– Отож, – венет удовлетворенно отложил ложку, неспешно вытер усы. – Кваску хлебнешь, боярин? Али бояре квас не пьют?
– От боярина слышу, – не преминул откликнуться Згур, не без удовольствия приметив смущение на обычно невозмутимом лице Ярчука. К своему боярству венет привыкал с трудом.
– Бояре – они кто? – Згур отхлебнул густого лилового квасу. – Бояре – они просту людь зобижают, подати немерянные гребут, на перинах мягких прозябают…
– Оно б и по шее можно, – ни к кому не обращаясь, заметил Ярчук и прищурился, глядя на стоявшее в самом полудне солнце. – Бояре – они людь обидчива, кубыть чего – и по сусалам. А иные и до сих пор руками, кубыть граблями, машут, отпору дать не могут…
Венет скосил на Згура смеющийся глаз – и оба захохотали. Да, не тот стал Ярчук! Словно помолодел, сбросив сразу два десятка тяжелых лет. Если б не бородища в знакомых косичках, то как раз на свои двадцать четыре тянул.
– Я вот чего вспомнил, боярин. Костяну Девку, что нам ворожила. Не забыл?
Згур кивнул:
– Которая тебе бороду обрить велела и в баню сходить?
Широкая ладонь вцепилась в косички, словно защищаясь от невидимой бритвы.
– Баня, это понятно. Как без бани-то! А борода она того… Этого… Не в ней суть. Ведь чего вышло? Не повернули мы с тобой, боярин, назад, вот и сталось, кубыть обещалось. И шорох прошуршал, и гром прогремел…
Спорить не приходилось. Не схватись Згур за меч с Единорогом, кто ведает, как бы все обернулось? Права, права Девка!
– Вот только в толк не возьму, боярин, чего это Костяная про хотение наше говорила. Кубыть одного хотим, да не всем достанется?
Голос Ярчука звучал как-то странно. Згур удивился, но тут же смекнул. Уж не о кнесне ли речь? Ведь давно уже в Лучеве поговаривают, что должно Горяйне мужа подыскать, да не простого – воеводу славного, чтобы землю берег да охранял. И если то, что Згур заметил, правда… Бедняга-«чугастр»! Нашел себе зазнобу – снегурку ледяную!
– А я так мыслю, – Згур задумался, усмехнулся невесело. – Оба мы домой хотели. Ты дома, Ярчук. Я – сам видишь…
Венет нахмурился, пальцы вновь скользнули к густой бороде:
– Отож, боярин молодой. Так ведь не можно тебе домой! Большой боярин мне тебя оберегать повелел…
Привычные слова прозвучали как-то неуверенно. Кажется, Ярчук и сам в сомнение вошел, должно ли «молодого боярина» домой не пускать. Згур только головой покачал, не желая спорить. Недолго осталось – до последней битвы с Лайвом.
– Вечером в кром придешь, кнесне расскажешь, что видел.
– Кнесне? – Ярчук насупился, сдвинул мохнатые брови. – Оно, конечно… Да только лучше я тебе, боярин, обскажу…
Згур еле сдержал улыбку. Воевода Ярчук в последнее время старался не попадаться Горяйне на глаза. Видать, боярская шапка оказалась слишком тяжела для венета.
– Мне можешь сейчас. А кнесне – вечером.
Венет почесал буйные кудри, тяжко вздохнул:
– Ин ладно… А тебе вот что скажу, боярин: быть битве. Лайв окаянный села жжет, пашни коньми топчет. Да к Урому своих скликает. Слухача его словили, он возле наших постов оживался. Говорит, супостат, велено узнать ему было, сколько наших за Певушей, и где броды получше, абы комонные пройти смогли.
О том же сообщал и «человечек» Асмута. Сканды разоряли страну, понимая, что придется уходить. Но напоследок Лайв готовил удар. Броды на Певуше, значит?
– Ты вот что, Ярчук…
Договорить Згур не успел. Рев – страшный, нечеловеческий, ударил по ушам. Как будто дюжина медведей, рассвирепев, кинулась к дощатому столу доедать вареники из глиняной, покрытой блестящей поливой миски. Згур сам не понял, как успел вскочить на ноги, как в руке очутился меч…
– Мать Болот!
Поминать Заступницу было самое время. Рев шел от деревянного помоста, над которым сверкала знакомая лысина. В первый миг Згуру почудилось, будто ревет сам Гунус, не иначе, палец прищемив или кувалду уронив на самое чувствительное место. Но, конечно же, ревел не он – ревело то странное, что возвышалось на помосте. Мельничные крылья отчаянно крутились, к небу вздымался густой черный дым. В ноздри ударила резкая острая вонь…
– Отож! – Ярчук скрестил пальцы знаком оберега и даже на шаг отступил. – Никак махиния евойная загуркала?
Згур попытался понять, что происходит на помосте, но сделать это оказалось мудрено. Гунус, похожий в своей черной хламиде на огромного нетопыря, приплясывал у какой-то уродливой бочки, из которой торчали несколько широких раструбов. С бочкой был соединен толстый штырь, на котором и вращались мельничные крылья. Все это «гуркало» и воняло. Запах был знаком. Згур хлопнул себя по лбу. Ну, конечно, земляной жир!
– Махиния! – с уважением повторил Ярчук. – Гуркает!
Внезапно рев сменился шипением. Из бочки ударил столб белого пара. С громким визгом Гунус отскочил – и брякнулся с помоста прямо на цветущий клевер. «Махиния» подпрыгнула, выпустила еще одну струю пара, на этот раз серого – и умолкла. Мельничные крылья, поскрипев медленно остановились.
– О горькая судьбина! – мудрец с трудом приподнялся, почесывая ушибленное место, на которое довелось упасть. – Не тягнеть махиния! О дух Сопром-Атум, пошто шкодишь в трудах штучных!
Отряхнувшись и отстранив Вешенку, пытавшуюся привести в порядок его изрядно помятую хламиду, Гунус глубоко вздохнул и повернулся к Згуру:
– О вьюнош! Не строй насмешки над катакастрой моей, но отнесись с должной сердечностью…
Згуру ничего не оставалось, как пообещать ни в коем случае не строить насмешки над загадочной «катакастрой» и заверить ушибленного мудреца в своем самом сердечном отношении – и к нему, и к его «махинии».
Подбодренный этим Гунус погладил лысину, поправил сползший на щеку каменный глаз и улыбнулся:
– Истинно глаголят, что работа и труд все перетереть могут. Хоть и гласят невежды, что неможно махинию перпетную изготовить, однако же ведаю я путь борзый, которым и пройду до последней дефиниции. Ибо написано в вершах…
Згур понял, что пора прощаться. В последнее время при упоминаниях о «вершах» у него начинали ныть зубы.

Короткий рассказ Ярчука только прибавил уверенности. Решающий бой близок. Уже много раз Згур разворачивал мапу, пытаясь поставить себя на место врага. Что бы он сделал? Лайв неглуп, он опытный воин, его сканды не разучились воевать…
То и дело вспоминался разговор на берегу тихой Горсклы. Хальг Олавсон – мастак шутить, но шутки его не столь просты. Седой конуг считает Лайва жадным. Почему? Только ли потому, что Торунсон не желает отдавать Белый Кром? Но это не жадность, а трезвый расчет. Кто владеет столицей – владеет страной.
Но все же Хальг прав – Торунсон жаден. Згур помнил, какой стала Полуденная Сурь, попавшая под власть скандов Лайва. Торунсон грабил, безжалостно забирал последнее – и теперь ему нелегко будет найти даже хлеб: разоренные, испуганные селяне не сеяли озимых. Не то Хальг – Олавсон быстро поладил не только с боярами и «крестовой людью», но и почти со всеми, кто живет на полночи. Значит, Лайву остается выбор – либо уходить, заключив непрочный мир, либо броситься на Лучев, чтобы прокормить своих «рогатых».
Но была еще месть. Не сумев защитить свою землю, конуг потерял лицо. Его проклянут уцелевшие – и навеки ославят его род. Торунсону осталось одно – смыть кровь кровью. Итак, никакого мира! Только битва – быстрая, победная, чтобы на развалинах Лучева справить тризну по убитым родичам и друзьям.
Сейчас Лайв отступал, но этот отход напоминал движения зверя, готовящегося к последнему прыжку. Как только полторы тысячи «рогатых» соберутся возле Урома – зверь прыгнет, чтобы вцепиться в горло врагу стальными клыками.
Сотни Гусака и Сажи стояли за Певушей, там же притаились в засадах и секретах Ярчуковы лучники. Лучевские сотни – Долбилы, Вересая и третья, недавно собранная из молодых добровольцев, сторожили броды. Еще три сотни, присланные соседями, стояли у самого города. А в лесах, чуть дальше на закат, притаились латники Асмута Лутовича, вернувшиеся из дальнего набега. Это было все, что мог собрать Згур, не считая необученных посадских, от которых в бою толку мало. Эти покуда охраняли свои города и ближние поселки.
Оборона была построена так, как объясняли наставники в Учельне: в три полосы, с опорой на каменные городские стены. Но Згур понимал – этого мало. Стальной скандский кулак – полторы тысячи опытных воинов – прорвет тонкую линию катакитов, разгонит неопытных горожан и расшибет старые лучевские вежи.
Да, Лайв ударит! Должен ударить! Обязан! И если он еще не сделал этого, то только потому, что ждет помощи от своего друга конуга Хальга!..
Згур понял – ждать нельзя. Хотелось поговорить, посоветоваться. Но с кем? Кнесна, любившая надевать кольчугу и выезжать перед строем, в жизни не командовала и десятком. Ее бояре? Смешно и думать! Гусак и Сажа – просто хорошие рубаки, а Чудика уже нет…
Оставался один человек, без которого Згур не мог обойтись, хотя менее всего ему хотелось слушать его советы. Асмут Лутович уже два дня, как вернулся в Лучев. Он даже прислал коротенькое письмецо, на которое Згур не стал отвечать…

– Согласен, – великий боярин кивнул, отхлебнул из тяжелого кубка. – Ждать Лайва нельзя, Згур Иворович! Надо бить самим!
В знакомом очаге, несмотря на теплую погоду, по-прежнему горели дрова, но теперь пламя играло темно-багровыми отсветами. От углей тянуло резким пряным духом. Згур даже не решился спросить, чем на этот раз решил развести огонь чернобородый.
– Если он ударит, нам придется укрыться за стенами. Их полторы тысячи, и город не удержать. Даже если отобьемся, сканды уничтожат все в округе: села, посевы…
– Значит, вперед?
Згур старался не смотреть в лицо Асмуту. Все время казалось, что боярин знает – и о беседе на берегу Горсклы, и об Ивице…
…Девушки в городе не было. Асмут отправил ее в Жирицы – маленькое село на закат от Лучева. Только однажды Згур сумел тайком съездить туда. Ивица поправлялась медленно, даже вставала с трудом. При воспоминании об этом руки сами сжимались в кулаки…
– Да, Згур Иворович, вперед. И сейчас же. Честно говоря, я думал, ты уже отдал приказ…
Отдать приказ было просто. Но для такого боя нужны все силы, а часть сотен еще стоит по городам…
Боярин поставил кубок на резную крышку маленького столика, откинулся на спинку кресла.
– Мои латники будут ждать. И я тоже. Но прежде мы должны договориться…
Он помедлил, словно подчеркивая весомость того, что будет сказано.
– Мы сделали первый шаг, Згур Иворович. Затем второй. Настало время для третьего. Но все имеет свою цену…
Великий боярин не спеша встал, подошел к слюдяному окошку, за которым неярко светило закатное солнце.
– Я был в Белом Кроме. Тайно…
Згур чуть было не присвистнул. Вот как! Асмут тоже не терял времени даром. Только чернобородый оказался откровеннее, чем он. Или просто казался?
– Я договорился – нам откроют ворота. Конечно, если мы сможем разбить Лайва. Лучше всего идти на столицу сразу после битвы, пока не узнает Хальг. Думаю, мы сможем это сделать…
Чернобородый говорил «мы», но в этом слове отчетливо угадывалось гордое «я».
– Многие в Белом Кроме готовы признать Олавсона, поэтому нам следует поспешить. Кое-кого придется повесить сразу, а еще лучше – толкнуть на небольшой мятеж. Несколько сотен трупов – хорошая основа твердой власти. Но это – потом, сначала мы должны войти в столицу…
– «Мы», – не утерпел Згур.
Асмут замолчал. Тишина была вязкой, тяжелой, только дрова продолжали чуть слышно потрескивать, и этот привычный звук почему-то казался зловещим.
– Это и будет третий шаг, Згур Иворович. Мы должны договориться…
Он вновь умолк. Згур тоже не спешил. Странно, но мысль рассказать о разговоре с Хальгом даже не приходила ему в голову. Быть может, лепешка, разорванная у гаснущего костра, оказалась слишком по вкусу.
– Ты – хороший воевода, Згур Иворович. У тебя хорошее войско. Но этого недостаточно, чтобы править всей Сурью…
Згур хотел возразить, что ни о чем подобном и не думал, но почему-то смолчал. Кого уверять? Этого убийцу, уже считавшего трупы, по которым он войдет в Белый Кром?
– Война на полночи будет совсем другой. Там будет нужен не только меч. На полночи бояре сильнее, богаче города. Там нужно договариваться. И делать это должен кто-то свой…
«Кто-то»! Згур невольно усмехнулся. Хальг тоже любит это слово.
Асмут заметил. Темные глаза блеснули:
– Пора сбросить личины, воевода! Я хочу править в Белом Кроме! И я буду там! Великий кнес погиб, погибли его родичи. Я – самый близкий. А мои латники быстро убедят тугодумов!
Згур молчал. Вспомнился первый разговор с бедной девушкой. Да, Ивица была права. Все в Лучеве мечтали только о спасении, а чернобородый уже думал о Венце.
– Ты умный человек, Згур Иворович. А умный должен видеть, что он может, а что – нет. Ты не станешь великим кнесом. Если хочешь, объясню почему.
– Я чужак, – Згур пожал плечами. – Не чту Вознесенного…
– И это тоже. Но главное – тебя не захотят бояре. А без них нам не освободить полночь. Итак – ты не должен думать о Венце…
– А о чем мне думать? – вновь не утерпел Згур. Слишком самоуверенно говорил чернобородый.
– Ты, кажется, хотел вернуться домой? – Асмут впервые улыбнулся. – Тебе, как воеводе, полагается награда, ну и конечно, подарки от благодарного быдла. Девочки с цветочками, народные гуляния… Но поговорим серьезно…
Улыбка исчезла, превратившись в оскал:
– Ты слишком умен, чтобы просто так уйти, Згур Иворович! Поэтому договоримся так: мне – Белый Кром, тебе – Лучев. Можешь прихватить еще пару соседних городишек – не жалко. Здешнее быдло готово перед тобой ползать на брюхе – пусть ползает. Стоит лишь намекнуть, что кнесне Горяйне нужен супруг, и ты опомниться не успеешь, как станешь кнесом…
Намекнуть? Вот, значит, как? Кажется, уже намекнули…
– Горяйна – не та женщина, с которой сладко на ложе. Она, даже лежа под мужем, будет думать о державных делах. Но Горяйна – не единственная девка в городе…
Теперь в словах чернобородого слышалось презрение. Згур вспомнил платок, прикрепленный к шлему, и сцепил зубы. Кажется, Асмут действительно принимает его за обычного наемника! Зря! Хальг думает иначе…
– Такова цена, воевода. Что скажешь?
Ответить? Темные глаза глядели в упор, и Згуру внезапно показалось…
– Что сказать, Асмут Лутович? Ты ведь и сам не все сказал!
– Да…
Чернобородый отвернулся, отошел к стене, бросил взгляд в гаснущее окно.
– Не все… Не хотелось обсуждать это с чужаком, но раз речь идет о Лучеве… У меня есть еще одно условие. В городе живет человек, который мне много должен. И есть девка, которая мне нужна. Ты мне их отдашь…
Негромкий голос боярина постепенно окреп, налился тяжелой ненавистью.
– Твой воевода – Ярчук… Этот беглый холоп убил моего сына. Единственного… Убил предательски – в спину. Я хочу содрать с него кожу – медленно, кусок за куском. Он – мой. И его девка – эта огринка – тоже моя. Она наложница сына…
Згур отвернулся, что Асмут не увидел его лица. Чернобородый помнил обо всем – даже о Вешенке.
– Я думал, что сучонка давно сдохла, но она оказалась живучей. Мне сообщили, что эта девка здесь, в Лучеве. Я не собираюсь спать с нею. Но эта дрянь предала мою кровь, и отдам ее своим стражникам на недельку-другую. Пусть почувствует, что такое измена! А потом, если не сдохнет – сожгу в срубе. Это мое право, Згур Иворович, и мой долг перед отцом. И ты не станешь мне перечить…
Згур вспомнил улыбающуюся Вешенку, зовущую его попробовать вареников – и понял, что седой сканд прав. «Кто-то» не доберется до Белого Крома! Но внезапно перед глазами встало лицо отца, такое, каким он видел его во сне. Еще совсем недавно он, сын Навко Волотича, тоже мечтал о мести! И это тоже казалось его правом и его долгом…
– Думаешь, я слишком жесток, Згур Иворович? Хвала богам, если твои близкие живы и здоровы…
Згур понял – он не судья Асмуту. Никогда он не отдаст венета и его приемную дочь этому холодному жестокому человеку, но судить великого боярина он, Згур, не вправе. Как не вправе судить Ярчука, мстившего за свой погубленный род.
– Жесток? – Згур знал, что лучше не отвечать, но понял, что отмолчаться не сможет. – Не знаю… Но мстить женщине…
– Не женщине! – Асмут резко шагнул вперед. – Твари! Суке, укусившей кормившую ее руку! Таких нельзя жалеть!
– Нельзя жалеть… – повторил Згур, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Нельзя жалеть, зато можно бить плетью, кнутом, насиловать…
– О ком ты? – чернобородый отшатнулся. – Я к этой огрской сучонке даже не притрагивался!..
– Ты сказал «таких», великий боярин. К Вешенке «притрагивался» твой сын. У тебя есть другая…
– Что?!
В темных глазах теперь был не гнев, а лишь удивление. На миг Згур растерялся, но тут же зло хмыкнул. Выходит, коротка у чернобородого память!
– Ивица! Или забыл, боярин?
И тут случилось то, что Згур менее всего ожидал. Могло статься все: Асмут схватится за меч, кликнет сражу, просто вспыхнет гневом. Но великий боярин молчал, и в этом молчании было что-то другое. Наконец, стало ясно: Асмут поражен, сбит с толку…
– Згур Иворович! Насколько мне ведомо… Ивица – твоя девушка…
И тут настало время онеметь Згуру. Асмут пожал широкими плечами, присел на кресло.
– Ты бы мог мне и сказать, воевода! Все-таки она – моя родственница. Но Ивица – уже взрослая, ей виднее, как поступать… Кнут? Не хочу тебя обидеть, но кто-то из нас сошел с ума. Да я к ней и пальцем не притронулся! Ни я, ни отец, ни ее покойный муж…
Згуру почудилось, что он и вправду сходит с ума. И самое страшное – он понял: великий боярин не лжет.
– Отец Ивицы погиб, мы взяли ее в дом. Два года назад она вышла замуж за моего племянника. Он тоже погиб – под Белым Кромом, в войске великого кнеса. У нее сын, ему чуть больше года. Она отвезла ребенка в Жирицы, там сейчас безопаснее…
Згур не знал, что и думать. Перед глазами стояло лицо Ивицы – заплаканное, полное боли. Хриплый голос вновь повторял: «Если умру… Не забудь… Отомсти…» В ту первую ночь девушка сама пришла к нему, сама поведала о том, что задумал Асмут! Но ведь он видел страшные рубцы на ее теле, пальцы помнили их неровные края… Выходит, у нее ребенок! Вот почему Ивица так часто бывает в этом селе! Но почему она не сказала? Побоялась, что он не поймет?..
– Не знаю, что она тебе наговорила, – Асмут недоуменно покачал головой, усмехнулся. – Вообще-то говоря, это мое дело, но… Когда погиб ее муж, Ивица хотела выйти за меня. Я ведь вдовец. Но я отказался. Кажется, она была не очень рада…
Згур не стал отвечать. Хотелось одного – бросить все и скакать во весь опор в Жирицы, чтобы увидеть ее. Увидеть – и спросить. Неужели лгала? И когда говорила о любви – тоже? «Положи меня, как печать, на сердце твое…» Згур прикрыл глаза. Нет! Нет! Кому он верит? Этому убийце?
– Думаю, ты разберешься сам, Згур Иворович. А я разберусь с этим грязным дикарем и его девкой. Тебе понравится Лучев. Говорят, Валин больше, но лучше быть кнесом, чем сыном наместника.
Асмут уже все решил – и за него, и за себя. Згур не стал спорить – он тоже решил. Чернобородый слишком рано начал примерять Венец.

Ветер развевал знамена – красное с белым Единорогом и небесно-голубое с узорной плетеной тамгой – Стяг Лучева. Другие знамена – восьми городов, что примкнули к союзу, везли чуть позади, за передовой сотней. Солнце – Небесный Всадник – только начинало свой извечный путь над землей. Жара еще не наступила, и люди, и кони споро двигались вперед по узкой, разбитой дороге. Недавно прошел дождь, прибив белесую пыль. Воздух был свеж, пахло конским потом и близкой рекой.
Певуша осталась позади. Все первые дни похода Згур боялся не успеть. С тревогой он ждал возвращения передовых дозорных, ожидая услыхать о том, что Лайв перешел реку. Но конуг не спешил. Лазутчики сообщали, что он по-прежнему стоит возле Урома, хотя все его ватаги уже собрались, а разоренная округа не могла снабдить скандов припасом. Оставалось гадать, что задумал Торунсон. Через верных людей Згур пустил слух, что в его войске не менее трех тысяч латников, а из мадской земли уже спешит подмога. Трудно сказать, поверил ли конуг. Но Згур знал – перед битвой силы врага всегда кажутся больше. А может, Лайв по-прежнему ждет помощи от седого Хальга?
Лазутчики сообщали и о нем. Войска Олавсона стояли на полночь от Белого Крома, но к столице не приближались. Хальг словно приглашал: путь свободен, дорога широка. Один из отрядов Асмута даже сумел пробиться к воротам Белого Крома. Увидев значок великого боярина, развевавшийся над строем, горожане высыпали на стены, а стража поспешила открыть ворота.
Но до столицы было еще далеко. Впереди был Лайв – и сотни его «рогатых», озверелых от ненависти и жажды мести. По пути к Урому сканды уничтожали все – и села, и людей, и скот – даже садовые деревья. Надо было спешить, не дать превратить землю в черную пустыню.
Кнесна Горяйна ехала рядом – на белой тонконогой кобыле, покрытой малиновым чепраком. Ветер развевал полы синего плаща, надетого поверх легкой кольчуги. Небольшой, отделанный серебром шлем скрывал светлые волосы. Маленькая женщина выглядела сущей поленкой, альбиршей-воительницей, подобной тем, что вместе с войском Велегоста вышли на Четыре Поля. Згур поглядывал на кнесну, с трудом скрывая усмешку. Сам он не спешил надевать бронь. Успеется! Враг далеко, а дни стоят жаркие. Да и не тот воевода, кто первым рвется на вражий строй.
Ярчук был где-то впереди, с дозорами. Второй воевода по-прежнему не стремился показываться кнесне на глаза. В последние дни похода, в суматохе сборов, Згур краем уха услыхал, что лучевские бояре уже подходили к Горяйне с просьбой найти себе супруга, дабы земля не вдовствовала. При этом они вспоминали, что и батюшка кнесны был простым воеводой, к тому же чужаком и даже не венетом. Одни боги ведают, что ответила кнесна, но о разговоре узнали, и какая-то болтливая сорока явно поспешила принести его на хвосте Ярчуку. Уж не с того ли венет заскучал?
Згур выехал из строя и, ударив коня каблуком, поднялся на невысокий холм. Отсюда была видна вся дорога – и стальная змея, ползущая от синей ленты реки. Издалека войско казалось большим, многолюдным, но Згур знал, что только половина обучена держать строй и сносно владеть зброей. За конным отрядом краснели высокие перья – три сотни фрактариев дружно чеканили шаг. На них и была вся надежда, однако из тех, кто когда-то встретил Згура у перекрестка, уцелело чуть больше половины. Остальные были добровольцами из Лучева, и лишь немногим из них приходилось служить в настоящем войске. Кто знает, выстоят ли новобранцы, когда сканды попытаются прорвать их строй?
Комита заметили. «Катакиты» из сотни Гусака, шедшей первой, дружно взмахнули руками:
– Хайра! Хайра! Хайра!
Згур поднял вверх ладонь, отвечая на приветствие, и невольно подумал о том, что мало кто из этих ребят вернется домой. Да и некуда им возвращаться. Поистине, хлеб наемника горек…
Он спустился с холма и вернулся к плещущим по ветру Стягам. Кнесна обернулась, губы еле заметно улыбнулись:
– В порядке ли войско, воевода?
Проще всего было ответить «да», тем более шли дружно, отставших не было, а припаса пока хватало. Но Згур не торопился.
– Отвечу после битвы, кнесна.
– Вот как… Как же ты собираешься победить Лайва, скажи?
Лучше всего отшутиться, ответить, как говаривали великие полководцы в давних байках. Хотя бы…
– Победить не смогу, кнесна. А вот обмануть попытаюсь.
– И как же ты думаешь его обмануть?
Она не приняла шутки. Голубые глаза смотрели требовательно и строго.
– Я не боюсь погибнуть, комит! Но если нас разобьют, погибнет и Лучев. Я отвечаю за него перед богами и душами моих предков. Но войском командуешь ты!
Это был упрек. Ему вновь кидали в лицо знакомое: «Наемник!» И обижаться нелепо.
– Сканды дерутся лучше, кнесна. Один «рогатый» легко справится с тремя ополченцами. Можно задавить их числом – выставить в поле толпу в двадцать рядов с длинными копьями. Но нас слишком мало…
Горяйна слушала, не перебивая, маленькие губы сжались, глаза, не отрываясь, смотрели вперед – на Стяг.
– Зато у нас есть конница. Немного – всего три сотни, но это латная конница, кнесна.
– У них тоже есть конница, – возразила Горяйна.
Згур усмехнулся:
– Нет. Сканды сажают своих воинов на коней, чтобы быстрее передвигаться, но сражаются пешими. Против латной конницы они ничего не сделают.
– Нашей конницей командует Асмут Лутович, – негромко, без всякого выражения, проговорила кнесна.
Згур только пожал плечами. Из трехсот всадников почти двести привел великий боярин. Но не с руки ему предавать, пока Торунсон не разбит.
Горяйна задумалась, наконец, недоуменно поглядела на Згура:
– Не пойму тебя, комит! Если мы нападем на скандов в лесу, наша конница бесполезна. Если в чистом поле – то они сумеют разбить нашу пехоту. Так?
– У вьючной лошади спросили, что ей больше нравится – подъем или спуск, – улыбнулся Згур. – Лошадь подумала и ответила: «Есть еще и третья мерзость – трясина!» В лесу и в чистом поле нам с Лайвом не справиться. Но и он боится леса – помнит наши засады. И поля боится – остерегается конницы.
– Не пойму! – кнесна вздохнула. – Объясни, воевода!
На этот раз задумался Згур. Странное дело, не только в любви, но и на войне не все можно выразить словами.
– Холмы, кнесна. Здесь, за Певушей, лесов мало, зато много холмов. Скорее всего, Лайв будет искать удобную позицию на холме. Это и не поле, и не лес. На холме легко оборонятся – и оттуда удобно бить. Вот этого я и жду…
Да, скорее всего, так и будет. Сканды – мастера строить окруженные частоколом табора. Такой табор всегда хорошо иметь за спиной, когда атакуешь врага.
– Мне нужно небольшое поле, кнесна – узкое, защищенное холмами. Там я смогу построить пехоту и послать в бой конницу. Вот и весь секрет.
– А Лайв этот секрет знает?
Згур усмехнулся, глубоко вдохнул горячий, накаленный в лучах солнца воздух. Ну и жаркий денек впереди!
– Знает, кнесна! Он знает много секретов. Но ему трудно угадать, что именно нужно мне. Поэтому я и сказал, что попытаюсь его обмануть.
– Обмануть… – Горяйна тоже усмехнулась, но невесело. – Сколько тебе лет, воевода?
Намек был понятен. Лайв – опытный воин. Конуг провел в походах больше, чем Згур прожил на свете.
– Мне двадцать лет, кнесна. Но я попытаюсь…
– Значит, ты веришь в победу?
В ее голосе слышалась затаенная тревога. Згур вновь хотел ответить шуткой, но передумал. Кнесна хочет знать правду – и она должна ее знать.
– Верю. Не имею права не верить. Но это будет тяжелая победа.

Первый скандский отряд встретился ближе к вечеру. Сотня «рогатых» занимала небольшое полусожженное село, стоявшее возле шляха. Боя не приняли. Завидев дозорных, сканды тут же ушли, запалив то, что еще уцелело. Ночью дважды трубили тревогу – сканды подходили к самому табору, но вновь не решились напасть.
Так продолжалось еще два дня. Войско двигалось вперед, «рогатые» были поблизости, но в бой не вступали. Зато теперь приходилось идти по пустыне – ни одного уцелевшего села, ни одного колодца. К счастью, по дороге встречалось немало небольших речушек, что спасало от жажды. «Рогатые» даже пытались поджечь лес, но недавние дожди не дали огню разгореться.
К полудню третьего дня вдалеке показались деревянные стены Урома. Згур приказал остановиться, выслав вперед конницу, но вскоре стало ясно – город пуст. Да и не было больше города. Над неровными крышами поднимались клубы черного дыма. Сканды ушли, оставив пожарище и десятки отрубленных голов, сложенных в кучу возле городских ворот. Удушливый запах гари и горящей плоти не давал подойти близко. Згур приказал провести сотни мимо страшной памятки и лишь потом похоронить то, что осталось от горожан. Сомнений больше не оставалось – сканды будут драться до конца. Они не ждали пощады – и не собирались никого щадить.
За Уромом начинались холмы, тянувшиеся к полночи на много дней пути. Згур понял – здесь и быть сражению. Вскоре вернулась разведка, сообщив, что скандский табор находится неподалеку, на вершине невысокой горы. Ночью Згур с десятком всадников подъехал почти к самому частоколу, за которым горели костры и слышалась чужая речь. Все стало ясно. Сканды словно приглашали подойти ближе, к крутым неровным склонам. Когда рассвело, Згур начал выдвигать сотни поближе к врагу, но вскоре дозорные сообщили, что Лайв ушел. Теперь его табор был на другом холме, в нескольких часах пути к закату.
Згур долго сидел у расстеленной прямо на траве мапы. Замысел конуга становился ясен. «Кошки-мышки», старая детская игра, которую знал каждый мальчишка в Буселе. Лайв станет двигаться от холма к холму, ожидая неосторожной атаки. Но это не будет длиться вечно. Стоит Згуру увлечься, отойти чуть в сторону – и Лайв бросит своих «рогатых» на полночь к Певуше. К тому же припасов оставалось в обрез, а среди холмов трудно найти воду. Наверно, сканды заранее осмотрели местность, каждый холм, каждую ложбину, и теперь уверенно чувствовали себя на неровной «игральной доске».
На следующий день повторилось то же. Сканды перебрались на другой холм, еще дальше на закат, словно заманивая врага подальше от лучевской дороги. На этот раз конуг разбил табор возле небольшого села со странным названием Два Холма. Село прилепилось на самой вершине холма, а за ним темнела роща, густая, так и просившаяся, чтобы спрятать в ней войско.

Згур долго лежал в высокой траве, глядя на светившийся огнями скандский табор. Лайв уже успел поставить частокол и теперь чувствовал себя в безопасности. К тому же – село. В домах удобно держать оборону, их можно зажечь, когда начнется атака…
Вставала луна – узкий острый серп, еще бессильный перед ярким светом звезд. Враг расположился впереди, на холме, сзади тоже был холм – пониже, с пологими склонами. Наверно, потому и село так назвали. Между холмами оставалось пустое ровное пространство – шагов пятьсот, не больше. Войска не развернешь, не пустишь в бой конницу. Холм придется атаковать всей массой, подставляясь под скандский кулак.
Згур осторожно привстал, огляделся. Да, Лайв учел все. Завтра он ускользнет, чтобы уйти еще дальше, ожидая пока неосторожная «мышка» подойдет слишком близко. Выходило скверно – хуже некуда. Конуг сумел навязать свою игру. А тот, кто делает первый ход, всегда имеет больше шансов.
Итак, холм, частокол, черные домики на самой вершине, роща. Чуть ближе – крутые склоны. Сзади не подойдешь – обрыв. Настоящая крепость. Внизу долина, за спиной еще один холм… Лайв хочет, чтобы неосторожная «мышка» попыталась взобраться прямо в кошачью берлогу… А что, если мышка поступит наоборот?
Згур вновь привстал, оглянулся. Сзади холм, не такой высокий, но все же коннице не пройти. И пехоте придется подниматься медленным шагом. Голая вершина, какие-то камни, три высоких дерева…
Згур усмехнулся, сорвал травинку, повертел в пальцах. «Кошки-мышки», значит? До рассвета еще несколько часов, он успеет. Сначала – конницу, потом – сотни Крюка и Сажи…

– Сотня Гусака – слева. Сажи – справа. Остальные – на склоне, в десять рядов…
Одноглазый кивнул, черный усмехнулся. Все остальные были тоже тут. У вкопанных в землю Стягов стояла кнесна, чуть ближе – Долбило с Вересаем, рядом – старшие остальных городских сотен. Асмут Лутович пристроился поодаль, глядя куда-то в пустое горячее небо, словно все происходящее его не интересовало.
Ярчук стоял за спиной. В это утро венет решительно заявил, что намерен быть вместе с «молодым боярином». Спорить не было времени, и Згур махнул рукой: пусть его!
– Сотня Крюка тут, на вершине. Ясно?
– Ясно…
Мапа была не нужна. С вершины холма скандский табор был виден, словно на ладони. Теперь, в ярких лучах утреннего солнца, можно было разглядеть каждый дом – маленькие, беспорядочно стоявшие избы и каменную двухэтажную хоромину, не иначе, обиталище местного боярина. Вокруг темнел частокол, а за ним суетились сотни черных муравьев. Сканды тоже видели врага. «Кошка» встретилась с «мышкой».
– Конницу – в долину, двумя отрядами, слева и справа. Асмут Лутович?
Чернобородый, не оглядываясь, кивнул. Пояснений не требовалось. Опытный воин понимал, что задумал воевода. Пока латники бесполезны, но как только сканды окажутся в долине…
– Я буду здесь…
Здесь – на вершине холма, у трех деревьев, возле наскоро врытого в землю частокола. Даже не частокола – изгороди, наспех поставленной между повозок. Повозки пришлось втаскивать на руках – последние уже засветло. Такой табор задержит врага ненадолго, но все же сумеет помешать.
– Со мною – сотня Крюка и лучники. Вопросы?
Вопросы, конечно, были. Его командиры явно ждали куда более подробных наставлений.
– Так ведь… – могучий Долбило неуверенно оглянулся. – Ты, чего делать, скажи! Оно понятно: придут – встретим, дык…
– Вот и хорошо, что понятно, – перебил Згур. – Придут– встретите. Или ты боишься не услышать, как трубят в наступление? Напоминаю: два сигнала – готовность, три – вперед.
Долбило почесал затылок, но переспрашивать не решился. Згур невольно усмехнулся. Если о замысле воеводы узнает его собственная рубашка, эту рубашку требуется немедленно сжечь – и пепел развеять. Старая мудрость, не им придумано…
– Теперь вот что. Всем фрактариям обменяться плащами и шлемами с воинами городских сотен.
На этот раз удивились «катакиты». Даже не удивились – онемели.
– Комита! – Сажа с трудом обрел дар речи. – Наша шлема снимать не можна! Наша плаща сканда знает, сканда боится…
– Ну, совершен-понятно… – поддержал его Гусак, и тут же осекся – понял. Крюк догадался еще раньше – и теперь довольно скалился.
Красные перья на шлемах были теперь известны всей Сури. Как и разноцветные плащи. Скоро Лайв сумеет вновь увидеть их – в самом центре, в первых рядах. Когда же поймет, в чем дело, будет поздно.
– Все! Разводите сотни!
– Погоди! – кнесна шагнула вперед, подняла руку. – Скажите воинам, что я буду с ними, в первых рядах. Мой Стяг поставьте на склоне, в самой сердцевине…
Она не просила – приказывала, и Згур не решился спорить.
Издалека, от неровной линии скандского частокола, донеслись громкие крики. Черные муравьи собирались в кучи, из рощи выходили новые толпы, строясь возле опушки. Конуг Лайв что-то решил. Но теперь не он определял правила страшной игры. «Мышка» успела первой передвинуть фигурки на неровной, холмистой доске.
Сотники, негромко переговариваясь, поспешили вниз, к своим отрядам. Асмут Лутович остался на месте. Згур хотел подозвать его, но великий боярин сам повернулся и неторопливо подошел к комиту.
– Мне тоже ждать, пока затрубит труба?
В темных глаза светилась насмешка, но Згур не принял шутки:
– Конница должна ударить вовремя, Асмут Лутович!
– Мы не опоздаем, – глаза чернобородого стали серьезны. – Надеюсь, воевода, ты не собираешься рубиться в первых рядах?
Кажется, Згура вновь упрекали – на этот раз в трусости. Или Асмут просто проверял его?
– Отчего бы и нет? Тогда тебе не придется отдавать Лучев!
Чернобородый покачал головой:
– Я хочу сначала завалить медведя, а потом уже делить шкуру. Не пускай кнесну в бой, Згур Иворович! Пусть ее Стяг будет внизу, а сама она – с тобой. И береги Ярчука – он мне нужен…
На лице Асмута была уже не усмешка – волчий оскал.
– Тебе – женщину, мне – мужчину! Счастливо, воевода!
Ответить Згур не успел. Асмут махнул рукой и быстро зашагал вниз, где ждали его латники. Згур обернулся и увидел, как побледнела Горяйна. Она слышала. Слышал и Ярчук, но лицо венета оставалось невозмутимым, разве что губы еле заметно дрогнули.
Згур поглядел вниз. Сотни быстро занимали позиции. А на противоположном склоне суета продолжалась. Сканды пока не строились – сбивались в огромную кучу. Очевидно, Лайв все еще думает, пытается понять…
– Значит, ты нашел свое поле, воевода?
Голос Горяйны звучал холодно и сухо. Згур подумал, кивнул:
– Да, кнесна…
– И ты поставил моих лучевцев под удар, как хотел – толпой? В двадцать рядов?
– Только в десять. К сожалению…
Губы женщины дернулись, но кнесна все же сдержалась и проговорила тихо, еле слышно:
– Тогда я умру вместе с ними…
Сзади послышался тяжелый вздох. Можно было только догадываться, что чувствует сейчас венет.
Згур даже растерялся. Вновь Горяйна упрекала его – наемника, не жалеющего чужую кровь.
– Иначе нельзя, кнесна! – быстро заговорил он. – Мы заперли Лайва на холме…
– Не надо! – Горяйна медленно покачала головой. – Ты – воевода. Твое дело – посылать моих людей на смерть, а мое – быть с ними! Прощай!
– Погоди! – заторопился Згур. – Ты должна надеть другой плащ! И шлем…
Женщина бледно улыбнулась:
– Чтобы спрятаться за чужие спины? Нет, Згур Иворович, меня должны видеть все – и друзья, и враги. Да будут милостивы к нам боги – мои и твои…
Кнесна отвернулась, подошла к нетерпеливо бившей ногой кобыле, погладила ее по крутой шее, вскочила в седло…
– Ярчук! – Згур быстро оглянулся. – За ней! Быстро! Головой отвечаешь!..
– Нет…
– Что?!
Ярчук мотнул косматой головой, в глазах мелькнула боль.
– Нет, боярин молодой. Моя справа – тут оставаться…
Згур поглядел вниз, на склон. Там уже строились воины в цветных плащах и с красными перьями на сверкающих полированной сталью румских шлемах. Переодетые горожане готовились встретить врага. Ярко-голубой Стяг Горяйны вился в первом ряду. Мелькнул знакомый синий плащ – кнесна была уже там, среди своих лучевцев.
– Спятил! – Згур вновь повернулся к мрачному, насупленному венету. – Из тех, кто там, не вернется и треть! Ее убьют!..
– Молчи, боярин…
Венет ссутулился, могучие руки бессильно повисли.
– Али не вижу? Приманку ты из нас сделал, чтобы Лайва на холм зазвать. Да только без тебя вся кровь понапрасну прольется. Там все начнется, да не там кончится. Ты здесь, значит, и мне здесь быть, разом с лесовиками моими. Не уберегу тебя – с кого боги спрошать будут? А случись чего, ты ведь сам меня вторым воеводой назначил…
Згур на миг закрыл глаза, глубоко вздохнул. Все верно. Городские сотни внизу – приманка. Как и все его войско. Лайв перестарался, выбирая холм с обрывистыми склонами. Теперь у скандов остался единственный путь – вниз, в долину, где их уже ждут. Единственный путь – и единственный выход: ударить всеми силами, чтобы взять вражеское войско в стальное кольцо. А если не выйдет – рассечь пополам и по частям вырезать. Потому и нужны верные сотни на флангах и латники Асмута в долине. Поэтому и должен он, набольший воевода, оставаться на вершине, куда будет направлен главный удар. Ярчук – второй воевода, ему тоже место тут. Да и недолго им стоять в покое. Внизу битва начнется, да не внизу кончится. Меч с Единорогом не заскучает в ножнах…
Долг кнесны – разделить судьбу с лучевским войском. Его долг – победить. Згур вновь вздохнул, помотал головой, отгоняя черные мысли, и подозвал Крюка. Игра началась, фигурки движутся. Живые маленькие фигурки…

Глава восемнадцатая. Безумие Чужбины.

Сканды не торопились. Крики на холме стихли, толпа начала медленно, неспешно строиться, превращаясь в три ровных четырехугольника. Еще один отряд – поменьше – окружил каменную хоромину посреди села. В этих неторопливых приготовлениях чувствовались сила и многолетний опыт. Если Лайв и растерялся, то очень ненадолго.
Згур присел прямо в высокую душистую траву, всматриваясь в суету на холме и пытаясь понять, что задумал конуг. У хоромины осталось немного – сотни две. Значит, в каждом отряде по четыре сотни с лишком. Много – но все же не полторы тысячи. Кулак распадался на «пальцы»…
– Спеть бы надо, – неуверенно прозвучало над ухом.
Ярчук присел рядом, почесал бороду:
– Оно перед боем всегда поют…
Згур чуть не рассмеялся от неожиданности. Да, поют. Так и в сказках сказывается, и в старинах повествуется. Правда, в Ночь Солнцеворота не пели. Сначала спешили, увязая в глубоком, по колено, снегу, чтобы успеть построиться посреди поля, а потом стало и вовсе не до песен.
– Так спой!
Венет неуверенно прокашлялся, вздохнул, махнул широкой лапищей:
– Ну тебя, боярин! На тебя глянешь, всяка песня в горе застрянет!
– Лучше бы «верши» застревали! – не утерпел Згур.
В ответ послышалось обиженное сопение. Згур улыбнулся и вновь поглядел на холм. Сканды были уже за частоколом. Черные четырехугольники двигались неторопливо, мерно. Все верно, в бой не бегут…
– Верши… – Ярчук тоже поглядел на готового к бою врага, покачал головой. – Горазд ты, боярин, над простой людью смеяться!
Они говорили о ерунде, словно забыв о том, что им предстоит. Згур мельком подумал, что так, наверно, и надо. Все уже сделано, ничего не изменишь. Разве что договорить. Ведь есть о чем…
– Ярчук! Асмут говорил о кнесне. Так я хочу сказать…
– Не надь, боярин! – тяжелая ладонь на миг коснулась плеча. – Все вижу! Да тока прав он, проклятый! Не она тебе нужна, а Венец Сурский. А заради такого…
Ярчук не верил ему – и это было обидно. Не верила и Горяйна. Может, потому и рвалась в безнадежный бой.
…Черные четырехугольники медленно спускались с холма. Тот, что был в центре, двигался прямо на голубой лучевский стяг. Левый и правый постепенно поворачивали. Стало ясно, что задумал конуг. Склоны холма пологие, подняться легко…
– Окружить тщатся! – Ярчук тоже понял, кустистые брови сдвинулись к переносице. – Ох, много их, боярин!
– Много…
Скандов было много, но все же кулак разжался. На девять городских сотен, густо прикрывавших подножие холма, двигалось не более полутысячи. И это немало против необвыкших к бою посадских, но все же защитников вдвое больше, а значит, есть надежда. К тому же Лайв уверен, что его встретят «катакиты» – недаром первые ряды в красных перьях красуются. Значит, главный удар не здесь. Пока еще – не здесь…
– Оно, конечно, в душу лезть – распоследнее дело, – Ярчук неуверенно почесал длинные растрепанные волосы. – Сам таков. Сунется кто – кувырком полетит, кубыть русак от лисовина. Да тока ты, боярин молодой, как есть странный. Одного хочешь – другое делаешь. Домой хотел – а где оказался? Службой своей гордился – наемником стал…
Згур не выдержал – повернулся:
– Договаривай!
– Ту, что в Валине по тебе убивалась, забыть не можешь, а с рыжей любишься. Вот и гляжу – не околдовали ли? Ровно кто другой за тебя решает.
Наверно, следовало обидеться, но Згур лишь удивился. Острый глаз у венета! Но ведь колдовство тут ни при чем! Просто так вышло. Правда, Ластивка тоже говорила…
Згур на миг прикрыл глаза. Нет, ерунда! Он просто чуть задержался в пути. Как только они победят Лайва… Если только победят…
Скандский отряд, двигавшийся в центре, был уже в долине. Остальные спускались уступом – береглись внезапного удара. Згур невольно привстал, пытаясь увидеть спрятанные за склоном конные сотни. Только бы не подвел Асмут! И тут впервые пришел страх. Асмуту стоит лишь помедлить, подождать, пока «рогатые» превратят пехоту в кровавое месиво. А потом уже бить – и гнать конницу к Белому Крому…
– Не боись… – негромко проговорил Ярчук. – Не боись, боярин. Боги за правых стоят!
Згур только вздохнул. Боги! Поможет ли Мать Болот своему сыну? Сыну, забывшему, как пахнет полынь у родного порога…
– А сам-то?
Ярчук вновь нахмурился, засопел:
– Знамо, боюсь. Да тока не за себя…
Згур поглядел вперед, где над густым строем развевалось лучевское знамя. Кнесна где-то там. Вспомнился белый платок, прикрепленный к шлему. Она назвала его риттером. «Риттер Згур»! Разве риттер позволил бы своей даме идти на смерть?
– Вона! Сейчас! – тревожно шепнули под ухом.
Четырехугольник превратился в тупой клин, направленный прямо в центр лучевских сотен. Послышался крик – слитный, густой. Клин уже не полз – сканды перешли на бег, чтобы со всей силой врубиться во вражеский строй. В ответ послышалось нестройное «Лучев! Лучев! Сурь!»
– Ярчук! Скажи «отож».
– Отож…
Громыхнул металл – строй ударился о строй. В первый миг показалось, что клин легко пробьет стальную стену. Ряды лучевцев поддались, отступили – на шаг, на два, на десять. Згур закусил губу, считая мгновения. Еще, еще немного! Первый натиск вот-вот ослабнет!..
Отсюда, издалека, он мог лишь представлять себе, что происходит внизу. Копья уже брошены, сканды взялись за мечи. За мечи – и за страшные боевые секиры, легко пробивающие венетский доспех. Такого рубаку не остановит и десяток храбрых неумех. Згур потому и не спешил посылать горожан в бой. Все думал – не доведется. Довелось… И теперь у тех, внизу, выход один – стоять густой толпой, отмахиваясь копьями да мечами и прикрываясь трупами погибших. Так было когда-то под Коростенем. Отец был на правом фланге, и его сотня тоже пыталась вот так, толпой, остановить закованных в железо сполотов…
– Хвала богам! Сдюжили!
Ярчук заметил первым – движение страшного клина остановилось. Лучевский строй начал медленно распрямляться. На миг небесно-голубой Стяг дрогнул, накренился – но тут же вновь взвился вверх.
– Лучев! Лучев! Сурь! Сурь!
Дружный крик ударил в уши. Згуру показалось, что он видит синий плащ кнесны. Скандский клин отступил, начал растекаться в стороны, превращаясь в бесформенную кучу…
– Боярин! Вона!
Згур быстро оглянулся. Засмотревшись на то, что происходило перед глазами, он забыл о флангах. А там все менялось. Оба отряда были уже в долине. Передовые подходили к подножию холма. Теперь сомнений не оставалось. Удар в центре – не главный. Скандов не обманули цветные плащи и красные перья. Четыре сотни «рогатых» взбирались на левый склон, еще столько же – на правый, чтобы сойтись не вершине, у наскоро сбитого табора.
– Лучники… – Ярчук озабоченно покрутил головой. – Може, вперед послать?
Згур с трудом разлепил сжатые от напряжения губы:
– Рано…
Полторы сотни лучников с легкой зброей да сотня Крюка – все, что оставалось у них тут, на вершине. Против восьми скандских сотен – пустяк. Но Лайв не должен так просто добраться до табора! Рука сорвала травинку, сжала, пальцы сами собой стали рвать зеленую беззащитную плоть. Глаза не отрывались от левого склона. Сканды уже начали подниматься. Теперь они спешили, ровный четырехугольник стал растекаться вширь. Згур считал мгновения. Еще, немного, еще…
– Ферра! Ферра!
Знакомый клич ударил справа. Згур дернулся, быстро взглянул. Есть! Прямо перед скандами вырос ровный сверкающий четырехугольник. Сотня Гусака, лежавшая в густой траве, преградила рогатым путь.
– Ферра! Ферра!
Ответный крик донесся слева. Там строилась сотня Сажи. Згур бросились изорванную в клочья травинку, встал. Не ожидали?
На какое-то время сканды и в самом деле растерялись. Слева, у Сажи, они даже не успели остановиться. Нестройная толпа сходу налетела на «катакитов» – и отпрянула, покатилась вниз…
– Ферра! Ферра!
Справа скандский вожак оказался поумнее. «Рогатые» начали отходить, перестраиваться. Згур затаил дыхание. Сейчас! Сейчас! Самое время – скандские отряды в долине, их вожаки сбиты с толку, они даже не успели сообразить, что фрактариев всего две сотни…
И тут вновь послышался крик – совсем близко, в центре. Сканды вновь обрушились на лучевцев. На этот раз били не клином, а всей массой, навалом. Удар был страшен – густой лучевский строй поддался, начал медленно пятиться. Небесно-голубой Стяг вновь пошатнулся, упал…
А на флангах «рогатые» уже пришли в себя. Быстро, уверенно они начали взбираться вверх. Згур знал – «катакитам» не выдержать удара. Один против четырех – так побеждают только в сказках. Где же конница?!
Словно воочию он увидел усмехающееся лицо Асмута. Великий боярин тоже считает мгновения. Что он решит? Выполнить приказ – или промедлить, дать «рогатым» пройтись по трупам?
– Боярин! Поддаются! Поддаются!
В голосе венета слышалась тревога. Згур оглянулся – тут, в центре, сканды уже прошли половину пути. Лучевцы еще дрались, но их строй распадался, становился все тоньше, выгибаясь, как лук. Еще немного – и «рогатые» прорвутся. Згур почувствовал, как воздух начинает застревать в горле. Все вокруг внезапно показалось нереальным, происходящим не с ним. Вот и все… Он не смог победить Лайва. Перехитрить тоже не смог – сканд легко обошел все ловушки. Отступать поздно – стальные клещи вот-вот сомкнуться. Оставалось одно – защищать до последнего табор. Две с половиной сотни против тысячи с лишком. В лучшем случае на час боя…
Звук труб донесся словно с края света – далекий, негромкий. Еще не веря, без всякой надежды, Згур поглядел налево…
Конница мчалась по долине. Ярко сверкала сталь. Мерный конский топот сливался с криком сотен глоток. Згур обернулся – там тоже все изменилось. Всадники разворачивались лавой, обтекая скандский отряд. «Рогатые» разбегались, черный четырехугольник, уже изготовившийся к атаке, дрогнул…
Згур почувствовал, как отпускает сердце. Кажется, он успел поддаться страшным чарам демона Пана. Он быстро взглянул на Ярчука – не заметил ли тот? Но венет, не отрываясь, глядел на то, что творилось совсем рядом. Там лучевцы из последних сил держали удар…
– Ферра! Ферра!
«Катакиты» тоже увидели подмогу. Сотни Гусака и Сажи бросились вперед, врезались прямо в черную, шевелящуюся толпу. А всадники уже рубили тех, кто стоял в долине. Згур усмехнулся: чернобородый рассчитал точно. На склон успело подняться не больше половины, остальные были внизу, беззащитные против удара латников. Сверху наступали фрактарии, тесня уцелевших под копья и мечи всадников Асмута…
– Никак отбились?
Теперь в голосе Ярчука слышалось облегчение. Згур поглядел на склон – и понял. Скандский отряд отходил. Похоже, появление конницы изрядно напугало тех, кто уже почти прорвал лучевский строй. Сканды ослабили натиск, затем стали пятиться. Небесно-голубой Стяг вновь взвился на стальными шлемами.
– Еще нет…
Згур перевел дух, пытаясь понять, что происходит у врага. Отряды на флангах отступают, бегут, те, что в центре, отходят вниз, к подножию. Неужели повернут назад, на холм? Но это безумие, конница вырубит тех, кто сзади, а там и пехота навалится… Нет, радоваться рано…
Да, радоваться было рано. Отступление замедлилось. На флангах сканды уже не бежали – пятились, пытаясь отбиться от наседавшей конницы. В центре отряд вновь перестраивался, превращаясь в уже знакомый клин. Тем временем латники продолжали теснить «рогатых», но те отступали не на холм…
– Ярчук! Лучников – вперед!
Венет взглянул удивленно, но спорить не стал. Махнув рукой – военное приветствие вышло на диво неуклюжим, он поспешил к табору, где собрались его лесовики. Кажется, он еще не понял. Згур устало повел плечами, вздохнул. Вот и для них нашлась работенка…

Внизу, в долине, уже рос огромный черный квадрат. Скандские отряды соединись. Теперь все, что оставалось от войска Лайва, собралось перед лучевским строем. Да, сканды умели воевать. Обход не получился, и «рогатые» сделали единственно возможное – собрали силы в кулак, чтобы ударить в лоб, рассекая вражеское войско пополам…
Лучники быстро спускались вниз, занимая заранее присмотренные места. А сканды уже шли вперед – молча, без крика. Они спешили оставить опасную долину. На холме конница бессильна, зато опытные рубаки легко проложат дорогу наверх.
Лучевцы тоже готовились. Первые ряды ощетинились длинными копьями, строй сгустился, утолщаясь там, куда был направлен удар. Згур только головой покачал – бесполезно. Скандов больше почти вдвое, а городские сотни и так поредели…
Все произошло так быстро, что Згур даже не успел заметить, когда началась атака. Черная масса одним рывком достигла склона. Клин заострился, глубоко вонзаясь в ряды лучевцев. Там еще дрались, но сканды уже обтекали отряд слева и справа. Сотни «катакитов» тоже вступили в бой, но смогли лишь ненадолго задержать удар. Там, где только что вился лучевский Стяг, теперь кипел страшный водоворот. Стало ясно – строй прорван. На миг Згур прикрыл глаза, представляя, что происходит внизу. «Рогатые» наконец-то смогли сойтись с врагами в рукопашную. Страшные секиры крушат всех, кто пытается закрыть путь. А у половины горожан нет даже мечей…
Тишину разорвал рев – победный, торжествующий. Сканды прорвались, отбросив уцелевших с дороги. На флангах лучевцы и «катакиты» еще сдерживали врага, но в центре лавина уже катилась наверх. «Рогатые» приближались быстро, уже можно было различить бородатые рожи, солнце сверкало на поднятых к небу клинках. Згуру показалось, что на него мчится стадо – сотни разъяренных, взбесивших от жары быков. Однажды в Буселе один такой целый день носился по поселку, пока чья-то меткая стрела не остановила чудовище…
Згур поправил пояс с мечом, одернул плащ и неторопливо направился к табору. Фрактарии Крюка уже были на месте, нетерпеливо скалясь в ожидании боя. Внезапно Згур почувствовал облегчение. Он сделал, что мог. Страшная игра на холмистой доске идет именно так, как задумывалось. И теперь победа зависит только от него. От него – и от тех, кто еще способен драться.
Сканды были уже совсем близко. Строй распался. Наиболее рьяные вырвались вперед, бородатые рожи под рогатыми шлемами налились густой кровью. Теперь Згур мог видеть их глаза – безумные, горящие неистовой ненавистью. Они уже победили. Оставался пустяк – разметать табор, ворваться – и резать последних, кто еще стоял на пути…
Стрелы ударили разом, кучно. Лесовики не промахнулись – первый ряд «рогатых» рухнул сразу – длинные тяжелые стрелы без труда пробили доспехи. Но упавших даже не заметили. Стальная лавина прокатилась по трупам, крик рос, достигал самых небес.
– Комит! – Крюк дышал в самое ухо, рука сжимала крыж тяжелого меча. – Ребята… Они готовы. Врезать уродам?
Згур помотал головой. Рано! Как это сказал Ярчук? «Не замай»? Да, не замай, дай подойти!..
Новый залп – на этот раз почти в упор. Сотня стрел ударила разом, торжествующий рев сменился отчаянными воплями. «Рогатые» падали, корчились среди притоптанной травы, пытаясь вырвать зазубренные жала. Прозвучала резкая команда, и отряд с грохотом сомкнул тяжелые щиты. Стрелы со стуком ударили в дерево, на этот раз залп пропал даром. «Рогатые» помедлили какой-то миг – и бросились вперед, прямо на окруженный телегами табор.
– Комит! – Крюк зло оскалился. – Они же!..
Згур ждал. Сканды в полусотне шагов. Ближе, еще ближе… Хрипящее стадо уже миновало серые камни, сейчас оно поравняется с деревьями…
– Давай!
Крюк оглянулся, резко махнул рукой. В тот же миг с телег слетело полотно. Тупые раструбы смотрели в сторону врага. Резкий свист, сменившийся глухим шипением – и два огненных языка ударили прямо по наступающей лавине. Пирас Танатой – Пламя Смерти начало свою страшную работу.
В лицо пахнуло жаром. Резкий запах земляного жира смешался с вонью горевшей плоти. Рогатые падали, живые факелы с воплями катились вниз по склону. Задние не сразу поняли, что происходит – и пламя находило новые жертвы. Теперь, в яростных лучах горячего летнего солнца, огонь казался неярким, темным. Пылала земля, черные стебли травы дрожали в раскаленном воздухе. А огненные струи били, сжигая все, что оказывалось на пути. Лавина уже останавливалась, уцелевшие отбегали назад…
Згур оглянулся. Неужели все? Нет, не все! Сканды не уходили, перестраиваясь на флангах, куда не доставало Пламя. Громкий крик – и сотни «рогатых» вновь бросились на табор, заходя с боков. Передовые уже перемахнули через невысокий частокол, другие растаскивали телеги. Згур вздохнул и не спеша положил руку на крестовину меча. Пора!
Он вновь поглядел на холм. «Катакиты» Крюка уже вступили в бой. Сканды рубились отчаянно, забыв обо всем. Им некогда было оглянуться и увидеть то, что происходило за их спинами. Сотни Сажи и Гусака разворачивались для броска. Лучевцы уже бежали вверх по склону, готовясь зайти скандам в тыл. Згур быстро осмотрелся, подозвал сигнальщика:
– Давай! Два раза, потом три. Атака!
Резкий голос трубы ударил в уши. Меч был уже в руке. Згур поудобнее перехватил костяную рукоять и бросился вперед, прямо на несущиеся навстречу озверелые лица.

Село горело. Дрались возле пылающих домов, у дымящихся плетней. Сканды рубились отчаянно, но это было уже отчаяние обреченных. Слишком мало их сумело вырваться из кольца. Большинство осталось там, у табора, где еще дымилась сожженная земля. Уцелевшие отступали к хоромине, вокруг которой недвижно застыл ровный строй в рогатых шлемах. Бурый, с темно-красными полосами Стяг окружали десяток воинов с высокими ростовыми щитами. Лайв Торунсон не собирался бежать, готовясь к последнему бою.
У края площади, посреди которой собрались последние бойцы конуга, Згур остановил «катакитов». Люди выбились из сил. Слишком тяжело дался каждый шаг. Солнце – Небесный Всадник – уже поворачивало на закат. Згур попытался прикинуть, сколько же шел бой. Четыре часа? Больше? Сначала на холме возле табора, потом на склоне, затем в долине, где конники Асмута вновь ударили по отступавшему врагу, затем снова склон, горящее село…
Сова быстро перестраивал фрактариев в черных плащах. Теперь он командовал бывшей седьмой сотней. Фрактарий Сажа погиб еще у табора, в самом начале атаки. Не было и Гусака – одноглазый был ранен лихим ударом секиры, когда его сотня первой ворвалась в село. Только Крюк по-прежнему усмехался, подгоняя усталых бойцов. Згур уже знал – до вершины дошла едва половина. О том, сколько уцелело из лучевцев, он старался даже не думать. Потом, все потом! Сначала – Лайв!
Згур повернулся к сигнальщику, но тут на плечо легла тяжелая ладонь:
– Не поспешай, боярин! Али меня забыл?
– Ярчук!
Венет усмехался, хотя по бороде ползли темные пятна свежей крови.
– Отож! Не поспешай! Видал, изготовились!
Згур кивнул. Те, что собрались вокруг большого, сложенного из серых каменных глыб дома, будут драться до последнего.
– Оно бы выкурить. Кубыть пчел из борти!
Ярчук, обернулся, махнул рукой. Лучники быстро заняли позицию, доставая обмотанные паклей стрелы.
– Дом-то каменный, да крыша из теса…
Згур быстро прикинул. Да, крыша тесовая, в доме наверняка полно дерева…
– Давай!
Первые стрелы отскочили от камня и яркими искрами упали на землю. Но затем лучники взяли верный прицел, и крыша занялась сразу, со всех сторон. Лучники продолжали стрелять, теперь уже по деревянным скандским щитам. «Рогатые» пытались отступить к каменным стенам, но дом уже пылал, и смерть была всюду.
– Сейчас кинутся! – Ярчук отложил в сторону лук, крутанул в руках тяжелую секиру. – Ты вот чего, боярин! Хочь сейчас вперед-то не суйся!
Згур хотел отшутиться, но не успел. Буро-красный стяг дрогнул, громко пропела труба. Один из «рогатых» махнул рукой, вышел вперед. В тишине резко, словно удары бича, прозвучали короткие незнакомые слова.
Сова, о чем-то переговорив с одним из фрактариев, повернулся к Згуру:
– Лайв зовет тебя, комит. Предлагает скрестить мечи. Остальных просит отпустить. Он обещает, что его сканды больше не придут на Сурь.
Згур пожал плечами, рука потянулась к застежке плаща.
– А нечего! – подоспевший Крюк решительно заступил дорогу. – Чести много для урода! Комит, я сам с ним разберусь!
– Комит, позволь мне! Мне! Мне!
Фрактарии окружили Згура, глаза горели злым нетерпением.
– А ну, нишкни! – Ярчук повел крепкими плечами, расталкивая «катакитов». – Боярин, ты их не слухай. Ну, ровно дитенки малые! Не придут, вишь! Нечего «рогатым» передышки давать. Раньше надо было поединщиков кликать!
Згур опомнился. Все верно, о поединках и прочем, о чем в песнях поется, следовало думать прежде. Теперь крыс загнали в угол. Остается одно – раздавить.
– Трубите атаку! – Згур шагнул вперед, франкский клинок тускло сверкнул в лучах уходящего солнца. – Там их много, на всех хватит!
Глухо загремела сталь. Фрактарии становились плечо к плечу, копья смотрели на врага. Кто-то свистнул, свист перекатился по рядам.
– Даешь Лайва!
– Даешь! Даешь! Ферра!
«Катакиты» отозвались дружным криком. Запела труба, сапоги тяжело ударили по пыльной земле. Згур шагал в общем строю, глядя как приближаются высокие деревянные щиты с бронзовыми умбонами. Хотелось одного – чтобы этот страшный день побыстрее кончился. Как и война. Как и все, что началось у перекрестка, когда он обнажил меч с Единорогом. Его прозвали Згури-Смерть. Наверно, таким прозвищем надо гордиться. Не каждый может стать Смертью…

Раненых сносили к подножью холма. Там суетились знахари, но их было слишком мало, и Згур приказал собрать всех, кому приходилось перевязывать раны. Мертвым же помочь было нечем. Стало ясно, что понадобится не один день, чтобы похоронить всех. Всех своих – скандов по давнему жестокому обычаю оставляли воронью.
– Может, знахаря кликнуть, Згур Иворович?
К голосе Горяйны звучало беспокойство. Згур коснулся рассеченной переносицы, осторожно отнял руку, поморщился. Кружилась голова, в глазах все еще горело пламя. Он все еще был там, в горящем доме, где среди удушливого дыма умирали последние бойцы Лайва.
– Потом. Ты-то как, кнесна?
Светлые глаза потемнели, дрогнули тонкие губы:
– Даже не ранена. Они… Они все время прикрывали меня. Все время…
Голос стих, оборвался. Кнесна отвернулась, плечи судорожно дернулись.
Згур не стал переспрашивать. Ему уже рассказали, что осталось от лучевских сотен. Погиб Вересай и двое других старших, маленький Лещок плакал над телом зарубленного брата – оба внука старого Вертя дрались в первых рядах. От «катакитов» же осталось меньше половины. На холме, возле полусожженного табора, лежал укрытый черным плащом Сажа, а совсем рядом умирал Гусак – знахари ничем не могли помочь одноглазому. Згур закрыл глаза. Выходит, это и есть победа? Невольно вспомнилось недвижное, страшное лицо Велегоста, когда наутро после боя Кей собирал уцелевших. Наверно, Железное Сердце тоже не мог радоваться. Это только в песнях победители весело пируют на вражьих костях.
Мокрая тряпица коснулась раны. Згур невольно дернулся, но чья-то рука придержала голову.
– Терпи, воевода! – Горяйна улыбалась сквозь слезы. – У знахаря взяла. Кровь остановить надобно.
Тряпица, пропитанная неведомым едким отваром, жгла неимоверно. Згур поморщился, сдерживая стон.
– Терпи! – кнесна покачала головой. – Что воины скажут? Воевода, ровно дите малое, лечения боится?
Приходилось терпеть. Мысли путались, свинцовая усталость сковывала тело, но Згур понимал – сделано еще не все. Не все сделано – и не все сказано.
– Кнесна, – Згур глубоко вздохнул, постарался улыбнуться. – Ты ведать должна. Второй воевода Ярчук…
Рука, державшая тряпицу, дрогнула.
– Жив?!
– Жив…
Кнесна отняла руку, ладонь закрыла лицо.
– Ранен? Я… Я его искала, мне сказали…
– Умывается…
Из горевшего дома они все вышли черными, словно покойный Сажа. Венету досталось – горящая балка скользнула по шлему, и его, несмотря на яростные протесты, довелось уводить под руки. В дыму и пламени трудно было даже разобрать, кто нанес Лайву смертельный удар. Да и распознать конуга не смогли – охваченная пламенем крыша рухнула, погребая убитых. Згур обжег левую руку, а в горле до сих пор ощущалась душная горечь, мешавшая вдохнуть полной грудью.
– Платок-то твой, – Згур мягко отстранил руку Горяйны, с трудом встал. – Что на шлеме у меня был… Сгорел! Новый подари, кнесна!
– Подарю! – женщина уже улыбалась. – Пойду, погляжу, чем еще помочь можно. Тряпицу-то не отнимай, кровью изойдешь!
Згур кивнул, хотя рана не была серьезной. Разве что шрам останется – как раз поперек переносицы. Но думать об этом не ко времени. Битва кончилась, но не кончилась война. Надо послать сторожи на полночь, сообщить во все города, чтобы слали подмогу, сколько могут. И еще Асмут. Згуру уже сообщили, что великий боярин отвел латников к дороге, не иначе к походу готовит…
Рядом раздалось нерешительное покашливание. Згур оглянулся. Незнакомый парень в синем плаще фрактария, гладко бритый и стриженый в «скобку», неуверенно переступал с ноги на ногу.
– Боярин! Так это… Ну…
– Что?!
Все еще не веря, Згур шагнул ближе. Красивое, чуть скуластое, лицо, яркие молодые губы. Ввек бы не узнать, если бы не шрам на переносице…
– Ярчук?!
– Ох…
Неузнаваемый венет стыдливо провел широкой ладонью по щекам:
– Сгорела бородища-то. И власы погорели. Вот, довелось… И что теперь преблагая Авонемес скажет?
Згур почувствовал, что его разбирает хохот, такой неуместный на этом страшном поле.
– Да-а-а… Теперь тебе придется не одну – две секиры носить. И денно, и нощно – от девиц отбиваться!
Венет потупился, печально вздохнул:
– Горазд ты, боярин молодой, над простой людью шутки строить! Все-то вы, бояре…
Внезапно он улыбнулся, хмыкнул:
– Меня-то чуть за тебя не приняли! Говорят, похож!
Похож? Згур внимательно взглянул на незнакомое молодое лицо и вдруг понял – правда. Они действительно похожи. Если бы не разрубленная переносица… Рука коснулась раны, и Згур только вздохнул. Теперь точно путать начнут!
– Как та, Костяная-то, сказала, помнишь? Похожи, мол, спутать можно… Бритву подаришь, боярин?
Оставалось пообещать растерянному Ярчуку румскую бритву лучшей стали и отправить венета на холм – проверить, не забыли ли подобрать кого из раненых да посты вокруг выставить, дабы окрестная «людь» мертвых грабить не почала. Самому Згуру надо было спешить. Если он успеет…

Он успел вовремя. Конница уже строилась возле дороги, ведущей на полночь. Ветер развевал знакомый стяг Асмута Лутовича. И люди, и кони устали, но опытные бойцы были готовы идти дальше – к далекому Белому Крому…
– Пожелаешь удачи, Згур Иворович?
Великий боярин словно слился со своим черным конем. Яркие губы усмехались, но темные глаза смотрели серьезно, неулыбчиво.
Удачи? За тем Згур и приехал – пожелать удачи, поглядеть вслед, а после – отправить гонца к Хальгу. «Кто-то» собрался идти на столицу. Переломленная лепешка, расколотый пополам Венец…
– А не боишься, Асмут Лутович? У Белого Крома – Хальг!
Чернобородый не обиделся, покачал головой:
– Не боюсь! Они еще не знают. Я успею войти в город и закрыть ворота. На следующий день я подниму всю Сурь…
Великий боярин рассчитал точно. Он учел все. Кроме одного – того, о чем шла речь на берегу Горсклы. Хальг знает…
Згур взглянул прямо в лицо врагу. Наверно, он видит Асмута в последний раз. И нечего жалеть этого убийцу! Сейчас он пожелает ему удачи, кликнет Сову и пошлет парня к седому конугу…
– Хочешь, боярин, песню спою?
Собственные слова прозвучало странно – словно заговорил кто-то другой. Темные глаза Асмута удивленно блеснули.
– Песню? Никогда не слыхал, как ты поешь, воевода!
Згур хотел отшутиться, замолчать, но вновь услыхал собственный голос:
– Напев забыл. И слова путаю. Но песня хороша! Про храброго риттера…
Асмут уже не удивлялся. Тонкие губы сжались. Згур не понимал, что делает. Все уже сговорено! Все так просто, ему даже не придется марать руки кровью!..
Он медленно слез с коня, пошатнулся (голова все еще слегка кружилась), опустился на траву. Асмут бросил поводья слуге, присел рядом.
– Песня такая, Асмут Лутович. Жил-был храбрый риттер в дальней земле. И хотел тот риттер захватить соседнее село – больно богатое было, да и девицы там хороши, одна другой краше…
Он помолчал, отвернулся. Вспомнилось как пересказывал скандскую песню Мислобор. Нет, неспроста Кей-изгнанник поведал ему о доверчивом Ингваре!..
– Собирает храбрый риттер войско, спешит и вдруг слышит, как пеночка на дереве поет…
Наверно, не зря Ярчук советовал ему складывать «верши». Згур усмехнулся, проговорил распевно:

Стынет кровь на Венце
В опустевшем дворце,
Мертвым светом каменья горят.
Это – Смерти манок.
Скоро сбудется рок.
Знает враг! Не вернешься назад!

– И чем кончилась песня? – негромко спросил боярин.
– Не помню, – Згур не выдержал, отвернулся. – Кажется… Кажется там поется, что другой риттер послал гонца к врагам, и те устроили засаду. Или даже не посылал. Просто враг оказался хитрее… Это грустная песня, Асмут Лутович!
– А эта… пеночка… – голос чернобородого внезапно дрогнул. – Она не пела, почему предупредила риттера… так поздно?
Почему? Згур невесело усмехнулся. Этак и вправду песню сложить придется!
– Пела…

Под покровом могил,
Те, кого ты убил,
Долгой муки не в силах снести.
Их, убитых, не счесть.
Не измена, а месть
Ждет тебя на неправом пути!

– Вот как… – Асмут дернул щекой. – Месть? А я подумал, что другие просто захотели поделить… это село.
Хотелось сказать «нет». Какое ему, Згуру, дело до неведомого риттера?
– Решай сам, Асмут Лутович… Лучеву не нужна новая война. Оставь Белый Кром в покое! Если нет – сообщу Хальгу. И пусть нас рассудят боги!
Великий боярин задумался, рука сорвала травинку, смяла, отбросила в сторону…
– Но почему, Згур Иворович? Тебе мало Лучева?
Згур усмехнулся. Мало?
– Да, мне мало Лучева, великий боярин! Мне нужны еще две головы – те, что ты хочешь взять себе. Забудь о Ярчуке и девушке-огринке! Ты хочешь Венец Сури – и мечтаешь о кровной мести, словно лесной разбойник! Ярчук убил твоего сына, а твой сын перебил весь его род. Так что, будете резаться до седьмого колена? А Хальг и дальше станет стравливать нас. Меня не будет – найдется иной!
– Что же предлагаешь, воевода?
Голос Асмута звучал странно, в нем слышалась столь незнакомая Згуру неуверенность.
– Белый Кром достанется Хальгу. Пока. У нас нет сил для новой войны. Ее нужно готовить долго – не один год. И Лучеву будут нужны все – и я, и ты, и Ярчук. А если мы начнем резать друг друга, то на наших костях станут пировать сканды.
И вновь Згуру показалось, что вместо него говорит кто-то другой. Он вдруг понял, что из Сури ему уже не уйти. Слишком поздно…
– Ты сказал «мы»… – тихо, еле слышно проговорил Асмут. – Значит, Полуденной Сурью хочешь править ты сам. Ты – чужак, вожак наемников… Мои предки властвовали здесь еще тысячу лет назад…
– Решай сам, – повторил Згур. – Можешь договориться с Хальгом – и прислать ему мою голову. Думаешь, поможет?..
Асмут медленно встал, расправил плечи:
– Нет, не поможет… Спасибо, что спел мне песню, воевода. Ты прав, новую войну сразу не начнешь. А так хотелось!.. Что ж, через несколько лет я разобью Хальга и тогда посмотрим, кому достанется Кром. Но… Я не смогу простить этого дикаря – Ярчука. И он никогда не простит мне.
– Не прощай, – Згур почувствовал, как с плеч спадает тяжкая ноша. – Этого не прошу…
Он вдруг понял, что выиграл еще одну битву. Может, еще более трудную…
Пора было уходить, но Асмут внезапно поднял руку:
– Погоди… Прошлый раз ты обвинил меня в том, что я бью кнутом беззащитных женщин…
Згур замер – боярин говорил об Ивице.
– Тогда я думал о Белом Кроме и не хотел копаться в этой грязи. Но сейчас нам придется жить вместе – и не один год. Ты должен извиниться, Згур Иворович!
Извиниться? Перед Асмутом? Но ведь он сам видел!..
– Мне все-таки пришлось взяться за кнут. Правда, я никого не бил. Просто припугнул ее служанку. Тебе интересно, что она рассказала?
Згур покачал головой. Он уже догадывался – но слушать такое не хотел. Особенно от чернобородого.
– Ивица – моя единственная наследница – имени, титула и всего, что к этому прилагается. Она – и ее сын. Но это пока у меня самого не родятся дети. Давно уже подумываю о новой женитьбе, да все не с руки…
Все верно. Асмут не захотел брать в жены молодую вдову…
– Можешь поговорить с Ивицей сам…
Згур не выдержал – прикрыл глаза. Хрипловатый голос, говоривший о любви. О любви – и о мести. Рыжая рассчитала все точно…
– Поговорю… И если… И тогда – извинюсь.
Асмут кивнул, по лице скользнула злая усмешка:
– Не только с ней! Сходи на Курью гору, она часто бывает там. Ее мать была жрицей Слепого Бога. Слыхал о таком? Год назад Ивица сошлась с каким-то чаклуном. Говорят, он хорошо варит любовное зелье…
«Отведай, Згур свет Иворович! Не побрезгуй!» Згур отвернулся. Чему верить – хриплому голосу той, что клялась в любви на строках древнего свитка, или «змеиному языку» чернобородого? Но в глубине души он уже понимал: сомнение – и есть ответ. А он еще удивлялся, откуда Слепой знает об Ивице!..
– Поговорю, – повторил он, убеждая самого себя. – Как только вернусь…

Усталость валила с ног, глаза сами собой закрывались, и Згур с трудом мог понять, чего хочет от него десятник-фрактарий, возглавлявший вечернюю стражу. Все, что можно, уже сделано: перевязаны раненые, расставлены посты, посланы гонцы во все полуденные города. К тому же рана на переносице начала ныть, и Згуру более всего на свете хотелось остаться одному. Но десятник был настойчив. Вернее, настойчивым оказался человек, пришедший в лагерь совсем недавно. Комита Згура требовали по срочному и тайному делу.
Сразу же вспомнился Хальг. Не с поздравлениями ли прибыл гонец? Или нетерпеливый сканд интересуется, когда таинственный «кто-то» собирается пожаловать в столицу?
Но посланец не походил на сканда. И на венета тоже. Скорее напоминал лехита – такой же усатый, да и одет сходно. Згур нетерпеливо кивнул на расстеленный поверх травы ковер, но неизвестный не спешил садиться. Оглянувшись, он усмехнулся в густые усы, покачал головой:
– Полторы тысячи скандов в одном бою! Неплохо, сотник!
Згур замер. Неизвестный говорил по-волотичски.
– Кто… Кто ты?
– Я? – усач явно удивился. – Это не так важно, сотник Згур!
– А что… Что важно?
Стало ясно – это не гонец, принесший послание. Во всяком случае – не просто гонец.
– Тебе просили напомнить… О судье с мечом. Не забыл?
Згур почувствовал, как холодеют руки. Этого он не ожидал. Судья с мечом… Смешные слова, которые так легко запомнить…
– «Я иду с мечом, судия»…
«Я иду с мечом, судия»… С какого конца не произноси – все едино. Смешные слова-оборотни – знак, по которому узнают друг друга оборотни, не любящие смех.
Усатый кивнул, усмешка исчезла.
– Я – посланец Варты Крайовой. Меня прислал тысячник Барсак…
Знакомое имя на миг заставило забыть обо всем. Руки скользнули на бедра, сомкнулись каблуки:
– Слава Велге!
– Слава! – незнакомец выбросил правую руку вперед. – Не знаю, кто кого должен приглашать сесть, сотник. Мой чин старше, но здесь – ты хозяин.
Он вновь улыбался – посланец всесильной тайной службы. Згур знал, что Варта имеет своих людей всюду. Выходит, и здесь, в Сури, тоже…
Они присели одновременно. Усатый вновь стал серьезен.
– Я служу у лехитов, но неделю назад получил новый приказ. Тысячник Барсак велел найти тебя, сын Месника. Он хочет, чтобы ты выслушал его слова. Если, конечно, ты еще не забыл о Крае…
– Нет… – от волнения Згур заговорил быстро, словно боясь, что ему не поверят. – Я не забыл! Я служу Краю…
– Хорошо! – усатый вновь одобрительно кивнул. – Слушай! Тысячник Барсак знает, где ты, и что делаешь. Он считает, что ты поступаешь правильно. Правительница Велга тоже знает и желает тебе удачи. Считай, что ты продолжаешь служить Краю. Твоей матери мы сообщили, что ты жив и здоров, но вернешься нескоро…
– Как? – Згур мог ожидать всего, но не этого. – Разве я не должен… вернуться?
Усатый покачал головой:
– Здесь ты нужнее, сотник. Сурь граничит с лехитами, и для Края очень важно, кто будет править по эту сторону границы. Для Края также важно, чтобы сканды или мады не напали на лехитскую землю. Поэтому считай, что ты получил особое задание. Как твой отец когда-то…
Отец… Навко Месник служил Рыжему Волчонку, чтобы помочь Краю. Об этом знал каждый волотич. Но никто не ведал, что случилось дальше…
– К тому же тебе нельзя возвращаться. Ты вне закона. Савмат требует твоей выдачи…
Да, конечно… Он нарушил волю Светлого. И Велга не хочет ссориться с братом из-за простого сотника…
– Я… Я понял. Скажешь Барсаку, что я понял… А что у нас?
– У нас? – усатый явно удивился. – В Коростене все спокойно, осенью ожидают хороший урожай…
Вспомнился разговор с Мислобором. «Где это – «у нас»?»
– В Ории… Что там?
– А-а! – усатый понимающе кивнул. – Конечно, сотник, ты должен знать. Думаю… Думаю, большой войны не будет…
– Хорошо… – начал было Згур – и осекся. Большой войны?!
– Сабор в Савмате решил отложить вопрос о наследовании Венца. Согласно Кееву, праву он должен достаться Кею Мислобору, но того уже много лет нет в Ории. Светлый Кей Войчемир решил не спешить…
Вот даже как? Вспомнились насмешливые речи Хальга. Неужели седой конуг угадал?
– Решено также, что Великий Хэйкан Сварг не будет желать править в Савмате. Кей Велегост помирился с отцом…
Згур облегченно вздохнул. Хвала Матери Болот! Это то, чего хотела Велга. То, ради чего год назад его самого направили в Валин…
– Скажи, правда, что Денор… горел?
Усатый ответил не сразу.
– Говорят… Сам не видел… Кейна Танэла пригрозила, что зажжет реку, если огры попытаются перейти на правый берег. Это и остановило войну. Говорят, она владеет страшной чаклунской силой, ей ведом какой-то древний секрет… Так ли это – не знает даже Варта. И еще рассказывают, будто Кейна… сошла с ума.
Вновь вспомнился давний сон. Значит, правда! Безумная кудесница насылает алое пламя… Но ведь ее безумие все-таки остановило войну!
– И еще. Тысячник Барсак считает, что ты должен знать. Предатель Ивор мертв…
Черная тьма сгустилась, ударила в глаза. Сердце замерло, ледяные иголки вонзились в пальцы. А холодный, равнодушный голос повторял вновь и вновь: «Предатель Ивор мертв… Предатель Ивор мертв…»
– Он возвращался из Савмата и был убит из засады вместе с женой. Решено считать, что это были разбойники…
На миг тьма отступила, разжались ледяные тиски, и Згур вновь смог думать. Как сказал этот усатый? Решено считать? Решено?!
– Барсак напоминает, что это именно Ивор виновен в гибели твоего отца. Ты отмщен, Згур! Ты – и все те, кто погиб по вине этого предателя…
Предатель Ивор… Ивор, погубивший славного Навко Волотича…
– Это… вы?
Усатый довольно улыбнулся:
– Конечно, не мы, сотник! Разбойники! Просто случай! Но случай очень удачный. Теперь Ивор и его семья не смогут претендовать на Венец. И Велегост будет искать помощи у Велги, а не в Валине…
Все верно. Ивор помог избавиться от Огрина Сварга. Помог – и стал не нужен. Варта исполнила давний приговор…
– К тому же Краю невыгоден слишком сильный Валин. Ты, наверно, знаешь, сотник, что вся торговлю с лехитами и алеманами держат улебские купцы. Но мы это исправим…
В голосе усатого слышалось торжество. Он явно радовался, сообщая верному сыну Края столь хорошие новости.
– Когда Ивор погиб, Войчемир решил разделить Валинское Палатинство на три удела. Это хорошо. А еще лучше то, что дочь Ивора подняла мятеж…
– Что?!
Згур не выдержал – вскочил.
– Улада?
– Ну да! – усатый явно растерялся. – Кейна Улада, дочь предателя. Та, из-за которой все твои неприятности. Она, видишь ли, решила мстить за родителей! Пусть мстит! Кей Велегост уже двинул войска на Валин!.. Да что с тобой, сотник?
Згур с трудом глотнул воздух, провел холодной ладонью по лицу…
– Так что передать Барсаку?
Отвечать не было сил. Что передать? Благодарность за смерть отца?
– Ничего…
– Ничего? – усатый покачал головой. – Ты, наверно, слишком устал сегодня, сотник! Понимаю, выиграть такой бой! Передам тысячнику, что ты все понял и готов, как и прежде, служить Краю…
Згур не ответил. Ему было все равно…

Холодный лик Серебряного Валадара равнодушно взирал на оскверненную людской кровью землю. Вдали слышался волчий вой – звери чуяли поживу. Живые ушли от мертвых – лагерь был разбит в стороне, на противоположном склоне холма. Над шатрами и еле тлевшими углями костров стояла тишина – те, кто хотел выпить за победу, уже выпили, плакавшие – отплакали.
Згур лежал на спине, глядя на неяркие, исчезающие в лунных лучах звезды. Странно, он не мог спать. В изголовье лежал пузатый румский кувшин, принесенный «катакитами», но Згур не выпил и глотка. Ни за победу, ни за упокой человека, который был его отцом…
Он несколько раз пытался вспомнить лицо Ивора, но каждый раз перед глазами вставал отец – такой, каким приходил к нему во снах. Зато вспоминалась Милена – холодное красивое лицо, тяжелые перстни на тонких пальцах. Он вдруг понял, кого ему все время напоминала кнесна. Наверно, такой станет Горяйна лет через двадцать – застывшей в холодном спокойном величии, ледяной, невозмутимой. А ведь она тоже плакала, дочь великого дедича Бовчерода! Так же, как плакала мама. Две женщины, которых сделал несчастными Ивор…
Растерянность уходила, исчезал гнев, осталась лишь усталость. На кого гневаться, кому мстить? Разве не сам он мечтал покарать предателя Ивора? Что из того, кем был Ивор раньше? Навко Месника, его отца, давно уже нет. Згур простился с ним много лет назад, когда впервые понял, почему плачет мама. Ивор сам выбрал свою судьбу. Мать Болот была терпелива, но даже она не смогла помочь, когда Палатин Валинский протянул руку к Железному Венцу…
Обижаться не на кого. Он – слуга Края. И если Велга считает, что его место здесь, значит, так надо. Да и разве может он бросить Сурь? Ему верят, за ним идут…
Об Уладе он старался не думать. Теперь она – чужая жена, она – Кейна, поднявшая меч против своей новой семьи. Говорят, над родом Кавада висит давнее проклятие. В каждом поколении брат поднимает меч на брата. Все повторилось: Сварг Огрин поссорился с Велегостом Железное Сердце, а Кейна Улада взбунтовалась против Светлого Войчемира. Это не его война. Тем более, Край не поддержал мятеж. Кто знает, может быть, Вейско уже там, около Валина, чтобы под Кеевым Стягом покарать заносчивых улебов?
Там ему делать нечего. В далекой Ории разберутся без него. Разве что мама… Но ведь она знает, что он жив! Разве вдова Навко Волотича будет рада, если ее сына казнят, как изменника?
Згур заставил себя забыть, не думать. Его дела здесь. Только сейчас он начал понимать, что сделано. Он разбил «рогатых»! Полуденная Сурь свободна – его Сурь! Пусть пока в руках только половина страны! Он молод, и еще все успеет. Как удачно, что он не послал Асмута на смерть! Великий боярин, зачарованный сиянием Венца, будет помогать ему и дальше – до самого Белого Крома. А там – поглядим…
Згур вспомнил Ярчука, такого, каким тот был раньше – лохматого, с густой седоватой бородищей, и грустно усмехнулся. Бедняга «чугастр»! Костяная Девка не ошиблась, им обоим нужно одно и тоже. Теперь, когда Лучев и Полуденная Сурь принадлежат ему, Згуру, новому кнесу придется взять в жены Горяйну. Ему уже намекали, скоро об этом начнут кричать на площадях. Згур покачал головой – жаль Ярчука, да и кнесну жаль! Но любовь и жалость – ничто, когда впереди сверкает Венец…
Згур вздохнул, вновь бросил взгляд на черную недвижную твердь небосклона. В глаза ударил лунный свет. Внезапно показалось, что Серебряный Валадар смеется, хохочет во весь свой мертвый оскал. Неслышный смех ударил в уши, болью прокатился по сердцу. Ты славно все решил, маленький Згури, Згури-Смерть! Ты всегда все решаешь правильно! Те, кто ошибся, уже мертвы, а ты жив и счастлив, и будешь счастлив дальше, еще много лет, тебя будут любить женщины, на твоей голове засверкает Венец, а другие станут умирать за тебя – маленькие живые фигурки на окровавленной, покрытой черной горелой травой, доске!..
Згур закрыл глаза, прижал ладони к лицу, но лунный лик продолжал скалиться, страшный хохот гремел, не смолкая. Згур ткнулся лицом в мягкую пахучую траву и сцепил зубы, чтобы не завыть об бессилия и боли. Хотелось врасти в эту землю, стать ее частью, но холодная твердь отталкивала, не принимала…

…Серый туман скрывал знакомый холм. Бусел исчез, сгинула река. Серая стена окружила его со всех сторон, и даже лицо отца казалось неясным пятном.
– Нам больше не увидеться, Згур…
Туман надвигался, белые клочья плавали перед глазами, и Згуру вспомнилась Черная Река, куда уходили души. Теперь настал черед отца. Как хорошо, что они встретились – пусть и во сне…
– Ты не сможешь больше покидать Ирий? Почему?
Отец покачал головой, и Згуру почудилось, что на плечах молодого сотника не знакомый алый плащ, а старые гнилые лохмотья. Истлела одежда, густой ржавчиной покрылась кольчуга. Згур понял – Навко Месник, Мститель за Край, мертв уже много лет. Он погиб еще там, на страшном поле под Коростенем, безвестным, вместе с тысячами других, вставших под Стяг Седой Велги…
– То, что держало меня здесь, исчезло. И тебе больше не нужны мои советы. Ты стал взрослым, Згур!
Да, все верно. Предатель Ивор мертв, и отец может уйти в светлый Ирий…
– Погоди! – Згур заспешил, шагнул вперед, но туман сгустился, отталкивая, не пуская. – Отец! Говорят, мертвые все знают…
– Все? – послышался негромкий смех, серый туман дрогнул. – Ну что ты, сынок!
Згур упрямо сжал губы. Отец должен знать!
– Скажи, что со мной сделали? Почему я стал таким?
– Каким? – в далеком голосе слышалось удивление. – Ты просто стал взрослым. Ты выиграл первую битву – и свою первую войну…
– Нет! Я вспомнил! В Валине, когда я спал, Ивор привел какого-то чаклуна… кобника. Они что-то сделали со мной! Кобник говорил про печать на сердце…
Печать на сердце… Вот почему слова Ивицы показались знакомыми! «Положи меня, как перстень, на сердце твое…» Перстень на сердце… Оттиск перстня – печать…
Туман сгустился, превратив отца в неясный серый призрак. Холодная мертвая влага коснулась губ, горечью заполнила рот…
– Я хотел спасти тебя, Згур! Просто спасти. Ты мне был нужен, как обручник Улады, но дело зашло слишком далеко. Разве я мог допустить, чтобы ты погиб?
Голос стал другим, и Згур понял: с ним говорит Ивор.
– Печать! – повторил он сквозь зубы. – Твой кобник поставил печать…
– Это только слово. Чаклуны любят скрывать свои дела за красивыми словами. Дело в другом. Ты бы погиб, если б вернулся домой. А ведь ты бы вернулся, правда?
Згур вспомнил холодный морозный день, толпы у высокого крыльца, бледное, неживое лицо Улады.[MI]«Поям в жены дойчу твою…"[MID]
– Да…
– Вернулся бы – и погиб. А ведь ты умен, молод, хочешь жить. Значит, есть нечто сильнее этого! Сильнее желания жить! Муравьи не могут покинуть муравейник, Згур! Они умирают, оставшись в одиночестве. Человек не лучше муравья. Особенно тот, кто с детства привык жить в стае…
…Вспомнился давний разговор с Ярчуком. Да, люди живут в своей стае. Венет еще удивлялся…
– Когда человек покидает свою землю, его настигает болезнь. Ее называют Безумие Чужбины. Человек еще жив, но уже не может быть прежним. Солнце чужбины не греет, Згур!..
Да, чужое солнце не греет. Вспомнился бедняга-Ярчук. Только смерть могла помешать венету вернуться в родную Сурь…
– Ты бы погиб в чужой земле. Просто не смог бы вовремя выхватить меч или улыбнуться врагу. Безумие Чужбины мутит разум, и человек становится беззащитнее муравья. Кобник запечатал твое сердце, чтобы не пустить болезнь. И ты смог остаться самим собой – остаться свободным. Свободный человек думает о главном – о себе самом. Он редко ошибается, потому что душа его спокойна. Ему незачем думать о других, они для него – чужие. И ты выжил, думая о себе. Теперь ты свободен…
– Как ты? – не выдержал Згур.
– Да, как я…
Голос вновь стал другим – с ним говорил отец.
– Я был свободен, Згур, когда взял оружие и пошел за Велгой. И я умер свободным. Ивор… Он тоже стал свободным, но эта свобода – другая. Он сам запечатал свое сердце…
– Что же мне делать? Отец, скажи! Что мне теперь делать?
Ответа не было. Туман стал плотным, словно вода в Черной Реке, перед глазами закружили темные тени… И вдруг все исчезло. Перед глазами было поле – огромное, бескрайнее – поле Смерти. Тысячи людей лежали среди окровавленной высокой травы. Воронье кружило над трупами, вдали слышался волчий вой. Это уже было – только что, у Двух Холмов, было и раньше, на Четырех Полях. Но Згур знал, что видит совсем иное. Там, вдали, Коростень. Здесь – те, кто не побоялся выйти против сполотских клинков. Вольные люди, оставшиеся свободными даже в смерти.
Отец лежал совсем рядом, сжимая в застывшей руке окровавленный клевец. Лицо молодого сотника было спокойно. Ему не нужна была проклятая печать на молодом горячем сердце. Он выбрал свободу – но не ту, что через много лет погубит всесильного Ивора. И вдруг Згуру показалось, что он видит себя, убитого в давние годы за самое святое – свободу родной земли и свободу той, что любил больше жизни. Разве он поступил бы иначе? Разве он смог бы думать о чем-то другом?
Згур понял – он знает ответ.

Тризну справляли на третью ночь. Только под вечер насыпали последний курган – седьмой. Могилы растянулись по всей долине, между двумя холмами, на которых бойцы встретили смерть.
Все эти дни Згур вместе с остальными копал глубокие ямы и помогал опускать туда холодные, недвижные тела. Рядом с погибшими клали их оружие, а сверху, на укрепленную камнями насыпь, бросали скандские секиры и рогатые шлемы. Врагов не хоронили – не хватало сил. Пусть боги скандов вместе с окрестным зверьем позаботятся о тех, кто принес на Сурь огонь и смерть!
Пора было уходить. Над Двумя Холмами стоял тяжелый дух сотен гниющих тел. Даже в лагере становилось трудно дышать. Наутро предстоял поход, но сейчас уцелевшие спали – усталые, обессилевшие от страшных дней бесконечного прощания с погибшими друзьями…
Згур нашел Ярчука возле одного из костров. Венет был не один. Рядом с ним сидела кнесна. Они о чем-то говорили – тихо, еле слышно. Лицо Горяйны тонуло в черной тени, венет хмурился, глядел в сторону.
Увидев его, оба встали. Згур улыбнулся, привычно взмахнул рукой:
– Хайра! Я вас искал. Надо поговорить.
Лицо Горяйны казалось высеченным из холодного камня:
– Исполать, кнес…
Ярчук что-то буркнул под нос, неловко поклонился. Згур вновь усмехнулся. Его уже не раз называли так. Для тех, кто победил у Двух Холмов, вопрос о Венце был ясен. Как и для него самого. Значит, пора решать…
– Война кончается, когда похоронен последний боец, кнесна. Сегодня она кончилась…
Горяйна задумалась, кивнула:
– Да, кнес Згур Иворович. Война кончилась…
Згур помолчал. Хотелось сказать все сразу, но с чего начать? Да, война кончилась…
– Чтобы отбить Белый Кром, понадобится еще несколько лет. Полуденная Сурь должна заключить мир с Хальгом Олавсоном. Надо залечить раны, собрать новое войско – настоящее, большое…
Кнесна вновь кивнула:
– Ты прав, кнес. Но об этом мы поговорим с тобой в Лучеве…
Згур вздохнул. Бедная женщина! Можно только представить, о чем они говорили с венетом! Не иначе, прощались.
– Нет, поговорим сейчас. Ты наградишь «катакитов» и предложишь тем, кто хочет, поселиться здесь. Их немного, но они сумеют подготовить новых бойцов…
Кажется все сказано… Нет, не все!
– Следи за Асмутом. Он будет тебе нужен, но если посмотрит в сторону – бей без жалости. И не верь Хальгу. Он мастер говорить сладкие речи. И еще… Вели узнать, кто оговорил боярина Вертя. Узнай – и накажи. Пусть это даже будут боги… И еще у меня к тебе просьба… У Асмута есть родственница, ее зовут Ивица. Помоги ей, если станет нужно!
– Погоди! – кнесна подалась вперед, глаза ожили, удивленно блеснули:
– Почему ты говоришь это мне, Згур Иворович? Теперь это – и твоя забота!
– Нет…
Згур поднял глаза к темному, затянутому тучами небу. Где-то там, за облаками – Серебряный Валадар. Но в эту ночь ему не придется скалиться.
– Я заключил договор, кнесна Горяйна. Я обещал спасти Лучев и разбить скандов. Договор выполнен – и я уезжаю. Ты справишься сама. А если понадобится человек, с которым захочешь разделить Венец, то ты его найдешь. Думаю, искать долго не придется.
Горяйна растерянно переглянулась с венетом. Ярчук привычно дотронулся до подбородка, отдернул руку… Згур невольно хмыкнул – прощай, косички! Эх, борода предорогая!
– Боярин! – венет первым пришел в себя. – Куда ж тебе уезжать-то? Не можна! Большой боярин велел…
– Отец погиб, – Згур отвернулся, стараясь говорить спокойно. – Моя девушка в беде. Чего еще мне ждать?
У костра повисло молчание – тяжелое, немое. Наконец, Ярчук тяжело вздохнул:
– Отож… Доведется и мне с тобой… Звиняй, кнесна!
Згур покачал головой:
– Не доведется! Ты – дома. Я тоже хочу домой. У каждого – своя судьба.
– Тогда возьми войско! – Горяйна подошла ближе, маленькая ладонь коснулась его руки. – Я дам тебе серебра!..
– Нет, кнесна. Мне не с кем там воевать…
Згур знал, что говорит неправду. «Катакиты» пригодились бы, чтобы защитить Валин. Но вести чужое войско в Орию он не имел права. Если будет война – то это его война.
И вновь молчание. Ярчук хмурился, наконец, мотнул головой:
– Негоже, боярин! Ой, негоже… Хочь веревками тебя вяжи!
Горяйна улыбнулась – впервые за весь разговор:
– Тебя ведь не удержат веревки, Згур Иворович?
Веревки? Згур усмехнулся в ответ:
– Я вольна людь, кнесна! Не роб!
– Возьми! На шлем повяжешь!
Рука протянула платок. Згур поклонился, тронул губами холодные пальцы.
– Погоди!
Ее руки легли на плечи, губы коснулись губ.
– Спасибо, риттер! За все – спасибо! Да пребудут с тобой боги…
– Боги! – Ярчук отвернулся, засопел. – Боги – оно конечно. Да сотни три воев вернее будет!
Згур обнял венета, хлопнул по плечу:
– Двейчи не вмирати! Не пропаду!
Уходя, он не выдержал – оглянулся. Маленькая рука Горяйны сжимала широкую лапищу венета. Кажется, эти двое уже нашли свою судьбу. Оставался пустяк – встретить свою. Встретить – и не побояться взглянуть в глаза. Он успеет. Должен успеть…

Занавес

От трухлявого дерева несло гнилью, под ногами хлюпала затхлая вода. Згур брезгливо поморщился, провел пальцем по неровной деревянной обшивке. Ну и мерзость! В этаком месте – и умирать!
Но умирать придется завтра. Неведомо где – то ли на Червоной площади, среди орущей толпы, то ли здесь, в глухом подвале. Разницы никакой, разве что не хотелось проводить последнюю ночь среди сырости и гнили. Одно слово – Савмат!
Яма называлась «поруб». Ее выкопали прямо в подвале Кеевых Палат, накрыли старой рассохшейся крышкой и бросили вниз румский кувшин с надтреснутым горлом. В кувшине оказалась вода, такая же затхлая, как и все остальное. Згур пить не стал. Может, перед казнью поднесут братину. Говорят, положено…
Он поглядел наверх – и ничего не увидел. Темно! Окон в подвале нет, на дворе ночь, и сквозь щели не заметить ни единого лучика. Это немного удивляло. Там, наверху, стража. С чего ей в потемках куковать? Впрочем, Згура это уже не интересовало. Как и все остальное.
В последний раз в душе что-то проснулось, когда ему не позволили увидеться с Уладой. Згур даже не знал, где она сейчас – в Валине, или здесь, в Савмате. Он мог лишь молить богов, чтобы ей не достался такой же поруб. Не звери же они тут! Тем более, он уже осужден, а Кейне Уладе суд только предстоит. Он – изменник, она – мятежница. Неизвестно, что хуже.
Во встрече ему отказали. Бывшему сотнику Вейска Края, а ныне смертнику, не полагалось ничего – кроме последней ночи в порубе, кувшина с затхлой водой и плахи на следующее утро. Даже плаха была милостью. Изменников вешают, но на суде вспомнили о Кеевой Гривне. Потомственный дедич имел право на плаху…
Згур поскреб пальцем по трухлявому дереву, чуть потянул – и бревно легко поддалось. Он невольно усмехнулся. Тоже мне, сторожа! По этакому бревну и наверх влезть можно, ежели к стене прислонить, да ухватиться руками за край люка. Интересно, сама эта рухлядь отстала, или какой-то давний сиделец постарался?
Теперь, в эту последнюю ночь, Згур был даже рад, что так и не смог повидать Уладу. О чем говорить, чем хвалиться? Он опять опоздал, теперь уже – навсегда.
…Валин сдался Кею Велегосту за день то того, как Згур прискакал к Лехитским воротам. Приступа не было. Испуганные дедичи поспешили впустить в город страшного Кея Железное Сердце. Откупились легко – головой Кейны Улады, дочери бывшего наместника, которого уже никто не называл Великим Палатином.
Згур даже не сумел узнать, кто и почему толкнул валинцев на этот безумный мятеж. Обида ли Улады, страх перед переменами – или шустрые шептуны с чужеземным серебром. Толкнули на верную гибель – «коловраты» и лехитские гурсары предпочли стать под знамена Велегоста. А остальным хватило и дня осады…
Згур вновь поглядел наверх. Все-таки странно! Заснула стража, что ли? Ну и порядки здесь, в Кеевом Детинце!
Ему не повезло дважды. Первый раз, когда он опоздал, и второй, когда сполотский дозор привел подозрительного волотича к старшому. Тысячник Рух сразу узнал обручника Улады. От намыленной веревки спасло то, что Згура узнали и другие. Альбир Кеевой Гривны имел право на суд Светлого…
Вспомнилось незнакомое лицо – недвижное, с красивыми, но странно пустыми глазами. Он не узнал Велегоста. Исчезли страшные шрамы, разгладилась кожа, выпрямилась перебитая переносица. Кей Железное Сердце стал другим, и этот другой человек мертвым холодным голосом зачитал приговор бывшему сотнику Згуру, виновному дважды – в измене и в преступном намерении примкнуть к мятежу. Об этом на суде он сказал сам – врать было противно. Он спешил, чтобы помочь Уладе – и готов ответить за это.
Згур вновь вспомнил Кея, каким он был год назад. Почему-то подумалось, что тот, прежний, со страшной маской вместо лица, не решился бы судить своего обручника. Странное чудо свершилось с тем, кого называли Железное Сердце! Впрочем, и это уже не удивляло.

Згур улыбнулся. Странно, только теперь, в сыром порубе, он ощутил, наконец, покой. Он сделал, что должен. А не вышло – что ж. Победа и поражение – судьба воина. Он победил у Двух Холмов – и проиграл здесь. Так тому и быть. Вот только Улада… Узнать бы, что с ней все в порядке! Не посмеют же они казнить Кейну!
Наверху было по-прежнему тихо. Згур с трудом удержался от того, чтобы не попытаться подняться к люку, не выглянуть наружу. Что толку? Даже если болваны-стражники спят, куда ему бежать? В Коростене он тоже вне закона. Велга не станет заступаться за ослушника, самовольно покинувшего Вейско. Идти некуда – и незачем…
Почему-то представилось, как наверху гремят шаги, как отлетает в сторону люк, и в свете факелов он видит суровые лица «катакитов». Как бы сказал Сажа? «Комита! Комита! Мы здеся!» А Гусак непременно прибавил бы свое «совершен-понятно». Но ни Сажи, ни Гусака уже нет, нет и Чудика, и десятков других, поверивших незнакомцу с единорогом на клинке. А у тех, кто остался там, в далекой Сури, своя судьба – и у кнесны, и у венета, и у рыжей Ивицы. Они разберутся без него. Жаль, если он так и не узнает, что ждет Уладу…
Вдалеке что-то заскрипело, и тут же послышались шаги – гулкие, тяжелые. Згур прислушался – двое. Один – тот, что гремит сапогами, и второй, ступающий легко, почти неслышно. Не иначе, старшой с десятником заглянули. Ну, будет сейчас соням!
Шаги прогремели совсем близко, послышалось сопение, и вдруг заскрипел люк. Чьи-то сильные руки одним рывком сбросили крышку. Сопение стало громче…
– Эй, изменщик! Не убег?
Кто-то склонился над люком. Голос почему-то показался знакомым – басистый, густой. Не голос – рык.
Отвечать не хотелось. Згур отвернулся…
– Не убег, спрашиваю?
– А ты б веревку кинул! – не утерпел Згур.
– Веревку? – в густом рыке теперь звучало возмущение. – Слышь, Ужик? Веревку ему! Ну, карань, и молодежь пошла! Ты чего, бревно не углядел? Встал, подтянулся…
От неожиданности Згур замер. Смеется, что ли, этот басистый? Но ведь, действительно, и бревно сломано, и стражи чего-то не слыхать.
– Я же тебе говорил, Зайча, – вступил в разговор другой, тот, кого назвали Ужиком. – Он не станет бежать…
Згуру показалось, что он видит сон. Точнее, слышит – разглядывать в черной тьме было нечего. Зайча?! Он знал только одного Зайчу – того, про которого песни складывали. Страшный Зайчище-альбирище, что одной рукой дюжину волотичей валил…
– Говорил… – страшный Зайчище был явно недоволен. – Возись теперь… Эй ты, бунтарь, лови веревку!
Что-то тяжелое ударило по голове. Еще не веря, Згур схватился руками за прочную пеньку.
– Держись! Да покрепче! Ну, молодежь, ничего сами не могут!
Еще ничего не понимая, Згур вцепился в веревку. Мать Болот, да что же это? Зайча Сполот пришел на помощь сыну Навко Волотича, того, с кем когда-то насмерть бился, а потом побратался…
Рывок был страшен. Згур только успел вдохнуть поглубже – а ноги уже коснулись земли. Огромная ручища тут же схватила за ворот, тряхнула:
– Хорош, бунтарь! Зубы не болят?
– Нет…
Згур совсем растерялся. Зайча из песни, теперь – зубы…
Послышался тяжелый вздох:
– А у меня, вот, болели. Застудил… До сих пор к непогоде ноют. Ладно, держи!
В грудь ткнулось что-то твердое. Згур нащупал знакомый крыж… Меч! Его меч! Тут же на плечи лег тяжелый плащ. Вновь послышалось сопение – на этот раз за ухом.
– Ну чего, пойдем! Как они, Ужик, не проснутся?
– Еще чего! Ты же меня знаешь.
Они? Не стражники ли? То-то кметов не видать! И тут Згур наконец очнулся. Это не песня, не давняя старина…
– Погодите! Я не должен уходить. Я…
Рычание сменилось стоном, словно у страшного Зайчи вновь заболели зубы:
– Ну ты смотри, Ужик! Ну, обнаглели бунтари! Сначала из поруба тащи, потом бежать уговаривай…
– А ты ему по шее дай, – ответствовал невидимый в темноте Ужик.
Огромная ладонь легла на плечи, скользнула по загривку.
– Нельзя. Помрет еще! Хилые они теперь пошли! Ладно, пора!
Згур хотел объясниться, но не пришлось. Могучая лапища схватила его за ворот и потянула вперед. Згур еле успевал переступать ногами.
– Все-то вы, волотичи, бунтари! – гремело над ухом. – Все бы вам беспорядки наводить! А потом чего? Девки по нему плачут, мать убивается…
– И правильно! – послышалось сбоку. – Нечего, Зайча, душегубствовать! Забыл, как сам в порубе сидел?
– Я-то не забыл… А он чего? Говорят – нельзя, значит нельзя! Вот, карань, чему этих сопляков учат?
Згур сам не понял, как оказался в коридоре. Здесь было светлее. Первым делом он заметил черный плащ. Тот, кого называли Ужиком, был невысоким, узкоплечим – и седым, как лунь. Как только хватка разжалась, Згур поспешил обернуться. Зайча был огромен – как и полагалось Зайче. Просторная рубаха облегала могучие плечи, светлая борода грозно топорщилась.
– И чего теперь? – раздумчиво поинтересовался он. – Куда его лучше?
– Ко мне! – Ужик хохотнул. – Я его в лягушку превращу!
– Ты слышал? – Зайча резко повернулся к Згуру. – Это кто же из нас душегуб-то? Ты, Ужик, шутки не шути! Ты мне простыми словами отвечай!
– Во двор, – негромко проговорил седой. – Я привязал коня за воротами…
– Постойте! – Згур растерянно оглянулся, все еще не веря. – Кто вы?..
– Пошли, пошли! – страшный Зайча вновь взял его за ворот, толкнул в спину. – Возись тут с вами, с бунтарями!
Похоже, Зайчище-альбирище и впрямь не жаловал бунтарей. Згура то и дело подталкивали в спину, слышалось грозное сопение. Несмотря на невероятность происходящего, Згур все же успел заметить стражников, мирно спящих прямо у дверей. Похоже, таинственный Ужик и впрямь был мастер на подобные дела. На миг из самого дальнего закоулка выглянул страх – и снова сгинул. Чего уж тут бояться?
На заднем дворе тоже спали – и стражники, и селяне, заехавшие по всякой надобности в Детинец. Ворота были полуоткрыты, возле них недвижно застыл черный, словно смоль, конь…
– Иди, иди! – сильный толчок бросил Згура вперед, он с трудом устоял на ногах, обернулся…
Зайчище-альбирище хмуро взирал на «бунтаря», скрестив на груди огромные ручищи. Внезапно Згуру почудилось, что он уже встречался с грозным сполотом. Не в ночной полутьме, а при ярком свете факелов, в Большой Гриднице…
– Чего смотришь, изменщик?
Згур почувствовал, как немеют руки. Мать Болот, вот почему голос страшного Зайчи сразу показался таким знакомым!
– Светлый!
– Светлый, темный!.. – Кей Войчемир рыкнул, мотнул головой. – Только и заботы мне – вытаскивать вас, бунтарей, из поруба! Садись на коня, да проваливай!
Вот как? Згур сцепил зубы, усмехнулся:
– Не хочу!
– Ах ты! – Зайчище шагнул ближе, грозно расправляя широкие плечи:
– Еще и спорить решил, бунтарь! Ты чего, еще не понял? Я тебя, сотник, даже помиловать права не имею! По закону как? Миловать можно простого кмета, а ежели старшой волю мою нарушить посмеет!.. Урс, да скажи ты ему!
И тут Згур понял, кто такой этот узкоплечий с седой головой. И впервые стало страшно – по-настоящему, до холода в костях. Патар Урс, Отец Рахманов, чье имя боялись даже произносить вслух…
– Уезжай, Згур! – голос седого прозвучал тихо и как-то устало. – Возвращайся в Лучев. Здесь и без тебя плохо…
В Лучев? Згур даже не удивился, откуда Патар знает о Лучеве. Говорят, Отец Рахаманов знает все. Значит, опять бежать? Снова чужбина? Нет!
– Светлый! Патар! Я… Я не хочу уезжать! Если я виноват…
– Виноват?! – рыкнул Войчемир. – Еще как виноват! Ишь, бунтарь! Ну ты глянь, Ужик, что за дети пошли! И в кого это только? Моя-то старшая чего удумала? Денор, понимаешь, запалить! Да виданное ли дело – реки огнем жечь?
Ужик даже не соизволил повернуться. Худые плечи чуть дрогнули:
– А чего ты хотел? Я пытался отговорить – не вышло. А потом решил – правильно! Чем вас еще пронять? Не навоевались, потомки Кавада?
– Пронять! – возмутился Войчемир. – Знаю тебя! Не послушались – ты бы и землю с места сдвинул?
Згуру стало не по себе. Они что – боги? Да и боги не смеют сотворить такое!
– А я уже собирался, – равнодушно бросил Ужик. – Когда твой старший войска к Денору подвел. А ты тоже хорош! Куда смотрел?
– Я-то хорош, – Войчемир вздохнул, почесал затылок. – Вот карань! Теперь еще с дочкой мириться! С женой. И со старшим…
– Помиришься!
– Помирюсь…
Светлый вновь тяжело вздохнул, повернулся к Згуру:
– Вот чего, сынок! Наворотил ты делов – под самую завязку. Поэтому я тебя это, ну…
– Съем… – подсказал Ужик.
– А иди ты! – Войчемир огорченно махнул рукой. – В общем, я тебя прошу – уезжай покуда…
Згур покачал головой:
– Не уеду, Светлый! Я был обручником твоего сына. Если ты винишь его – накажи и меня.
– Чего? – Войчемир явно оторопел. – Да кто же его наказывал, Велегоста-то? Хорош, воевода! Его сотника – под суд, а он… Говорю, не хочешь судить, начальство над войском сдавай, как и положено. Так ведь не захотел! Да и не обручник ты ему. Сам знаешь – свадьбу я запретил, а без ведома моего…
Все верно! Светлый волен в своих сыновьях. Но если так… Згур взглянул Войчемиру в лицо, усмехнулся:
– Ты знаешь, обычай, Светлый. Если твой сын отказался, мужем Улады становится обручник.
Он ждал возражений, гнева, но Войчемир только вздохнул – тяжко, невесело.
– Патар! – Згур повернулся к седому. – Подтверди! Такой обычай есть!
Урс переглянулся с Войчемиром, пожал узкими плечами:
– Такой обычай действительно есть… Уезжай, Згур!
– Уезжать? – Згур улыбнулся, чувствуя, как легче становится на душе. – Я уеду вместе с Уладой! С моей женой!
– Женой? – голос Светлого прозвучал как-то странно. – Ты, сотник, вот чего…
– Она – моя жена! – упрямо повторил Згур. – Я хочу…
– Жена? – в голосе Патара теперь звенел лед. – Так что же ты бросил ее, парень?
– Я? – Згур растерялся. – Я ее не бросил! Я… Я вернулся!..
Повисло молчание – тяжелое, густое. Оно длилось невыносимо долго, целую вечность. Наконец Урс покачал головой:
– Ты опоздал, сотник! Улады больше нет…
Темнота сгустилась, оделась глухим камнем, рухнула, сбивая с ног, вбивая в теплую сухую землю.
– Две недели назад дочь бывшего Великого Палатина казнена в Валине. Так решил Кей Велегост…
Слова доносились глухо, словно из неведомой дали. Кей Велегост имел тамгу Светлого, дающую власть над жизнью и смертью. Железное Сердце осудил мятежницу.
…Перед глазами встало холодное заледенелое поле, черные тела на окровавленном истоптанном снегу – и высокий широкоплечий парень со страшной личиной вместо лица. «Всех! Всех, кто выше тележной чеки!..»
Згур поднял глаза к темному, затянутому тучами, небу. Хотелось завыть – отчаянно, как воет смертельно раненый пес, но горло стянуло болью. Он бросил ее… Он воевал, одерживал победы, правил. Ему было хорошо. Проклятое сердце билось ровно…
– Убейте…
Слово выговорилось с трудом. Згур вдохнул воздух, пытаясь справиться с нахлынувшей болью:
– Убейте меня! Убейте! Я вас прошу! Я не хочу жить! Убейте! Убейте!
Он упал на колени, ткнулся лицом в пахнущую пылью траву.
– Убейте! Я не должен жить! Не имею права! Я вас прошу…

Он молил о смерти, как не молил еще ни о чем за свою короткую жизнь. Но Смерть медлила…

1997-1998 гг.